Помоги проекту - поделись книгой:
«Это сама смерть!» ‑ подумал третий богатырь.
Венд ждал возвращения богатырей в своей опочивальне. Бессонный лежал он на ложе, блуждая в темноте открытыми глазами, и думал об умершем сыне и о своем народе, но не плакал и крепко сдерживал накипевшие в сердце слезы, потому что боялся ослабить рыданиями силу своих мышц пред утренним поединком. Молча выслушал он послов и отвернулся от них лицом к стене. Пред рассветом оруженосец вошел в опочивальню, чтобы разбудить Венда, но нашел его уже вооруженным: со шлемом на голове и с мечом у бедра.
– Вождь! заметил он: разве нет у тебя лучшего меча? Ты препоясал свой старинный меч, выкованный из плохой стали неискусными руками грубых горных кузнецов.
– Да! ‑ возразил он. – Но не бойся: его не съела ржа, и он по руке мне, как в дни юности. Им когда-то поразил я азов; им сослужу я последнюю службу своему народу. Дух живет в моем старом мече, – вещий дух любви, чести и свободы, и горе тому, против кого восстаёт этот дух! Верую в него, и не надо мне лучшего меча! Седлай мне коня, и – смело на врага!
Белый туман лежал на горах, долине и стенах Золотого города. Все зубцы на стенах были усеяны людьми, пришедшими видеть поединок, но напрасно они искали своего царя в молочной мгле рассвета. Только его серебряный рог звучал где-то под стеной, в бездне тумана, вызывая ответные трубные звуки на песчаном холме. На дальней вершине загорелась золотая точка; к ней, как стрелы к цели, полетели луч за лучом еще не видного в долине, но уже взошедшего за её крутыми границами, солнца. Горные скаты и обрывы расцветились румяными пятнами. В зыбкие клубы тумана посыпались розы, серебро, золото и драгоценные камни. Молочная мгла заволновалась и стала таять, оседая росою к земле или всплывая паром к легким облакам лазурного поднебесья.
Горожане увидели Венда. В белой одежде, сверкая золотом на панцире и шлеме, возвышался он, верхом на белом коне, на бугре у большого пути из гор в Золотой город. Он был светел лицом, и булатное копье не дрожало в его руке. Он смотрел навстречу солнцу, выплывающему большим шаром из-за высот востока, и, казалось, читал молитвы. Единодушный вопль привета вырвался, как из одних уст и одной груди, у всех горожан, когда они увидели своего героя; а он наклонил свое копье – приветствуя их и прощаясь с ними…
Как грозовая туча, спускался с песчаного холма черный всадник; земля гудела под копытами его коня; он казался еще громаднее и грознее, чем вчера. Во ста шагах, не доезжая Венда, он остановился. Так как народ на стенах очень смутился, и все мертво молчали, то далеко разнеслось и было слышно мощное слово всадника к Венду:
– Старик! дай мне дорогу. Я хочу войти в твой город.
И слышно было слово Венда:
– Ты не войдешь!
– Венд, любимец Зевса! Я, имеющий власть надо всем на свете, хотел бы пощадить тебя… Дай дорогу.
Венд сказал:
– Я и мой старый конь – вот твоя дорога. Растопчи наши тела копытами твоего коня. Но, пока я жив и сижу на седле, ты не поедешь далее.
– Венд, ‑ возразил черный всадник, – я знаю, что ты этою ночью вопрошал светила, и они сказали тебе, кто я.
– Да, я знаю, кто ты.
– И все-таки противишься мне?
– Да.
– Берегись, Венд! Я – неодолимая сила.
– А во мне живет бесстрашная любовь.
– Ты – безумец, Венд.
– Нет, я – вождь. Когда мой народ был рабом я его освободил. Когда он был бесправен, я его судил. Когда он голодал, я его кормил. Когда нападали на него болезни, я его лечил. Когда врывались к нему враги, я спасал его победой. Теперь я могу умереть за него.
Черный всадник покачал шеломом.
– Ты стоишь предо мною, о Венд, как слабая соломинка пред бурей пустыни. На каких же условиях будем мы биться?
– Что может предписывать слабейший сильнейшему? возразил Венд.
– Венд, клянусь тебе, если б я умел и мог смеяться, я смеялся бы над твоею безумною отвагой… Чего ты потребуешь от меня, если победишь?
– Ты оставишь меня и мой народ жить и умирать так же, как вела нас воля Зевса до твоего прихода, – спокойно сказал Венд.
– Клянусь тебе в этом самим собою. Клянусь! ‑ воскликнул всадник, поднимаясь на стременах, и доспехи на нем затряслись и зазвенели.
– Дай бою!
– Дай бою!
Всадник пронзительно свистнул и ринулся на Венда с поднятым копьем. Бойцы сшиблись. Облако пыли взвилось из-под конских копыт и скрыло битву от глаз толпы. Вот раздался тяжкий удар… что-то охнуло, зазвенело, затрещало, – и горы звякнули в ответ гулким эхом… Осколки копий высоко брызнули в воздух… земля загрохотала от грузного падения… и горожане увидали, что вождь их победил! Как светлый дух, стоял он над простертым на земле врагом, давя его грудь коленом, и, сверкая у его горла мечом, восклицал:
– Ты побежден!.. Вспомни, вспомни! ты клялся!
А невдалеке бешено грызлись и лягали друг друга их разъяренные кони…
Небесным громом прокатились по Золотому городу клики спасенного народа.
– Победа! славьте вождя! он жив и поразил чернаго всадника!
Но черный всадник встал с земли и, мрачно глядя на городские стены, сказал:
– Венд! я клялся и сдержу клятву. Ты спас свой народ. Вы будете жить, но никому из живущих на земле не видать больше Золотого города. Да позабудет мир, что рукой смертного была побеждена здесь сама великая Смерть!..
Так сказал он и вырос до облаков и заслонил собой солнце. Простертые руки его коснулись западных и восточных гор. И горы – недвижимые от века – застонали, оторвались от своих гранитных корней и со звериным рыком покатились на Золотой город. Они накрыли его каменным сводом и навеки схоронили от людского зрения и слуха. По земле прошла весть, что землетрясение в один день уничтожило царство Венда. А, когда пришли в этот край римляне, то самое имя Венда оставалось жить только в темных старинных сказках этрусков, населивших его землю. Но Венд жив даже до сего дня: не стареясь, царит он в глубоких подземных недрах над своим не умирающим народом; как прежде, учит его правде и творит над ним мудрый суд и расправу.
Золотая Планета
«Мы были вдвоем на пустынной скале, оторванной подземным огнем от острова чудной и дикой красоты и одиноко брошенной в глубокое море.
«Солнце тонуло в западных водах, а нарастающий полумесяц уже стоял в небе белым пятном, готовый загореться, едва последний красный луч сбежит с лысых вершин за приливом, едва померкнет морская даль, окрашенная золотом и кровью.
«И солнце утонуло, и синяя ночь вышла, на смену ему, из прохладного водного царства. Мертвый месяц ожил, и длинный золотой столб закачался в спокойных водах; дрожа и сверкая, тянулся он от нашей скалы… Казалось – то был таинственный путь, по которому мертвые идут с земли в обитель блаженства. Я смотрела в далекий бледный туман и искала вереницу белых теней, – как неверно ступают они, слепые, по огненной влаге, робко держась друг за друга, покорные зову путеводителя душ. И парус, застывший черным пятном на золоте моря, не служил ли ладье, где спокойно дремлет старый Харон, ожидая, пока до бортов уйдет в воду ветшающий челн под грузом незримых седоков, пока голос тени-водящего бога не прикажет ему взять в мозолистые руки тяжелые весла?
«Мы были вдвоем – я и
«Смотри в небеса – найди, где трепещет зеленою искрою меч Ориона. Там, в этот час, проплывала когда-то планета; она отгорела, и осколки её, расточенные в мире, время давно уже перемололо в незримую пыль.
«Как прекрасна была она! Люди были на ней – как те светлые боги, которых воплощать в белом мраморе научили вас творческие сны.
«О как мудры, как кротки были они! Там; да, там был светлый Эдем, возвещенный вам, людям, вдохновенными учителями правды.
«Они были вечны. Не знали они ни смерти, ни злобы, ни горя, ни стыда. Там не было жен и мужей – были только братья и сестры.
«Дух гнева и мести на черных крылах поднялся к блаженной золотой планете. Вражда и зависть к добру увлекали его. Он летел, чтобы воевать и разрушать. Но ни меча, ни копья, ни громов, ни огненной лавы не нес он с собою. Его оружие было в нем самом, – в одном коротком слове, сильном, как смерть, коварном, как змей-искуситель…
«Это слово было – любовь.
«Он подкрался к спящему юноше и шепнул ему на ухо роковое слово и послал ему сны, полные сладкой отравы.
Он подкрался к спящей красавице и отравил её грезы словами и видениями любви.
«Когда на завтра пробудились оба, новыми глазами взглянули они на мир – и новые мысли, новые чувства охватили обоих.
Они полюбили друг друга…
«С хохотом улетел черный дух с блаженной планеты –
«И снова посетил сатана отравленный мир. Как вор, крался он в первый раз по блаженной планете. Как царь, он вошел в нее теперь и сел на троне могил и надгробных памятников. Потому что любовь – сильная, как смерть – и привела с собою смерть.
«Люди планеты лишились блага вечной жизни. Они стали рождать – и умирать. Срок их жизни сокращался из века в век. Они мельчали ростом и силою. Они узнали золото, роскошь, войны, хитрые измены – все зло, каким впоследствии проклял Господь и нашу землю, когда осудил Адама и Еву.
«Людей стало много – так много, что природа планеты, которая была им матерью и кормилицей, уже не могла поддерживать их своими простыми средствами. Люди стали насиловать природу, придумали способы истощать ее, сделались её врагами, воевали с нею всю жизнь, – и сами истощались в этой борьбе, жизнь их сгорала, как свеча, зажженная с двух концов. Долголетие стало чудом. Шестидесятилетний старец был предметом зависти и удивления.
«Чем больше сокращались срок жизни и силы людей, тем больше одолевал их враг – природа. А она становилась все грознее и грознее, потому что планета старела, охлаждался согревавший ее огонь, и путь её отклонился от солнца.
«От полюсов поползли туманы, снега и льды. Они ползли неудержимо, и люди бежали от них, сталкивались, воевали за лучшие места… Лилась кровь; все было полно ненавистью, родившеюся из любви.
«Прошли тысячелетия. Сатана снова посетил отравленный мир. Там, где раньше росли пальмы, он увидал чахлый можжевельник.
«Он искал людей – и нашел кучку большеголовых карликов, зашитых в заячьи шкуры, которые старались развести костер, чтобы согреть своих карлиц, похожих на обезьян. Но отрава любви жила и в этом жалком племени – они влюблялись, терзались; сходили с ума, ловили миг обладания, ревновали, дрались и умирали за любовь… все, все, как и в те дни, когда люди были прекрасны и сильны; а небо сине, а солнце светло и жарко!
«А льды все ползли и ползли с севера и с юга по застылой планете. И вот, они встретились, и на планете не стало ничего, кроме льда.
«Планета умерла.
«Долго, долго носилась она, как огромный алмаз, в немом пространстве; пока не наткнулась на нее заблудившаяся комета и не разбила ее в бриллиантовый град… Куски её брызнули во все концы вселенной. Нет планеты, которая бы не приняла хоть частицу погибшего мира.
«Но больше всех, дитя мое, приняла их земля.
«Ты слышишь ли эти песни? чувствуешь ли этот воздух, напоенный любовью? О, дитя мое! Этот остров, это море, берега, что виднеются за морем, – все это упало с неба ледяным куском в тот день, когда разрушилась отравленная любовью планета. Лед растаял – и кусок, полный яда, разлил свою отраву по земле…
«Дитя мое! Мы – в родине любви… Беги же от неё! Спасайся! Потому что нет в мире зла и несчастия большего любви!
Я спросила:
– Учитель, кто ты, знающий такие тайны?.. почему я должна верить тебе?
«Он отвечал:
– Я тот, кто первый услыхал слово любви на умершей планете, я тот, кто первый на ней полюбил и стал любимым, первый, кто отравился сам любовью и отравил ею свой народ…
«И он плакал, и ломал руки, и стонал:
– Не люби! Не люби!
«А ночь уже белела, и розовые пятна блуждали на восточных водах»…
Дубовичи
Жил-был в Карпатах граф. Жил он в круглой серой башне, на крутом обрыве каменной скалы. Под обрывом спало озеро, тихое и прозрачное, точно голубой глазок. Рыбаки с озера, когда привозили рыбу к графскому столу, легко различали из своих челнов, какого цвета пояса и шаровары у часовых, стоящих на сторожевой вышке башни. Но, без подъемной лестницы, которую спускали графские люди, рыбакам, чтобы попасть в башню, пришлось бы взять на три дня окольного пути по дремучим лесам, узкою, сбивчивою тропою в одноконь: так уединенно поселился граф, отрезав себя лесами и озером от враждебных соседей.
В графских лесах росли многие тысячи матерых и кудрявых дубов, по всех краше был старый дуб, возвышавшийся на кустистой поляне пред воротами башни; лесная тропа к башне бежала под тенью дуба, и он был первым деревом дремучей чащи для всадников, ехавших от графа, и последним – для всадников, ехавших к графу. Разлапистый, толстый и дуплистый, он стоял под зеленым шатром своим, словно вождь всего леса. Аист свил гнездо на макушке дуба. Гуцулы, крепостные графа, думали, что в старом дереве живет тайная благодетельная сила. В Радуницу и Семик они вешали на ветви дуба венки и полотенца – в жертву родителям. Потому что в те времена еще верили, будто души предков летают по лесам, отдыхают на сучьях тенистых деревьев и любят, когда внуки приносят им дары и поклон от живых.
Граф был суровый дикарь охотник, бражник-насильник, но христианин. Он жестоко гнал последних язычников, еще гнездившихся в каринских трущобах, и беспощадно истреблял остатки и памятники старинных суеверий: разметывал жертвенники, отнимал амулеты, рубил и жег священные деревья, казнил волхвов и знахарок. Но на свой старый дуб он только косился, а тронуть его не смел. Дуб значился в гербовом щите графа, и ему было совестно посягать на ветхое дерево, словно на родного.
Никто из жителей башни не любил тень старого дуба больше, чем графская дочь – восемнадцатилетняя красавица, белая, как молоко, румяная, как заря; её черные косы падали до пят, а васильки, когда, графиня рвала их себе на венок, улыбались её глазам, как родным братьям.
Графская дочь была весела и кротка. Она никого не любила и покорно ждала, когда отец прикажет ей идти замуж за жениха, с которым ее помолвили заочно, по седьмому году, и которого она никогда не видала, хотя и носила на мизинце золотое обручальное кольцо: оно было сделано про запас, на большой палец, но, пока девочка росла, пропутешествовало через указательный, средний, четвертый, до мизинца, а теперь было уже тесно и мизинцу. Поэтому девушка часто снимала неудобное кольцо с руки – и, в конце концов его потеряла.
Графские латники исползали на животах всю поляну вокруг старого дуба, – потому что, сидя под дубом, графиня потеряла кольцо, – но кольца не нашли. Они перерыли мох, облегавший дубовые корни, лазили с фонарем в дупло, но кольца не нашли. А когда латники с неудачею вернулись в замок, граф раздел их всех до нага и обшарил собственноручно их тела и одежду, так как был уверен, что кольцо найдено, но утаено кем либо из его верных слуг, которых он всех почитал – и небезосновательно – за разбойников и мошенников. Однако и он ничего не нашел. Обругавшись, как прилично доброму католику, граф дал дочери несколько пощечин и ускакал на охоту. Потеря кольца была тем неприятнее, что вскоре пришли известия о женихе графини. Он уже пять лет пропадал в Святой Земле, рубясь с сарацинами, и теперь ехал из Палестины в Карпаты, чтобы жениться на скорую руку и, на другое утро после свадьбы, опять уехать в Палестину, ибо он был очень храбрый и знаменитый рыцарь. Его собственный меч принес ему много добычи и славы, но сарацинский – отрубил ему левое ухо и выколол правый глаз, что, впрочем, но тому времени, считалось очень к лицу мужчине.
Рыцаря ждали к осени. Граф все время травил зверье; дочка вышивала шелками попону для коня своего жениха, а, в свободное время, – его у нее не было двадцать четыре часа в сутки, – раздумывала, какова-то будет её замужняя жизнь за человеком, у которого очень много славы и денег, но только один глаз и одно ухо, и которого, вдобавок, она знает не больше, чем индийского попа Ивана[7]. Смущало графиню также мало утешительное намерение жениха оставить ее соломенною вдовою на другой день после свадьбы. Однажды – около полдня – в таких грустных мыслях, она оглядела родную башню, лес, озеро, любимый старый дуб, и ей стало так жаль своей девичьей свободы, так досадно на будущее, что слезы росою выступили на её васильковых глазах.
– Будь моя воля, – сказала она, – никогда бы, ни для какого рыцаря, я не рассталась с тобою, мой милый старый дуб!
Ветер ходил в старой листве старого дуба; она, величаво шатаясь, прошумела: – И оставайся с нами, графская дочка!
Белые цветы, на тоненьких ножках, топорщившие свои головки-звездочки из мохнатого дерна, поцеловали красные башмачки графини и зазвенели:
– Оставайся с нами!
Через поляну, к лесу проскакал заяц и, став столбиком на пенек, подмигивал:
– Оставайся-ка, друг-графиня, с нами!
– Ох, кажется, я задремала – подумала графская дочь, качаясь, потому что ветер, пропитанный запахом болиголова и дикой мяты, баюкал ее, как в колыбели… И вот ей стало сладко, сладко… И в дремотной истоме ей чудилось, будто старый дуб наклоняет к ней свою шумную голову, тянется к ней узловатыми ветвями, и на одном, самом крошечном сучке, блестит её потерянное кольцо. Графская дочь хотела его схватить, но ветви обняли ее крепко… только это уже не ветви, а руки – бурые, в зеленых рукавах, и кольцо блестит на мизинце… Величавый старик, в венке из дубовых листьев и желудей, с серебряной бородой по колена, склонился с поцелуем к алым устам графской дочери… и вокруг стало темнеть, и ей показалось, будто она медленно-медленно погружается в недра земли.
– Кто ты?
И она услышала ответ, подобный шелесту листьев.
– Я тот, с кем решилась ты никогда не расставаться… Я ‑ гений, оживляющий твой любимый дуб, а ты ‑ моя жена. Четыреста лет прожил я одиноким, но когда ты стала приходить ко мне со своими девичьими мечтами, я так же полюбил тебя, как ты меня полюбила, я обручился с тобою и взял тебя женой…
– Где мы?
– Под моими корнями…
Граф, вернувшись с охоты, искал дочь так же долго и напрасно, как раньше пропавшее кольцо. Сперва он предположил, что она убежала с любовником, приказал латникам расстрелять из луков старую няньку графини и перепорол в конюшне всех горничных. Потом, надумав, что дочь украдена кем-либо из недругов-соседей, стал ходить на них, по очереди, войною и вешать их на воротах их собственных замков, пока не нашелся удалец, который сам пошел войною на графа и, взяв башню, самого графа повесил на её воротах. Удалец этот был никто другой, как вернувшийся из Святой Земли жених пропавшей графини. Он страшно обиделся, что понапрасну приехал из такого далека, не поверил, что его невесту украли, ни что ее съели волки, а почел свою честь восстановленной, только увидев нареченного тестя в петле. Башня ему по нравилась, и он стал в ней жить, наняв себе латников покойного графа.
А графская дочка – довольная и спокойная – покоилась на ложе из мха и прошлогодних листьев, оцепенелая в долгом сне любви, потому что в это время над землею трещали морозы, а зимою деревья, вместе с гениями, дающими им жизнь, спят, как сурки и медведи…
Пришла весна, и – с первым криком грачей – стал оживать старый дуб; медленно-медленно просыпался он; отшумели снежные ручьи, сошли подснежники, соловей защелкал в листьях березы, уже с зеленый грош величиною, – тогда прокатился первый гром. Заквакали над озером первые лягушки, и старый дуб развернул первый новый лист… И в тот же миг оцепенелый дух приподнялся на своей подземной постели – и радостными помолодевшими глазами переглянулся с проснувшейся женою.
Поделиться книгой: