Камень духов

Когда Помпонио сидел в клетке, он увидел, что не все белые носят на себе панцири. Некоторые из них одеваются в длинные накидки с двумя скрещенными палочками на груди. Эти чужеземцы, чаще других приходившие к клетке с индейцами, говорили, что их зовут падре. Падре были добрее других бледнолицых. Они не били индейцев, учили их своему языку и рассказывали о своем бледнолицем боге, который сначала жил среди людей, а когда был убит ими, то не умер, а улетел на небо к своему отцу. Теперь молодой бог, соединившись с отцом, живет там, среди туч и облаков, в своей небесной прерии, так же как верховный бог племени помо – Маниту. Бог бледнолицых, говорили падре, самый могущественный из богов. Он смотрит с высоты за всем, что происходит на земле, и строго карает тех, кто не выполняет его наказы. Падре показывали индейцам «говорящую кожу» – книгу, где начертаны заповеди их всемогущего бога. Когда Помпонио научился хорошо понимать язык чужеземцев и даже понемногу разбирать черточки и крючки на «говорящей коже», ему вдруг открылась великая тайна: бог бледнолицых и Маниту очень похожи. Они оба не ходят на охоту и не собирают зерна дикой пшеницы. Люди им обоим приносят подарки, прося защиты и мудрого совета. И бледнолицый бог, и бог индейцев велят людям слушаться своих хойбу и готовиться к новой жизни, которая наступит, когда придет их черед уходить в страну заоблачных прерий, где обитают духи предков… И еще пришла в голову Помпонио кощунственная мысль, от которой ему самому стало страшно: и бог бледнолицых, и Маниту редко вспоминают о своих земных детях. Может быть, их заоблачный суд и справедлив, но здесь, на земле, зло чаще одерживает верх.

Конечно, такое понимание пришло не сразу. Сначала Помпонио просто слушал и запоминал, что говорили падре. Наблюдал из клетки за всем, что творилось вокруг. В мире бледнолицых было много непонятного, но Помпонио хотел разобраться в жизни чужеземцев. Понять, чтобы разгадать секрет их силы. Без этого нельзя победить врага и вырваться на свободу. Это желание – быть свободным, как его предки, – стало главным с того дня, как он попал к чужеземцам. Ради его исполнения Помпонио притворялся покорным…

Через несколько лун Помпонио и его родичей заставили искупаться в реке под присмотром падре и вооруженных всадников. Падре сказали, что это называется крещение и теперь индейцы – «братья всем бледнолицым и приняты в лоно католической церкви». Что такое «лоно» и «церковь», Помпонио не разобрал, но догадался: больше в клетке он жить не будет. Индейцев и впрямь перевели в большой деревянный шалаш без крыши, но железные кольца с ног так и не сняли. В новом жилище индейцы спали так же, как в клетке, на земляном полу. Около входа всегда находились несколько бледнолицых с огненными палками, которые могут поражать на расстоянии, равном трем полетам стрелы. Однажды один из соплеменников Помпонио сумел выбраться из шалаша и попытался убежать, но был убит из этой стреляющей палки, которую называют escopeta. Тело беглеца по приказу падре повесили на дереве в центре миссии. Наверное, чужеземцы знали, что для воина племени помо нет смерти страшнее, чем в петле. Это – позор для индейца, лишающий его душу возможности встретиться с предками… После такого случая никто из индейцев бежать не пытался.

Помпонио и его семья еще долго жили в деревянном шалаше. Их выводили наружу только в сопровождении «твердогрудых». Индейцев заставляли месить глину и таскать камни, из которых строили храм богу бледнолицых. Это была тяжелая работа, непривычная для индейцев. Вдобавок их плохо кормили – один раз в день давали каждому по горсти прокаленных на огне зерен и по плошке протухшей воды. Многие из племени помо не выдержали такой жизни. Одни умерли от истощения, другие заболели трясучей болезнью. Среди последних был и отец Помпонио.

Тех, кто остался в живых, бледнолицые отправили на ранчо – небольшое селение в прерии, где заставили работать на полях – ковырять палкой с железным наконечником твердую землю, а после – собирать зерна маиса и пшеницы. Здесь кормили лучше и работа была не такой изнуряющей. Днем с индейцев снимали цепи, но никто не пытался скрыться. Так все они были истощены и напуганы…

Прошло еще несколько лун. И Помпонио попал в число тех, кого бледнолицые решили сделать вакеро – ловцами диких быков. Сначала индейцев научили ухаживать за домашними лошадьми и крепко держаться в седле. Потом они тренировались в бросании лассо, сплетенного из жесткого волоса мустангов. Когда учеба осталась позади, их вывезли в прерию, где паслись огромные стада черных быков, свирепых, с налитыми кровью глазами. Там опытные погонщики показали новичкам, как ловить быка и, растянув двумя арканами, валить на землю. Потом молодые вакеро делали это сами…

Работа вакеро понравилась Помпонио. Когда он, сидя на быстроногом мустанге, скакал по прерии, ему казалось, что он свободен. Да, став вакеро, Помпонио мог попытаться ускакать от бледнолицых, несмотря на то, что у старших погонщиков всегда были ружья. Мешало то, что в руках чужеземцев оставались его мать и сестра.

И все же свобода пришла к нему.

Однажды вакеро были подняты рейтарами среди ночи. Бледнолицые приказали седлать коней, после чего все поскакали к ранчо, на котором в это время жили родные Помпонио.

– Там пеоны убили несколько бледнолицых… – шепнул на ухо Помпонио один из его соплеменников, невесть откуда узнавший об этом.

Когда прискакали на ранчо, деревянные жилища пеонов уже догорали. А сами индейцы разбежались по окрестным маисовым полям. Солдаты и вакеро до самого рассвета ловили их, бросая лассо при свете факелов и на звук голоса. Помпонио тоже бросал лассо вместе с остальными. В темноте он не видел лиц индейцев, на шеи которых набрасывал удавку, плохо разбирал, кто перед ним – мужчина или женщина: у всех пеонов были длинные волосы и одинаковые лохмотья. После восхода солнца всех пойманных согнали в одну кучу, а тела задушенных арканом или убитых выстрелом в спину сложили в другую. Среди мертвых Помпонио обнаружил и тело своей матери с синим следом лассо на шее…

Кто убил ее? Помпонио никогда не сможет узнать… Но в тот миг, когда он стоял над ее телом, ему показалось, что именно его лассо захлестнуло материнское горло… Потемнело у него перед глазами. Обо всем забыл Помпонио: о том, что ни среди живых, ни среди мертвых нет его сестры Умуги, что пули бледнолицых могут догнать самого быстрого скакуна… Боевой клич помо сорвался с его губ. Одним махом вскочил он в седло. Бледнолицые стреляли вослед, но не попали.

Долго скитался Помпонио по прерии, мечтая отомстить врагам. Однажды он наткнулся на шайку бушхедеров, которые приняли его к себе. Проверив индейца в деле, оценили его ум и бесстрашие и сделали своим вожаком. Помпонио действительно трудно было сыскать равного в умении держаться в седле, метать лассо и наваху, стрелять в цель из лука и из оружия чужеземцев. Кроме того, он лучше других знал, как устроены президии и ранчо бледнолицых, когда они укладываются спать, когда поднимаются с постели, на каких тропах лучше подстеречь их почтовые повозки и где пасутся их стада…

Вскоре имя Помпонио стало наводить на чужеземцев ужас. Рассказы о его набегах, приукрашенные молвой, передавались из уст в уста. Бледнолицые опасались передвигаться по прерии в одиночку, молили своего бога, чтобы не попасть в руки индейца-мстителя. Шайка Помпонио на самом деле чаще нападала на одиночных солдат и монахов, разоряла небольшие и слабоукрепленные гасиенды, грабила торговые караваны. Но врагов своих Помпонио убивал редко. Только когда погибал кто-то из его шайки, он лишал жизни стольких белых, сколько потерял сообщников. Обычно же у захваченных забирали деньги, оружие, одежду и отпускали их на свободу. Оружие раздавали пеонам, которых освобождали во время набегов. Тех, кто хотел остаться с ними, сажали на коней. Остальные, взяв свои семьи, уходили на противоположную сторону залива, где «твердогрудых» не было, а другие чужеземцы, которых называли rusos, индейцам зла не чинили. Помпонио и сам ушел бы туда, где, если верить молве, обосновались остатки его родного племени во главе с Валенилой, но как показаться на глаза зятю, если не сумел уберечь и спасти Умугу?

И Помпонио остался на земле «твердогрудых». Те тщетно пытались настичь и схватить его. Предупреждаемый пеонами о появлении солдат, он успевал укрыться в горах. Потом неожиданно появлялся за спиной у преследователей, совершал очередной набег и снова исчезал, неуловимый, словно дух прерий. Так продолжалось бы бесконечно долго, если бы один из людей Помпонио однажды не польстился на выкуп, обещанный «твердогрудыми» за голову индейца-вожака. По его доносу рейтары устроили бушхедерам западню, в которой большая часть шайки погибла под пулями, а сам Помпонио, оглушенный предателем, так и не узнав его имени, был схвачен и закован в кандалы. Он ждал смерти, но по приказу главного хойбо бледнолицых его не казнили, а посадили в железную клетку в президии Сан-Франциско.

Снова потянулись дни и ночи неволи, еще более невыносимые после нескольких лет свободы. И тут, как знак, что Маниту, а может быть, и бог бледнолицых не забыли о нем, пришла к Помпонио нежданная радость. В президии он встретился с Умугой. Она не погибла в ту ночь, когда Помпонио потерял мать, потому что чуть раньше была взята прислугой в жилище бледнолицего хойбо – коменданта президии. Умуга тоже обрадовалась, встретив брата. Она несколько раз приносила ему еду и обещала помочь бежать. Но вскоре караульные запретили сестре приходить к клетке…

Вообще, бледнолицые вели себя с пленником странно. Не били, не пытали. Святые отцы, приезжая в президию, не пытались рассказывать индейцу о спасении его души. «Твердогрудые» и их жены просто приходили к клетке и разглядывали его, как зверя… Некоторые даже пытались заговорить с ним, угостить пахитоской. Помпонио был готов вцепиться зубами в глотку каждому, но терпел, не переставая думать о побеге.

Эх, если бы ему удалось выбраться из клетки! Теперь Помпонио знает: нет смысла гоняться за повозками бледнолицых и грабить всадников-одиночек. Так никогда не прогнать чужеземцев с индейской земли. Совсем другой план вызрел в голове пленника. Вырвавшись на волю, он должен найти Валенилу. С его помощью собрать воинов всех племен, обиженных чужаками. А это тысячи храбрых мужчин… Их куда больше, чем всех «твердогрудых». Правда, у бледнолицых есть ружья и кони, но Помпонио научит своих краснокожих братьев, как использовать оружие врагов против них самих. И тогда «твердогрудые» навсегда покинут страну помо…

Так размышлял Помпонио, сидя в клетке, словно пума в ловушке. Но он еще не знал, какую новую западню готовит ему судьба…

Сегодня бледнолицые дважды заходили к нему в клетку. Первый раз это были сын коменданта вместе с черноусым сеньором, которого Помпонио уже встречал в президии, и с ними два офицера в незнакомой одежде – «твердогрудые» такую не носят. Эти двое не были похожи на тех бледнолицых, с которыми индеец встречался прежде, но они вскоре ушли и больше не возвращались. А вот черноусый пришел опять.

В этот второй его приход и случилась беда. Заговорив с Помпонио, бледнолицый неожиданно приблизился к нему и сорвал с его груди амулет – камень духов, зашитый в кожу бизона…

Лучше бы он сразу убил Помпонио! Для индейца нет ничего страшнее потери амулета. Даже смерть по сравнению с этим – ничто. Остаться без камня духов – значит умереть еще при жизни и обречь свою душу на вечные скитания после того, как тело истлеет и станет прахом… Старики племени помо рассказывали, что именно такие бродячие, словно койот, души и похищает Квазинд – злой дух-оборотень, живущий в черных горах… Этот чужеземец, похитивший амулет, показался Помпонио посланцем самого Квазинда. А может, он сам и есть оборотень, принявший человеческий облик? Иначе откуда бледнолицему знать секреты сыновей Маниту и то, какую силу имеет камень духов над их душами?

– Ты хочешь вернуть амулет назад? – спросил черноусый, вытащив из ножен свой длинный нож и приставив его к груди индейца. Этот поступок удивил Помпонио: бледнолицему нечего опасаться – без амулета индеец не имеет права рисковать жизнью и броситься на врага.

– Ну, что же ты молчишь, краснокожий? – нож бледнолицего больно впился в грудь пленника, и на его рубахе проступила кровь. – Говори же, иначе я брошу твою ладанку в костер!

По глазам бледнолицего Помпонио понял, что это не пустая угроза, и поспешно кивнул.

– Хорошо, – черноусый несколько ослабил нажим клинка. – Тогда скажи, запомнил ли ты тех, кто приходил к тебе вместе со мною? Тех двоих, в зеленых одеждах?.. Вижу, запомнил… Так вот, индеец, это – мои враги. Уяснил? Значит, с этого момента они стали и твоими…

«Почему? Эти люди не сделали мне ничего плохого…» – промелькнуло в голове у Помпонио. Оборотень как будто услышал его мысли:

– Все очень просто, индеец. Только когда ты принесешь мне скальпы этих двоих, получишь назад амулет… Понятно?

Помпонио снова кивнул.

– Сегодня ночью, – продолжал черноусый, – часовой откроет твою клетку, а сам отойдет в сторону. Ворота будут не заперты. В ложбине тебя будет ждать конь. Если ты поскачешь в сторону ночи, то сможешь найти тех, чьи скальпы нужны мне… Надеюсь, ты умеешь читать следы в прерии, краснокожий? И еще… Помни: у тебя есть только три восхода солнца… – Тут чужеземец криво усмехнулся и, отступая к выходу из клетки, добавил: – Не вздумай обмануть меня и просто сбежать, если ты заботишься о своей душе и… о своей сестре Умуге.

…Ночью, когда в президии все стихло, а в прерии затявкали койоты, часовой, как обещал черноусый, щелкнул замком клетки и направился в сторону казармы. Подождав, пока в глубине двора стихнут шаги, Помпонио осторожно открыл дверь и, стараясь не греметь цепями, направился к воротам, вышел за них. Свернув с дороги на знакомую тропку, спустился в ложбину и прислушался. В президии все было тихо, а здесь журчал ручей, и где-то впереди пофыркивал конь. В кромешной темноте, доверяясь только слуху, Помпонио подошел к нему, отвязал повод от ствола колючего кустарника и повел мустанга подальше от крепости. Потом, раня щиколотки, он камнем сбил оковы и вскочил в седло.

Окрестности индеец знал превосходно и, хотя не было звезд и луны, скакал всю ночь в сторону, обратную той, откуда должно было взойти солнце.

Утро выдалось мглистым. Небо было затянуто тучами. Лишь в центре его виднелся небольшой просвет, вызвавший у индейца недобрые предчувствия. Так бывает, когда близок черный ветер, который южные соседи помо апачи называют ре-эйкена-ильчи. Приближение непогоды почувствовал и мустанг. Нервный озноб нет-нет да и пробегал по его коже. Решив довериться умному животному, индеец отпустил поводья. Конь помчался к горному отрогу, полукругом обступившему равнину, в центре которой располагалась миссия. Там, если верить следам, скрылись преследуемые Помпонио люди. Однако индеец понимал, что сейчас надо думать не о них, а о собственном спасении. Он не остановил коня, пока не очутился возле скал и не отыскал среди них расщелину, в которой можно было укрыться от урагана.

Небо над прерией сделалось совсем темным. То, что казалось просветом в центре небосклона, превратилось в клубящееся, как варево в котле, серое облако. От него протянулись во все стороны десятки тонких паутинок-щупалец. Они свивались друг с другом и словно притягивали облако к земле. Чем ниже спускалось оно к прерии, тем отчетливее становилась видна огромная, сужающаяся кверху воронка. Она вращалась и неуклонно приближалась к миссии. Казалось, это сам Квазинд запустил свое лассо и оно вот-вот захлестнется там, где сейчас укрылись незнакомцы, ценой скальпов которых Помпонио может спасти свою душу…

Глава вторая

1

Секретная инструкция гласила: «Отправившись отсель, извольте следовать к селению Росс, подойдя на вид оного дайте о себе знать поднятием флага Российской Американской компании и пушечными выстрелами; буде ветр позволит, то дождитесь байдарки, а потом следуйте к якорному месту в залив Румянцева, вручите Карлу Ивановичу г-ну Шмидту мой конверт и прикажите сдать груз, назначенный для заселения. Разведайте у начальника оного о Калифорнии, в каком она теперь находится положении? Не занята ли инсургентами или какими-нибудь разбойниками? Есть ли надежда на получение хлеба? Кто губернатор? И не знает ли г-н Шмидт его характеру, как расположен к России и компании? Не было ли привозу товаров в Калифорнию от иностранцев и какое количество? Из полученных сведениев вы можете лучше расположить план вашей торговли с гишпанцами, узнавши, в каких вещах сии более нуждаются, на оне товары должно несколько цены возвысить против прежней расторжки…»

Обладатель инструкции, правитель Новоархангельской конторы Российско-Американской компании Кирилл Тимофеевич Хлебников, притулившись на краю шконки в своей каюте на бриге «Булдаков», в который раз перечитывал наказ своего прямого начальника – главного правителя российских колоний в Америке капитан-лейтенанта и кавалера Матвея Ивановича Муравьева. Перечитывал не для того, чтобы лучше запомнить начальственные распоряжения, а скорее по выработанной годами привычке – ко всякому поручению подходить основательно. Что же касается самих указаний, то трудно удержаться от вздоха: «Господи! Всякий раз одно и то же…»

Сколько уже плавал Хлебников в Калифорнию по поручению компанейских правителей, сколько их самих сменилось после смещения с сего поста досточтимого Александра Андреевича Баранова: Гагемейстер, Яновский, теперь вот – Муравьев… Все вроде бы люди не простые, при чинах и эполетах, а инструкции пишут, точно под диктовку, одна в одну! Токмо что подписи разные…

Оно, конечно, и понятно: начальники меняются, а задачи у колоний остаются прежними – увеличить добычу мехов, накормить промышленных хлебом, обеспечить безопасность российских владений от происков воинственных колошей и от набегов алчных иноземцев…

Прислушавшись, как стонет в такелаже свежий ветер, как бьются о корпус волны и поскрипывают дубовые переборки каюты, Кирилл Тимофеевич вновь уперся взглядом в лист и зачем-то вслух прочитал следующее наставление:

«Губернатору Новой Калифорнии вручите мое письмо и при оном большое зеркало, замечайте, как он примет сей подарок и уважит ли мою просьбу; есть ли увидите, что он после сего будет очень благосклонен и скоро сделает позволение на торговлю, то приступайте к оной немедленно и, для лучшего успеха в том, сделайте подарки секретарю губернатора и другим приближенным к нему лицам и советникам, кому найдете за нужное; сверх того сделайте на первый случай на судне хороший обед, пригласите к оному губернатора и других офицеров и духовных, живущих в Монтерее; примите всех сколько можно ласковее, почтите салютом по приезде на судно и по отбытии. Все издержки для таких случаев делайте за счет компании, но при всяком случае соблюдайте денежную экономию. Из находящихся на судне вещей употребляйте для сего ром, сахар, чай и, что нужно будет тратив, записывайте в особую книгу, которую по приходе должно предоставить ко мне»…

При последних словах Хлебников поморщился: да… господин Муравьев, равно как и два его предшественника, это – не Александр Андреевич… Увы! Тот, в бытность свою главным правителем, невзирая на преклонные лета и болезни, на службе компании приобретенные, всегда лично дипломатией занимался и важнейшие расторжки заключал. Понимал, значит, что первейшему в колониях лицу самому надлежит с равными себе общаться! А здесь, с одной стороны, вроде бы и доверие тебе оказывают, а с другой – на каждом шагу проверяют… Опять же, не по-барановски все это. Он уж коли доверял что кому, так после за каждую бутылку рома и фунт сахара отчета не требовал! И хотя научен Кирилл Тимофеевич собственным горьким опытом всякий грош компанейский учитывать, ан нет-нет да и кольнет сердце обида: неужто все еще нет ему веры в главном правлении компании? Может, не так горька была бы обида сия, исходи недоверие от такого человека, как Баранов… А то ведь – временщики, срок на должности отбывающие! Все, как один, не исключая и зятя покойного Александра Андреевича – лейтенанта Яновского… Тот уж на что ушлый был, а с тестем своим ни в какое сравнение не годился. Вот и получается, что без «Пизаро российского», как окрестил когда-то своего верного помощника Григорий Шелихов, колонии осиротели.

Вспомнилась Кириллу Тимофеевичу другая секретная инструкция, читанная ему на корабле «Суворов» капитан-лейтенантом Леонтием Гагемейстером, когда подошли они к Ситке в 1817 году от Рождества Христова. Предписывалось в ней старику Баранову незамедлительно сдать все дела и оставить должность, исполняемую им без малого три десятка лет. Гагемейстеру же в свою очередь было велено устроить старому правителю суровую ревизию, как подозреваемому в хищении компанейского добра. Капитан-лейтенант, будучи истым службистом, в деле сем, по мнению Хлебникова, явно переусердствовал: по прибытии в Новоархангельск не только отстранил Баранова от власти и забрал себе ключи от всех магазинов, но и лично произвел обыск в квартире главного правителя. И хотя никакого мошенничества со стороны Александра Андреевича не выявил, держал старого человека под домашним арестом до самого убытия из колоний, не позволил даже проститься с друзьями и домашними, находившимися на Кадьяке. Теперь, когда покоятся останки Баранова где-то на дне океана близ берегов Батавии, нет-нет да и возникнет в голове у Кирилла Тимофеевича вопрос: не такое ли неблагодарное отношение со стороны руководства компании и доконало Баранова? Тут поневоле соотнесешь собственные мысли с высказыванием Бальтазара Грасиана в «Карманном оракуле», некогда подаренном Кириллу Тимофеевичу губернатором Камчатки. «Правило благоразумных – удалиться от дел прежде, чем дела удалятся от тебя… Загодя уйди от скорбей, чтобы не страдать от дерзостей. Не жди, пока повернутся к тебе спиною, похоронят, и, еще живой для огорчения, ты уже труп для почитания». В самую точку попал прозорливый испанец. «В дни благоденствия готовься к черным дням»…

Да, чего-чего, а подобных предостережений начитался Хлебников в казенных напутствиях досыта! Не обошлось без них и в нынешней инструкции, которую Кирилл Тимофеевич отложил было в сторону, но, вспомнив старую истину, что повторение – мать учения, вдругорядь взял в руки.

Абзац, на который сразу же наткнулся он взглядом, относился к ратной стороне дела. Муравьев, как флотский офицер, постарался проявить здесь все свои боевые познания. «В пути вашем, как туда, так и обратно, имейте осторожность от морских разбойников и для сего, когда увидите в море судно, то старайтесь от него отдалиться; но буде нельзя сего исполнить, то приготовьте артиллерию и людей на случай военного действия. Приблизившись, подымите флаг Российской Американской компании и, когда заметите, что неприятель намерен вас атаковать, то заговорите людей, дабы неустрашимо защищали до самой смерти высочайше дарованный императором флаг Р.А.К. и не посрамили бы славу российского имени. Лучше умереть с оружием в руках, чем отдавшись в плен быть мученически умерщвлену; как действительно это делают разбойники со всеми, кто к ним попадется. Пушки прикажите поставить во все порты с той стороны, с которой должно действовать, и старайтесь иметь судно в таком положении, чтоб ваши выстрелы были вдоль неприятельского корабля».

Прочитав эти строки, Хлебников перекрестился: по счастью, наказы Матвея Ивановича команде «Булдакова» не пригодились. За время плавания на горизонте не показалось ни одного паруса. Да и вообще, в последнее время приватеры у российских колоний показываться остерегаются. Ежели раньше отбивал у них охоту совать нос в наши владения Баранов, то теперь у американских берегов постоянно крейсируют российские военные шлюпы. Их присутствие действует на любителей легкой поживы лучше всяких увещеваний. Да и как не воздать хвалу Господу, когда само плавание подходит к концу. Нынче поутру, на исходе второй недели после выхода из Новоархангельска, сигнальщик заметил землю, и теперь бриг идет, не теряя ее из вида. «Сей земля – ест Нофый Альбион, – доложил Хлебникову капитан Бенземан. – Сегодня бутем на месте».

Вспомнив утреннее обещание командира «Булдакова», Кирилл Тимофеевич подумал, что сколько бы ни доводилось ему плавать на разных судах, а все радуется окончанию путешествия по соленой хляби. «Нет, не вышел из меня морской волк, как судьба ни старалась!» А вспомнить если, откуда такая нелюбовь к мореплаванию пошла… Не с того ли вояжа на галиоте «Константин» и с ледяной купели в волнах Ламского моря? Ведь чуть было не пошел тогда молодой Хлебников на корм рыбам… Да не один, а вместе с… «Лучше не ворошить прошлое!»

Словно подтверждая, что время не вернуть, трижды ударил корабельный колокол, извещая экипаж о наступлении истинного полдня. Хлебников тяжело поднялся со шконки, убрал инструкцию в походный сундучок. Ревматические ноги, разнывшиеся после долгого сидения, слушались плохо. Каждый шаг по качающимся под ногами доскам отдавался острой болью. «Старость не радость, горб не корысть», – кстати пришлась поговорка, слышанная в детстве от бабушки.

Выйдя на верхнюю палубу, Хлебников поднялся на ют.

Бриг под крепким норд-вестом шел в пяти-шести милях от берега. Христофор Мартынович Бенземан, стоявший рядом с рулевым матросом, при появлении Хлебникова приложил два пальца к козырьку капитанской фуражки и перестал обращать на него внимание. За время совместного плавания Кирилл Тимофеевич попривык к характеру этого полунемца-полушведа, коий, в соответствии все с той же инструкцией Муравьева, «препоручался под его, Хлебникова, распоряженье». Характер у капитана, надо сказать, был не из легких: суров, неразговорчив. Но Бенземан досконально знал бриг и умело удерживал в повиновении команду. А эти качества в открытом море куда важней умения вести светские беседы! Хлебникову даже нравилось, что капитан неразговорчив. Если верить Бальтазару Грасиану, то «молчаливая сдержанность – святилище благоразумия». Кому, как не командиру корабля, проявлять оное? Порою Хлебникову казалось, что Бенземан открывает рот лишь затем, чтобы отдать короткую команду, вставить в зубы мундштук трубки-носогрейки или приложиться к фляжке с ромом. Но даже в эти блаженные для любого моряка минуты ничего нельзя было прочитать на лице капитана, точно вырубленном из куска базальта.

Вот и теперь, наблюдая за капитаном, который в свою очередь невозмутимо разглядывал в зрительную трубку прибрежные скалы, Хлебников пытался угадать, что тот видит в окуляр. Лицо командира брига оставалось непроницаемым. Неожиданно он протянул подзорную трубу Кириллу Тимофеевичу и молча указал в сторону берега. Но Хлебников разглядел только голые скалы да бакланов, снующих между ними и пенным прибоем.

– Прафо смотреть, герр Хлепникофф!

И тут же в окуляре возникли красноватые бревна крепостного частокола, а над ними флаг – родной, трехцветный.

– Никак, приплыли, господин капитан? – обернулся он к Бенземану.

Что-то похожее на улыбку промелькнуло на лице моряка:

– Ви праф. Дас ист форт Росс.

2

Известный пират Фрэнсис Дрейк, умудрившийся не только не очутиться на рее, но еще и получить звание вице-адмирала Королевского флота Великобритании, прославился в веках тем, что вторым, следом за Фернаном Магелланом, совершил кругосветное плавание и сделал немало географических открытий. В 1578 году от Рождества Христова сэр Фрэнсис первым из европейцев увидел и описал в бортовом журнале часть северо-западного побережья Америки между тридцать восьмым и сорок восьмым градусами, назвав ее Новым Альбионом.

Последователи Дрейка – англичане и испанцы – не сумели закрепиться на этих землях. Первые обосновались на островах Квадра и Ванкувер, вторые – по южному берегу залива Сан-Франциско. Ближе других к Новому Альбиону подобрались молодые Соединенные Штаты: их фактории расположились по реке Колумбии, являвшей собой северную природную границу открытой Дрейком области. Таким образом, когда в 1812 году здесь появились российские первопроходцы, эти земли, формально считавшиеся собственностью Испании, фактически таковыми не были. Равно как и не принадлежали ни одной из цивилизованных держав, так или иначе претендующих на них.

Русские основали здесь заселение, назвав его крепостью Росс. Первый начальник Росса, коммерции советник Иван Андреевич Кусков, докладывал на Ситку главному правителю, что начал строительство заселения «с добровольного согласия природных жителей, которые здесь суть индейцы того же рода, что и в Калифорнии, но непримиримые враги испанцев, которых без всякой пощады умерщвляют, где только встретят. Русским же народ сей уступил право выбрать на его берегах место и поселиться за известную плату, выданную ему разными товарами и по дружескому расположению, которое сохраняется и поныне. Индейцы охотно отдают дочерей своих в замужество за русских и алеутов, поселившихся в Россе. Через это составились уже и родственные связи, о каких другие пришельцы и помышлять не могут».

Это донесение основателя Росса, обнаруженное Хлебниковым в архивах покойного Баранова и старательно переписанное в собственную тетрадь, вспомнилось Кириллу Тимофеевичу, когда он поднимался в гору с преемником Кускова – Шмидтом.

Покинув внизу, на узкой береговой полоске, небольшую деревянную пристань, приезжий и местный начальники шагали наверх, в гору, по широким ступеням, вырубленным в скале еще лет десять назад. Верней сказать, не шагали, а плелись, по-стариковски покряхтывая и незлобиво подсмеиваясь друг над другом. Шмидт и Хлебников – погодки. Обоим скоро стукнет по полвека. Возраст, с точки зрения какого-нибудь столичного жителя, невеликий. Но здесь, в колониях, таких уже к старикам причисляют. Потому как все стариковские болячки налицо: и «рюматизм», будь он неладен, и подагра, и мигрени… Потому-то, хотя ступеней у каменной лестницы всего тридцать две, при подъеме путники пару раз останавливались – дух перевести, а заодно и поглядеть на залив, где покачивался на волнах «Булдаков» и сновали от него к берегу алеутские байдары с грузом.

Тяжело дыша, они наконец выбрались наверх и очутились подле сколоченного из соснового теса магазина компании. Здесь стояли несколько шалашей индейцев помо, перебравшихся поближе к русским из боязни испанских облав. У шалашей носилась индейская ребятня, не обратившая на появившихся белых внимания. Хлебников не стал заходить в магазин: передачу грузов с брига он доверил приказчику – расторопному Павлу Шелихову, внучатому племяннику основателя компании. Самому же хотелось поскорее добраться до заселения и отдохнуть от морской качки, вымыться в бане, обстоятельно, не на ходу обсудить все дела со Шмидтом.

Подошли к телеге, запряженной парой коричневых от пыли волов. Поздоровались с возницей-алеутом в поношенной камлейке и стоптанных русских сапогах. Устроились на этой громоздкой колеснице поудобнее и наконец-то отдышались. Алеут крикнул что-то на своем языке, волы нехотя тронулись, колеса заскрипели.

От залива до Росса расстояние немалое – тридцать верст. Хлебникову не единожды приходилось слышать сетования мореходов и служащих компании, что, мол, Кусков выбрал для заселения место неудобное: с моря к нему не подойти, удобной гавани поблизости нет… Все это так, но Кирилл Тимофеевич с хулителями Кускова не согласен. Понимает: у основателя Росса был свой резон – сделать крепость неприступной для неприятеля. А коль скоро индейцы местные к русским настроены дружелюбно, то таковой мог нагрянуть только со стороны моря. Учитывая это, и приказал первый начальник заселения ставить Росс на неприступном утесе. Океан виден на много миль вокруг, а к укреплению ближе, чем на пушечный выстрел, не подойти.

Есть, конечно, в таком расположении крепости неудобства. Товары компанейские, доставляемые с Ситки и из Охотска, а также мягкую рухлядь и зерно, отправляемые из Росса на архипелаг, приходится хранить в магазине на берегу залива Бодеги – там вставали на якорь все суда. У магазина нужен караульщик, и подводы с грузом приходится гонять туда-сюда. Но в таких диких местах, как это, безопасность превыше неудобств.

Дорога к крепости идет по плоскогорью и кажется бесконечной. Тем паче что быки еле плетутся, несмотря на понукания алеута. Но Хлебникову путешествие по земле не в тягость.

Ярко светит южное солнце, совсем не такое, как на сырой, промозглой Ситке. Мелодично потрескивают цикады. Но жара почти не чувствуется – дующий с океана ветер несет прохладу и ощутимый даже на расстоянии запах моря. Вполуха слушая Карла Ивановича, который рассуждает о видах на урожай и об отстреле морских котов у Фаральонских камней, куда снаряжена партия промышленных, Хлебников поглядывает на поля пшеницы и думает, насколько мудрыми были его и Шмидта предшественники, основавшие здесь заселение. Калифорния на самом деле один из тех благословенных уголков земли, на которые природа излила все дары свои: плодородные почвы и прекрасные морские гавани, дающие средства к развитию торгового мореплавания, обширные леса, полноводные реки. Все, что нужно для человека, здесь наличествует или может быть найдено.

Словно в подтверждение этих дум, долетели до слуха Хлебникова слова попутчика:

– …после вашей прошлогодней договоренности с гишпанцами, Кирила Тимофеевич, отправил я байдарщика Дорофеева, помните, рыжеватый такой, в залив Сан-Франциски. Так вот, он за одну седмицу пятьсот бобров добротных в заливе добыл… Сам же я, как вы от нас уехали, вместе с алеутами ходил на байдарах вверх по реке, которую здесь Славянкой кличут. Там на второй день пути открылась нам равнина красоты необычайной: луга, дубравы, земли тучные… Простору столько, что можно целые города под стать Санкт-Петербургу строить, а урожай снимать до пятидесяти тысяч пудов пшеницы в год и содержать при этом скота не одну тысячу голов…

– Экой вы мечтатель, Карл Иванович, – не удержался от замечания Хлебников. – Тысячи пудов, тыщи голов… У вас в Россе нынче, если не ошибаюсь, такие урожаи и не снились да и в стаде всего восемь десятков коров, а лошадей и того меньше…

– Бог Судья, Кирила Тимофеевич, ничуть не преувеличиваю. Видели бы вы сами, что там за чернозем: сухую палку ткни – расцветет! Да ежели мы на побережье, где и ветры, и туманы, умудряемся в год по два урожая репы и картофеля снимать, и пшеница, худо-бедно, родит сам-пять, то на тех землях, вот вам крест, сам-двадцать пять, а то и сам-тридцать с каждой десятины возьмем. Да при таком урожае мы не токмо Ситку и Кадьяк пшеницей обеспечим, но и скотину в любом количестве содержать сможем. А значит, и мяса, и молока у нас будет с избытком…

– Вашими бы устами, господин Шмидт, да мед пить… А каковы жители тамошние? Как они к нам настроены?

– Доложу вам, весьма мирно. Говор у них почти тот же, что и у наших береговых индианов. Толмач наш из алеутов, что язык местный выучил, свободно с ними изъяснялся… Обычаи и образ жизни также схожие. Обретаются в основном в шалашах, из древесной коры сделанных, и землянках. Занимаются кто охотой на диких коз, кто рыбалкой. А бабы их хлебные зерна и корешки разные собирают… И что примечательно, едят их вовсе сырыми.

– А тойоном кто у них? Удалось ли вам с ним повстречаться?

– Точно так. Видел я вождя сих дикарей, коего они величают хойбу Махак. Он и другие старшины племени встретили нас со всем почтением. Через толмача пояснили, что от нашего хойбу Валенилы о русских токмо добро слышали… Я вот не первый год здесь обретаюсь, а все диву даюсь, милостивый государь Кирила Тимофеевич, как у местных известия быстро распространяются… Ведь ни почты, ни курьеров у индейцев нет, но стуит где-то на одном конце побережья чему-то случиться, на другом тотчас об этом известно становится!

– Ну, это только кажется, что у индейцев нет почты. Мне один из негоциантов, коему довелось путешествовать по ту сторону гор, рассказывал, будто существует у краснокожих целая грамота передачи сообщений дымом костра, условными знаками из камешков и палочек…

– Не знаю уж, как Валенила с местными индейцами общался, да токмо в разговоре с хойбу Махаком осведомленность последнего о наших добрых отношениях с береговыми племенами нам очень на руку пришлась. Сей вождь, узнав, что мы не гишпанцы, а россияне, нас тут же объявил во всеуслышание друзьями своего племени и разрешил на землях, ему принадлежащих, беспрепятственно охотиться и хутора свои устраивать. Мы, в свою очередь, его и прочих старшин, конечно, подарками ублажили, пообещали расторжку с ними наладить всеми товарами, что у индейцев в цене. Было бы на то разрешение от главного правления…

– Боюсь вас огорчить, но, похоже, главному правлению нынче не до нас…

– А что случилось, Кирила Тимофеевич?

– Да вроде бы ничего страшного… Только перед самым убытием моим к вам их высокоблагородие Матвей Иванович Муравьев депешу из Санкт-Петербурга получил от нового начальника канцелярии компании господина Рылеева… Вы слышали о таком? Так вот, главный правитель меня с сей депешей ознакомил. В ней сообщается, что при дворе и в министерстве иностранных дел весьма недовольны проектом экспедиции от реки Медной до Гудзонова залива, коий представил лейтенант флота Романов.

– Это тот, что приходил к Россу на «Кутузове»?

– Он самый.

– И чем же проект его оказался неугоден, ежели по тому же пути, что намечает их благородие, уже хаживал креол Андрей Климовский пять или шесть лет тому назад?

– Думаю, что тут высокая политика замешана. Ибо, по словам Рылеева, сам государь император разгневался на господ директоров компании и собственноручно начертал на проекте Романова резолюцию: «В прошении отказать». А их сиятельство граф Нессельроде, министр иностранных дел, и более того, приписал ниже: «Впредь компании вести свои дела, не выходя за рамки купеческого сословия»…

– Что же из этого следует, Кирила Тимофеевич?

– А вот что. Рылеев передал Муравьеву распоряжение главного правления: блюсти всяческую осторожность при общении с иностранцами. Ни в какие конфликты не вступать. А о новых земельных приобретениях и строительстве заселений просто-напросто забыть до особых распоряжений. С тем же наказом главный правитель и меня сюда отправил…

– Вот те на! А я как раз на ваш приезд надеялся. Думал, поможете, Кирила Тимофеевич, в одном заковыристом вопросе.

– Ежели сие в моих силах, отчего же не помочь.

– Да вопрос-то как раз с иностранцами и связан…

– Ну, выкладывайте, Карл Иванович, что у вас стряслось, – насторожился Хлебников. Шмидт придвинулся и, понизив голос, быстро заговорил в самое ухо гостю:

– Надысь заходил ко мне хойбу Валенила. Тот самый, о коем я поминал нынче. Плакался, мол, забижают гишпанцы его народец малый. Дескать, уже и здесь, к северу от залива, охоту на его людишек устраивают. Во время последней захватили якобы три семьи и в миссию Сан-Франциско свели как аманатов. И так уж хойбу просил меня, чтобы мы его собратьев оттуда высвободили, что не смог я ему отказать. Пообещал. А теперь не ведаю, как слово свое сдержать… Может быть, вы поможете? Помнится, что падре Альтамиро – настоятель тамошний – у вас в знакомцах значится, ужли из почтения к вам не освободит индианов?

– А не проще ли действовать официально, через губернатора в Монтерее? Составим к нему обращение от лица главного правителя, честь по чести, с печатью…

– Оно, конечно, правильнее было бы… Дак ведь нынче в Монтерее губернатора нет…

– Как это нет? Неужто инсургенты взяли город?

– Нет, слава Богу, не они. У них там, как ее… хюнта. Военная власть, по-нашему…

– Что же вы, Карл Иванович, об этом сразу же не докладываете? У гишпанцев новое начальство, а вы мне голову индейскими аманатами морочите!

– Не извольте сердиться, Кирила Тимофеевич. Я оттого и не поспешил с сим докладом, что перемены у калифорнийцев – одно название. Сами посмотрите. Губернатор де Сола как был наипервейшим, так и остался. Токмо его теперь иначе кличут. Претиндентом, чтоб меня угораздило! Хо-хо! – сдержанно хохотнул начальник заселения.

– Президентом, наверное?