Помоги проекту - поделись книгой:
— О, я пытаюсь, я все время пытаюсь, Нино. Однако Вирджиния — это все, что у меня есть. Мать ее умерла, как вы знаете. Ни одного родственника у нас не осталось ни с какой стороны. Во всяком случае, мы не знаем, чтобы у пас была какая-то родня.
— Бедный, бедный! Сердце мое просто разрывается от твоих слов. Ну что же, как говорится в таких случаях, ты не потеряешь дочери, а приобретешь еще и сына.
— Как это верно! — кивнул Уайт. — Ладно, Нино, я обещаю сделать все возможное. А что касается тех улик против меня…
— Что будет с ними?
— Да так, ничего…
— Я хозяин своему слову, — сказал Импортуна. — Вы что, сомневаетесь в моем честном слове?
— Разумеется, нет…
— И вы останетесь на вашем посту управляющего и вице-президента. Приведете в порядок дела, а я, может быть, даже повышу вам оклад, дам вам акции. Но должен раз и навсегда предупредить вас.
— О чем, Нино?
— Все махинации вы прекратите раз и навсегда. Capita?
— Конечно. Разумеется.
— И никаких фокусов с бухгалтерскими книгами. Герц будет присматривать за вами.
— Нино, я обещаю…
— И не вздумайте предлагать Герцу взятки, чтобы он направлял мне ложные донесения — кому-нибудь я поручу наблюдать за вами обоими. Если бы речь шла только о вас, я бы и пальцем не шевельнул, чтобы уберечь вас от тюрьмы. Но вы — отец моей будущей жены. Это обязывает. Извините.
Он взял трубку зазвонившего телефона.
— Слушаю, Питер.
— Мистер Е. только что вернулся из Австралии.
— Мистер Е.? Он уже пришел?
— Он ждет.
— Ладно, Питер. Я сейчас приму его.
Импортуна сделал красноречивый жест, давая Уайту понять, что разговор окончен. Он ничуть не стеснялся своей уродливой руки, на которой было всего четыре пальца: указательный и средний срослись, как сиамские близнецы.
Нрав Импортуны был весьма покладистым.
— Чао, suocero, — мягко сказал он на прощание.
Я спрашиваю себя, почему до сих пор не брошу эту писанину. Все это бессвязное описание сумбура моих чувств — надежд, разочарований, страха, радости… Неужели это доставляет мне удовольствие? Видимо, у меня в жизни их слишком мало — удовольствий. Откуда это неудержимое желание изливать свои чувства на бумаге? Описывать радости в надежде еще раз испытать их? Но ведь я пишу и о плохом в своей жизни? Порой я думаю, что не стоит так рисковать. Если Н. когда-нибудь найдет тебя, дневник… И что он тогда сможет сделать?
Многое.
И сделает, не задумываясь. Причем не только папе.
Смотри правде в глаза, Вирджиния. Ты всецело у него в руках.
Итак, что у меня на душе… Сегодня был проклятый день! Отвратительный! Каждое утро я просыпаюсь с надеждой в душе, потом она так удивительно сменяется страхом, а потом снова приходят мечты, такие сладкие… О, когда же ты перестанешь так увлекаться, как наивная девочка! В твои-то двадцать пять! И замужем!
А ведь это так. Я увлеклась и готова была на все, лишь бы остаться наедине с П. Я так и не решилась поднять на него глаза в присутствии этого противного Крампа, который все время следит за мной, не сводит с меня своих рыбьих глаз, а его рыбий ротик произносит «мадам» так, словно хочет меня обслюнявить.
Вдобавок эта старая Эдитта со своим малиновым носом. Я могла бы поклясться, что она так и встала в охотничью стойку, когда Питер и я сегодня утром случайно встретились в холле перед моей гардеробной. Или это все мне только кажется, потому что я чувствую, что виновата. Бояться служанки, которая и на родном-то языке не способна сказать что-то вразумительное!
Нет, я просто с ума сойду. Бедняжка схватила грипп, и ей впервые пришлось позволить мне самой принять ванну и раздеться на ночь. Я еле убедила Эдитту, что способна на это, и она может не присматривать за мной. Не пойму, почему Нино так настаивает, чтобы она раболепно прислуживала мне, словно я какая-нибудь султанша. Если уж на то пошло, то султан здесь — он, а я просто должна создавать его имидж — принимать гостей, изображать хозяйку дома, когда приходят его друзья, подчиненные и деловые партнеры. Я — просто украшение, этакая шикарная пятизвездочная экономка — так меня и в самом деле зовет П. (Разумеется, в отсутствие Н.)
Но вот, наконец, сегодня я избавлена от этой опеки. Пришлось долго уверять Эдитту, что сеньор никогда, никогда не узнает об этом. Как знать, может в будущем мы с Эдиттой сумеем найти общий язык и договориться. Нет, это было бы слишком хорошо. Она так сильно боится Нино, что на нее сразу нападает медвежья болезнь, стоит ему сурово взглянуть на нее. Бедная Эдитта!
Нет, это я бедная и несчастная. Какой сегодня был ужасный день, повторю еще раз. Крышей моей, как говорят шпионы (впрочем, может, я что-то и путаю, надо будет спросить у Питера, он знает все!), — в общем, алиби и предлогом у меня сегодня была поездка за покупками к рождеству. Я хотела таким образом уйти из-под надзора Крампа и Эдитты с ее собачьим чутьем, чтобы окунуться в благословенную грязь Пятой авеню. И пусть Н. за тысячи миль отсюда, в Западном Берлине, или в Белграде, или в Афинах, или еще где продолжает себе строить планы, как ему заработать все больше миллионов. Сколько, сказали вчера Джулио и Марко, стоит сейчас концерн? Кажется, чуть ли не полмиллиарда долларов. Даже невозможно представить себе такую сумму. Он на целый день задержался там, на другой стороне Атлантики — и вот у меня был целый день свободы, чтобы провести его вместе с Питером! Да, я была даже безрассудной сегодня — и сейчас тоже, когда пишу полностью его имя.
О, Питер, любимый мой…
Мы наверняка вели себя безрассудно, просто отчаянно. К счастью, пронесло. По крайней мере, я надеюсь на это. Не знаю, как все кончится… Вдруг все раскроется, и Питер… Я не знаю. Разве можно знать, откуда придет беда? Кто может знать, откуда она подкрадется, когда и почему? Может, я уже схожу с ума? Питер говорит, что жизнь в Нью-Йорке — непрерывная игра в русскую рулетку, и к ней либо привыкаешь, либо сходишь с ума. Но если привыкаешь, то уже не можешь без нее, без постоянной угрозы смерти, и рискуешь, рискуешь, хотя далекодалеко в глубине души все время живет просто неописуемый страх.
Убийца, затаившийся в темноте с ножом, вызывал бы у меня значительно меньший ужас, чем постоянная жизнь во власти такого демона, как Н.
Какая пугающая мысль… Тысячи раз я просыпалась утром, страстно надеясь, что мое замужество окажется сном — и убеждалась, что это правда.
Я знаю — тот, кто услышал бы, что я говорю так о Н., испугался бы за мой рассудок. В своем ли ты уме, милочка, ведь это самый доброжелательный, самый щедрый — и самый богатый — человек на четырех континентах! И он восхищается тобой, любит тебя страстно. Это Н.-то меня любит страстно? Любит… Знали бы они, что значит для него это слово. И что это значит для женщины, когда целых четыре года она…
Милый мой дневник, мне надо выпить.
Вот уже лучше.
Уже поздно, а я так и не приступила еще к описанию событий сегодняшнего дня. Ну И ЧТО? Кто меня гонит? И вообще, кому это интересно? Прости меня еще раз, дневник, но я, пожалуй, приму еще порцию.
У тебя есть все, чего только может пожелать женщина. Так говорят те, кто завидует мне. О-ля-ля, не пожелала бы я вам оказаться на месте этой женщины… Вот, а бутылку можно оставить и под рукой. Бренди-тренди. Что-то не могу придумать другую рифму.
Иногда мне кажется, что Нино похож на Савонаролу. Я как-то видела портрет этого славного старого патера из Феррары. Бьюсь об заклад, в профиль они похожи.
Нино в самом деле напоминает собой отвратительный, очень злой шарж на Федерико Феллини. И я прикована к этому стареющему Феллини, которому достаточно взмахнуть руками — жирными, потными — чтобы создать множество иллюзий. Руками, на которых девять пальцев… Как противно…
Может, это неблагородно с моей стороны. Я — действительно безжалостная. Ведь Нино так же неповинен в своем уродстве, как Минотавр. Или Квазимодо. Впрочем, я не испытывала бы никакого отвращения к человеку с заячьей губой — пусть бы он даже пытался поцеловать меня. Ну и что! Ради бога! Но вот при виде этих сросшихся пальцев, которые шевелятся, я испытываю приступ дурноты. А когда он касается меня ими…
А взять его идиотские суеверия! Просто немыслимо. Ну, можно ли представить себе магната, одного из воротил бизнеса, действительно крупную величину на Уолл-Стрит и на бирже, который вдруг решает отбросить две последние буквы своей фамилии, да еще и закрепить это официальным документом — только по той причине, что фамилия, которую он носит от рождения, не согласуется с его счастливым числом. Настолько он верит в счастливые числа! Какая чушь! Даже Марко, который привязан к Нино, будто мальчишка, не смог простить ему этого, хотя и мужественно пытался. Поведение Марко и Джу-лио в этой истории с фамилией — едва ли не единственное, чем они мне симпатичны. Эдитта рассказывала мне, как на них давил Нино, старший брат. Хотел, чтобы они тоже отказались от последнего слога в фамилии Импортунато. Но они так и не пошли на это.
Нынче вечером я, кажется, то и дело отклоняюсь от темы. Никакой дисциплины. Смешно. Может, тебе не дают покоя лавры Эмили Дикинсон? Хочешь стать королевой дневникового жанра? В двадцатом-то веке? Интересно, что в таком случае перевесит — любовь к изящной словесности или третья часть полумиллиарда долларов, положенная единственной наследнице Нино? Не говоря уж о моих обязательствах перед отцом, который не смог держать руки подальше от чужих денег и загнал меня в это безвыходное положение. О, папа, если бы я не любила тебя так, черт меня подери, я бы бросила тебя там, где тебе, собственно, и место. И ты попрощался бы со мной, обаятельно улыбнулся бы и поцеловал в щечку…
Мы с Питером то и дело спорим, где назначить свидание. Почему-то это кажется нам жизненно важным. Ему точно так же тошно, как и мне, только он винит во всем не себя самого, а Нино.
Вот и в этот раз он снова был в том настроении, в которое впадал часто — то и дело грозился «рассчитаться с проклятым Нино». На этот раз он заявил, что поднимется с громкоговорителем на крышу самого высокого отеля в городе и объявит о нашей любви, ниспосланной нам свыше, всем и каждому, включая репортеров. Я пишу об этом, чтобы было понятно, почему он настаивал на нашем визите в «Павильон» или в «Двадцать один» или еще какой-нибудь совершенно немыслимый ресторан, где бывает весь свет. Я решительно отказывалась, потому что знала — в таких местах есть своя тайная моментальная связь, и уже через два часа весть о нашем появлении здесь настигла бы Нино где-нибудь в Аддис-Аббебе или где он там еще находится. В ответ на эти мои доводы Питер только говорил: «Ну и пусть! Чем скорее он узнает, тем лучше». Он такой отчаянный, просто безрассудный. Рискует головой.
В конце концов мы пришли к компромиссу. Я согласилась пойти в ресторан, но выбрала один малоизвестный и старомодный, куда меня однажды брал с собой папа. Вероятность встретить там кого-нибудь из знакомых была просто ничтожна. Зато кормили значительно лучше, чем во многих роскошных местах, где в счет вам занесут даже взгляд, брошенный вашим приятелем в глубокий вырез платья девицы, которая продает сигареты между столиками.
Не знаю, но первое появление с Питером на публике отчего-то ужасно угнетало меня. Я, разумеется, была не в лучшей форме. Во-первых, я сама не могла понять, почему решила выбрать платье от Поццуоли. Я ненавидела его, потому что выглядела в нем так, словно скрываю беременность. Нет, в самом деле, такие платья идут только тем, кто уже на девятом месяце или у кого слоновьи бедра. К тому же на пальто с большим воротником из русской рыси — самом скромном из того, что позволил мне купить мой щедрый супруг — спереди красовалось отвратительное пятно. Чтобы не демонстрировать его всем, мне приходилось ходить нараспашку, из-за чего опять-таки всем открывалось ненавистное платье. Это была просто катастрофа.
Во-вторых, от страха, что нас, несмотря на все наши предосторожности, все-таки увидит и узнает кто-нибудь из знакомых, у меня все время были просто ватные ноги.
В-третьих, Питер снова принялся приставать ко мне с разговорами о разводе, вместо того, чтобы почувствовать мое состояние и помочь, поддерживая ненавязчивый застольный разговор. Как будто я сама не хотела развестись с Нино, и меня надо было убеждать в этом!
— Питер, к чему снова начинать эту волынку? — сказала я, стараясь сохранять выдержку. — Ты же знаешь, что это невозможно. Будь добр, закажи глинтвейн, пожалуйста.
— Глинтвейн? В этой гнусной дыре, которую ты выбрала? — сказал Питер и усмехнулся. — Да они и не поймут, о чем ты просишь, милочка моя. Давай-ка лучше закажем пива, это они знают. А вообще говоря, на свете нет ничего невозможного, в том числе и развод. Просто должен быть какой-то выход, его только надо найти.
— Я замерзла и хочу выпить чего-нибудь горячего, — ответила я. — Не пытайся быть циничным, это тебе не идет. Повторяю, это невозможно. Я не могу развестись с Нино, Питер, он меня не отпустит.
— Может быть, тебе заказать обычный грог? Тут хоть есть мизерный шанс, что им знаком такой напиток. Откуда ты, собственно, знаешь, что он не даст тебе развода, если ты даже ни разу не просила об этом?
— Нет, Питер, даже если ты и бываешь с ним рядом целыми днями, это еще отнюдь не значит, что ты его знаешь. Я тебе говорю — нет никакой надежды, что он меня отпустит. Даже малейшей надежды, уже совсем не говоря о том, что у католиков развод невозможен. О, как жаль, что мы сегодня ведем себя так легкомысленно. Я чувствую, мы еще поплатимся за это.
— Неужели он действительно нагнал на тебя такой страх? Что ж! Зато меня ему не запугать.
— Я знаю, любимый, ты храбр, как лев, а я просто клуша. К тому же мне приходится думать о папе.
Уголки чувственных губ Питера опустились. Папа — это тема, которой мы предпочитаем не касаться. Питер знает, как я его люблю, и он делает все, что может, чтобы не задеть моих чувств. Но это никогда ему не удается. Питер привык быть незаметным, человеком на втором плане, как и подобает личному секретарю. Но на самом деле он для этого чересчур высок, широкоплеч, светловолос, идеальный американец, а глаза его в зависимости от настроения меняют свой цвет с серого на голубой и даже на зеленый — словом, его просто нельзя не замечать долго. Во всяком случае, я научилась определять его настроение с такой же легкостью, как цвета на светофоре. Он как раз сейчас переключился на красный.
Видимо, я, чтобы выбраться из создавшейся ситуации, чересчур сильно нажала на газ и разболтала то, о чем никому еще не рассказывала — даже Питеру. Причем сделала это наихудшим образом — как бы в шутку, словно это самое забавное в моей жизни.
— Ах, лучше оставим моего отца в покое, — лукаво сказала я. — Знаешь, я придумала ласкательное имя для своего муженька.
Питер дернулся так, как будто я выстрелила в него в упор.
— Ласкательное имя? Для Нино?
— Да. Уменьшительное от Импортуны.
— Уменьшительное? «Импорт», что ли? Знаешь что, Вирджиния, ты просто хочешь увести разговор в сторону.
— Оно еще короче.
Я не знаю, что заставило меня продолжать. Черт подтолкнул, не иначе. Ничем другим просто не объяснить.
— Еще короче, чем «Импорт»?.. «Имп» [1] что ли? Это ему просто не подходит.
— Нет, нечто среднее между тем и этим, — ответила я игриво, как будто мы играли в угадайку. Неужели он до сих пор не догадался?
— Нечто среднее между «Импорт» и «Имп»? — Питер сдвинул свои шелковистые брови. — Ты просто разыгрываешь меня. Между «Импортом» и «Импом» ничего быть не может.
— Ничего? — меня просто распирало. — А как тебе нравится «Импо»?
Когда у меня это вырвалось, я тут же пожалела, что вовремя не прикусила язык. Потому что это дало Питеру новую надежду. Я заметила, как сверкнули его глаза.
— Импо! — повторил он. — Не хочешь ли ты сказать, что Нино — великий Нино — неспособен…
— Не стоит говорить об этом, — быстро перебила его я. — Я не знаю, как у меня язык повернулся. Ты не находишь, что нам пора сделать заказ?
— Не стоит говорить об этом? А о чем же тогда стоит говорить вообще?
— Тише, Питер, умоляю тебя.
— Ради бога, малышка, неужели ты не понимаешь, что это значит? Если брак фактически не состоялся, то он просто недействителен. Это хорошая причина, чтобы его аннулировать.
В крайнем возбуждении Питер не стал дальше обсуждать мою супружескую жизнь. И хорошо. Я уже и думать боялась, что могло из этого выйти. И без того все уже складывалось достаточно скверно.
Тем не менее мне пришлось еще раз повторить ему все доводы, которые я уже не раз приводила. А именно — то, что, аннулировав брак, ничего не изменишь, что Нино держит меня в руках из-за истории с отцом, и сейчас еще больше, чем раньше, потому что его управляющему— прожигателю жизни — не пошел на пользу урок, преподанный ему в 1962 году — урок, за который я заплатила почти пятью годами своей жизни. Нино регулярно сообщает мне с точностью до цента, как растут долги отца, так что я знаю — отцу грозит тюрьма.
— Как я могу допустить такое, Питер? Ведь он мой отец. И он по-своему любит меня. Мы с тобой просто не сможем построить свое счастье такой ценой. Я уверена, что не смогу, и надеюсь, что ты не сможешь тоже.
— В этом я не столь уверен, — грубо ответил Питер. — Твой отец что — с ума сошел? Почему он тогда не обратится к психиатру, черт побери? Он не понимает, что губит твою жизнь?
— Он фанатичный игрок, просто не может остановиться.
— И к тому же дамский угодник. Вирджин, твой отец фанатичен во всем, чем ни займется.
С некоторых пор Питер стал называть меня наедине «Вирджин».
— Твой отец говорит, что любит тебя. Будь проклята такая любовь, которая заставляет отца продавать единственную дочь какому-то евнуху, лишь бы спасти свою несчастную шкуру!
— Папа слабый человек, Питер, и очень любит удобства в жизни. К тому же свадьба с одним из богатейших людей мира вовсе не кажется столь уж трагичной судьбой. Конечно же, он не знает, что Нино… в таком состоянии.
Откуда-то появился официант, и я специально громко сказала:
— Я голодна. — Хотя это и было неправдой. — Ты что, хочешь заставить меня поститься?
Мы кое-что заказали. Мне досталась телячья котлета, обмазанная каким-то клеем — видимо, их восхитительный шеф-повар как раз был в отлучке. Питер с дотопь ностью провинциального адвоката стал выпытывать частности договора, который мне пришлось подписать перед свадьбой. Я просто думаю, что мой любимый в отчаянии был способен на все. Ведь мы уже десятки раз наталкивались на эту непреодолимую степу и тщетно искали в ней какую-то лазейку. Мне пришлось снова сказать ему, что на протяжении пяти лет я не имею никаких прав на имущество Нино, и если до истечения этого срока перестану делить с ним стол и кров, то не просто окажусь на бобах — он натравит на моего отца полицию и упрячет его за решетку. Да-да, именно так бы он и поступил, без сомнения.
— Тебе так нужны его деньги?
Как презрительно искривились губы Питера!
— Ненавижу их. И его самого. Ради бога, Питер, ведь ты не думаешь, что причина в деньгах! Я же тебе уже все объяснила, Я бы с удовольствием отдала все, что у меня сейчас есть, за нормальную человеческую жизнь. Не важно, какой бы трудной она ни оказалась, раз уж…
Поделиться книгой: