Помоги проекту - поделись книгой:
— Дай! — крикнул Вышеня, выхватил из рук растерявшегося Бориски гвоздь, который тот только что выкопал, и метнул его в сторону стражника, находившегося в пяти шагах от него.
В тот же миг раздался дикий вопль — свайка острым концом вонзилась точно в глаз немцу. Он выронил меч, упал на землю и начал кататься по траве, зажимая кровоточащую глазницу рукой. За стеной Немецкого двора залаяли псы, поднялся переполох, и Вышеня крикнул:
— Ходу!
Юноши помчались в сторону церковного сада и вскоре скрылись среди густого кустарника, служившего живой изгородью…
Остафий Дворянинец сидел в горнице и ужинал. Перед ним стояла большая плоская тарелка с половинкой онежского лосося — самой вкусной из всех рыб, тем более что кухарка готовила его с разными пахучими травками. А еще на столе присутствовал жбан немецкого пива — подношение от ганзейцев. Немцы всегда чуяли, куда ветер дует в новгородских делах, и старались задобрить будущих правителей заранее. А уж Дворянинца — тем более; вес у него в делах Хольмгарда, как иноземцы называли Великий Новгород, был немалый.
Услышав шорох за простенком, Остафий сказал:
— Это ты, Варфоломей? Ходь в горницу, откушаем чем Бог послал.
Скрипнула дверь и на пороге встал не старший сын боярина, а младший — непутевый Вышеня. По его виду Остафий понял, что малец опять влип в какую-то скверную историю.
— Говори, — приказал боярин, требовательно глядя на сына.
Он точно знал, что Вышеня не соврет. При всей буйной натуре тот никогда не опускался до лжи, а уж с отцом — тем более.
— Я, кажись, немчина пришиб, — тихо молвил Вышеня, опустив голову.
— Што-о?! — Остафий вскочил на ноги. — Ты в своем уме али шутишь так плохо? — боярин мысленно ужаснулся.
Даже за увечье придется платить большую виру[30], а уж если Вышеня и впрямь убил ганзейца… Это выльется в сорок гривен, не меньше. А может, присудят выплатить и двойную виру — немцы заставят. «По миру пустят ганзейцы, ей-ей!» — вспомнил Остафий арестованные в Любеке кочи с товаром. Нет, не бывать этому!
— Ты уверен, што до смерти? — упавшим голосом спросил боярин.
— Не знаю… Мне кажется, он может умереть. Свайка попала прямо в глаз. Кровишши было…
— Опять в свайку играли возле Немецкого двора?! А я предупреждал — не ходите туда!
— Виноват… прости меня…
— Ладно, виниться будешь опосля. Ну-ка, расскажи без утайки.
Вышеня выложил, как все произошло, словно на духу. На какое-то время в горнице воцарилась мертвая тишина — Остафий лихорадочно соображал. Ему не хотелось терять даже гривну, а тут целых сорок. Или восемьдесят. Нет, никогда! Выход есть — «дикая» вира. Пусть платит община. С миру по нитке, голому портки…
— Так кто был с тобой, говоришь? — спросил боярин.
— Бориска Побратиловец и Семка Гостятин.
Остафию стало немного легче; отцы обоих входили в число трехсот «золотых поясов» — наиболее влиятельных родов Великого Новгорода. Значит, виру можно раскинуть на троих… или вообще вопрос замять, если получится. Но это не решало главную проблему: боярин не хотел, чтобы его сын, даже такой беспутный, прослыл убийцей.
— Они не проболтаются? — строго спросил он сына.
— Никогда! Мы поклялись держать язык за зубами.
— По городу с утра шатался?
— Нет. Почти весь день упражнялся с Истомой. Тока к вечеру вышел…
Истома был холопом Дворянинца. Вышеня знал, что отец часто поручал ему разные рисковые дела, о которых не принято говорить вслух, а то и шепотом. Истома был быстр, как белка, и опасен, как рысь. Вышеня с ним дружил (если можно представить дружбу между боярским сыном и холопом), потому что Истома показывал ему разные «подлые» приемы драки и владения ножом — уж чем-чем, а этим простонародным оружием холоп владел как никто другой.
— Тебя многие видели?
— Из знакомых — никто.
— Это любо… — Боярин огладил бороду, подстриженную коротко — на иноземный манер. — Тебе нужно уехать из Новгорода. Немедля! И надолго. Притом не по водному пути — там будет слишком много любопытных глаз — а по суше. Мало того, все будут знать, што ты уехал еще вчера. Запомни это! А с твоими друзьями я поговорю.
— Зачем ехать?! Куда? — всполошился Вышеня.
— Затем, что так надо! А куда — скоро узнаешь. Ужинай борзо и собирайся! А я тем временем распоряжусь, абы седлали коней и приготовили харч. С тобой поедет Истома…
Лишь когда Новгород оказался далеко позади, Истома перестал отшучиваться (он вел себя достаточно вольно не только с дворянским сыном, но и с самым Остафием) и наконец сказал, куда они держат путь — на Онего. Вышеня знал, что на Онежском озере есть земли, принадлежащие отцу, но никогда там не бывал. Да и вообще, туда ездил только Истома, в основном зимой, по санному пути. Оттуда он пригонял добрый десяток саней, груженных копченой и вяленой рыбой, а ближе к весне — кипы беличьих шкурок и другие меха. Онежская белка «шёневерк», как ее называли иноземцы, стоила больших денег, и отец имел на ней хорошую прибыль.
Сам же боярин по поводу своей вотчины на Онежском озере был удивительно немногословен. В нежелании отца распространяться на тему Онеги Вышеня заподозрил какую-то тайну. Однажды он прямо спросил его об этом. Отец грозно нахмурил брови и коротко ответил: «Не твоего ума дело!»
— Держи уши на макушке, — предупредил Истома боярского сына. — Места здесь глухие, разбойные. Того и гляди попадем в переделку.
Вышеня лишь пренебрежительно хмыкнул; несмотря на юный возраст он мало чего боялся. С младых ногтей его натаскивали отменно владеть любым оружием, ведь сын тысяцкого, командовавшего новгородским ополчением, должен стоять супротив вражеской рати, если придется, рядом с отцом.
Истома настолько хорошо знал дорогу, что и в темноте легко держал нужное направление. Лошадей отец дал весьма видных, ведь путь предстоял нелегкий и дальний. Те, кто знал толк в коневодстве, были бы в восхищении от их статей.
В XIV веке русское коннозаводство из-за нашествия монголов было разорено, поэтому почти полностью прекратилось поступление благородных и очень дорогих восточных жеребцов-производителей, которые назывались «фарь». Не желая походить на быстрых татарских наездников, русские князья и бояре предпочитали ездить на грубых и медлительных лошадях.
Но наступали новые времена и представление о боярской лошади — тяжелой и неповоротливой — начало меняться. Одним из первых, кто по достоинству оценил преимущество легких татарских лошадей, стал Остафий Дворянинец. Он взял и соединил резвость лошадей приволжской вольницы — разбойников, которые называли себя татарским словом «кайсаки», то есть наездники — с выносливостью немецких клепперов. Получились невысокие, но очень быстрые, выносливые и красиво сложенные лошади для тяжеловооруженных всадников.
Именно такими были жеребчики под Вышеней и Истомой. Их обучили не пугаться диких зверей (для этого в конюшне Дворянинца стояли клетки с волками и медведями) и, если придется, сражаться с ними зубами и копытами. Это свойство лошадей из конюшни тысяцкого уже успели оценить многие видные люди Великого Новгорода, и те продавалась по очень высокой цене, почти сравнимой с теми деньгами, которыми редкие любители расплачивались за персидских жеребцов.
— А што, боярин, не пора ли нам немного перекусить и маненько отдохнуть? — спросил Истома, когда они удалились на весьма приличное расстояние от Новгорода. — Знаю тут пещерку одну, в ней и лошади поместятся.
Небо уже посветлело и раннее утро разлило над озером, мимо которого они проезжали, большой жбан белого тумана.
— Согласен! Пора, — радостно ответил Вышеня. — Я голоден, как волк. — Он и впрямь сильно проголодался; после разговора с отцом ему кусок в горло не лез.
Пещерка действительно была хороша — просторная, защищенная от ветра и влаги густым кустарником у входа. Правда, увидев посреди нее большое черное пятно пепла, Вышеня немного встревожился, но Истома успокоил его:
— Не боись, боярин. Ужо извини — эту пещеру знаю не только я. Место ведь проходное. Мне вот тоже приходилось здесь несколько раз костры жечь. Но края тут дикие, и летом по бездорожью сюда трудно добраться. Ты уж сам в этом убедился. Вот зимой — другое дело. Да и какая надобность по лесам и болотам плутать? Так и сгинуть недолго.
— А вдруг разбойники? Вишь-ко, пепел-то свежий.
— Однако ты глазастый, боярин, — с уважением сказал Истома. — И то верно — пепел точно не прошлогодний… — Он взял щепотку пепла, растер между пальцев, понюхал. — Дней десять назад костер горел. Ну дак нам-то что? Ежели и останавливались какие люди здесь, то ныне они далеко. Располагайся, боярин, а я пока лошадок обихожу да сушняк для костра соберу…
Подкрепившись, решили немного поспать. Вышеня уже с трудом держал глаза открытыми, так сильно тянуло его после сытной еды в сон. Уснули оба в один момент, едва легли на постель из веток, срезанных Истомой. Лошади стояли здесь же; они задумчиво жевали сочную траву (труды все того же Истомы) и с вожделением косились на саквы с овсом, — запас на всякий случай — лежавшие рядом с тугими переметными сумами, в которых хранились продукты.
Проснулся Вышеня от того, что его кто-то грубо пнул под ребра. Он подскочил как ошпаренный и хотел схватиться за меч, но вместо него оказалось пустое место.
Пещера полнилась народом, разбойным с виду. При виде ошеломленного лица юноши все дружно заржали.
— А птенчик-то с норовом, — вполголоса сказал разбойник, заросший черной бородищей по глаза. — Чай, богатенький. Одежонка справная. Интересно, што там у него в мошне?
— Убери руки, Ворон, — вдруг раздался хорошо знакомый Вышене голос Истомы. — А то как бы чего не вышло, — голос доносился из дальнего конца пещеры, терявшегося в темноте.
— Кто там такой храбрый? — с деланным спокойствием спросил разбойник, судя по всему, атаман шайки, но острый кадык на его длинной шее начал бегать вверх-вниз.
Подручные Ворона, поначалу несколько опешившие, схватились за оружие. Оно было у них очень разношерстным. У одного — большой тевтонский меч, совершенно бесполезный в тесноте пещеры с ее низким потолком, у второго — рогатина, у третьего — дубина, окованная железом, у четвертого сулица — метательное копье, а у остальных — ножи, топоры и кистени. У некоторых имелись и луки, но они, за отсутствием налучий, висели не у пояса, а за спиной.
— Это я, Ворон, — ответил Истома и показался на освещенном месте, готовый в любой момент спрятаться в глубокой нише.
Разбойники подбросили в затухающий костер несколько сухих веток, языки пламени поднялись высоко, и теперь пещера предстала перед глазами собравшихся во всей своей дикой красе. Порода, в которой образовалось естественное углубление, изобиловала включениями слюды, и ее крохотные пластинки заиграли-засияли, будто драгоценные камни. Разноцветные зайчики запрыгали по человеческим лицам в безумном хороводе, подчиняясь игре повелителя огня, древнего бога русичей Сварога.
— Истома?! — удивился Ворон. — Ты што здесь делаешь?
— То же самое и я хочу спросить у тебя, — дерзко ответил холоп Остафия Дворянинца. Истома стоял с луком в руках, и его стрела метила точно в сердце атамана разбойников. А уж стрелял он, как говорится, дай бог каждому; Вышеня это точно знал.
Видимо, и Ворону было известно это мастерство Истомы, потому что он осторожно сказал:
— Ты это… лук-то опусти. А то, неровен час, не удержишь тетиву…
— Всяко может случиться, — невозмутимо подтвердил Истома. — Скажи своим людишкам, абы вышли из пещеры. Надыть поговорить…
Разбойники негодующе зашумели.
— Цыц! — рявкнул на них Ворон. — Пошли все прочь!
Ворча, словно голодные псы, у которых отняли кость с мясом, разбойники удалились. Они хорошо знали буйный нрав своего предводителя, а потому даже не подумали ему перечить — себе может выйти дороже.
— Ну? — требовательно сказал Ворон.
— Меч парню отдай, — молвил ему в ответ Истома, все так же держа атамана разбойников на прицеле.
— Вона лежит… — буркнул Ворон, и Вышеня с быстротой куницы вооружился.
— А вот теперя мы и погутарим… — Истома опустил лук, подошел к Ворону и прошептал ему на ухо несколько слов.
Мрачное лицо атамана разбойников разгладилось, он заулыбался, что еле угадывалось из-за буйной поросли, и сказал:
— Так енто же другое дело… Значитца, ты сын тысяцкого Остафия Дворянинца? — спросил он у Вышени.
«Зачем сказал?!» — мысленно вознегодовал Вышеня, бросив злой взгляд на Истому. Но тот лишь ободряюще опустил веки; мол, так надо.
— Да, сын, — сухо ответил Вышеня.
— Надо же… — Ворон покачал головой. — Мы с твоим батюшкой — ого-го… — но тут же, спохватившись, умолк, и его странное и многозначительное «ого-го» осталось недоговоренным, — Однако, — продолжил он, — нам бы тоже надо схорониться в пещерке. Отдохнуть, откушать дичины… Не возражаешь? — спросил он Истому.
— Милости просим. Ты тока предупреди своих татей, штоб вели себя благоразумно.
— Не сумлевайся, они у меня смирные… — Ворон рассмеялся.
Его примеру последовал и Истома.
«Неужели Истома был разбойником?! — думал Вышеня со страхом. — А если он и теперь состоит в шайке? Да уж, удружил мне отец… Што дальше-то будет?»
Вопреки его страхам и опасениям, разбойники вели себя тихо и мирно. О них много чего было говорено в Новгороде, и Вышеня представлял их монстрами, в которых нет ничего человеческого. Но глядя, как они суетятся возле костра, где запекался добрый кусок лосятины, слушая их шутки-прибаутки, боярский сын с удивлением понял, что разбойники ничуть не хуже отцовских холопов.
В какой-то мере они походили на ушкуйников. Только те были более ухоженными да и одежонка на них была получше. Что их роднило, так это свободное поведение. Они совершенно раскованно смеялись, шутили, а когда попробовали хмельного ставленого мёда, которым угостил их Истома с согласия Вышени (отец был весьма предусмотрительным и приказал дать беглецу баклагу горячительного напитка), то и вовсе развеселились. Откуда-то появились гусли и разбойники складно запели былину про знаменитого новгородского купца Садко и его встречу с морским царем:
Когда дошло до ответа Садко морскому царю, разбойники начали петь совсем не то, о чем говорилось в былине. Вышеня засмущался; ему никогда не доводилось слышать таких острот и такого вычурного мастерского сквернословия, хотя промеж себя новгородский люд грешил матерщиной, и боярский сын поневоле запоминал разные обороты.
Грамоту, как и былины, знали не все бояре Новгорода, но Остафий Дворянинец давно уяснил, что умение читать, писать и знать, откуда пошла земля Русская, очень помогает и в общественной жизни, и в торговых делах. Поэтому для своих сыновей он нанял учителя, да не простого, а иностранца.
Правда, при этом Остафий запретил детям рассказывать, кто их обучает, что было большой загадкой. Мсье Адемар (так звали учителя) всегда ходил в черном, был замкнут, нелюдим. Он очень редко появлялся на улицах Новгорода, в таком случае надевая одежду простолюдина и стараясь отмалчиваться, когда к нему обращались, — мсье Адемар неважно владел русским языком, хотя обучался быстро и даже выучил словечки, которые не произносят в приличном обществе. В основном мсье Адемар обучал арифметике, читать и писать на латыни, а также немецкому и французскому языкам.
Первое время учеба у Вышени шла туго, а что касается старшего брата, Варфоломея, так у того она вообще не задалась. Варфоломей больше любил махать мечом и упражняться в конной выездке, все его мысли были связаны с воинскими доблестями, ожидавшими его впереди, как он мечтал.
Кроме всего прочего, мсье Адемар, уже в частном порядке, начал преподавать и историю. Он рассказывал о рыцарях-крестоносцах, о том, как они дрались с сарацинами, чтобы освободить Святую землю от неверных. О неведомых землях и чужих странах, где всегда стоит лето и где водятся диковинные животные, похожие на зверя Индрика из русских былин, который всем зверям отец и живет на Святой горе, ест и пьет из синего моря и никому обиды не делает.
Рассказчиком мсье Адемар был превосходным, особенно когда речь заходила о рыцарях. В такие моменты в его голубых глазах загорался фанатичный огонь, который завораживал Вышеню. И постепенно у него начала появляться мечта — когда-нибудь увидеть все то, о чем говорил мсье Адемар. А поскольку в заморских землях знание чужих языков обязательно, Вышеня, прежде отлынивавший от занятий, как и его брат Варфоломей, приналег на учебу со всей юношеской страстью.
Что касается русских былин и сказок, то в этом вопросе не было равных матери, которая знала их наизусть. Особенно хорошо они слушались и запоминались в зимние вечера, когда на улице вьюжило, а в печке горел огонь. Вышеня смотрел на пламя, брызжущее искрами, и ему казалось, что в печке происходит действо, о котором рассказывает мать. Нарисованные огненными языками диковинные звери и птицы, благородные витязи, побеждающие разную нечисть, хитрые и коварные враги земли Русской возникали перед его взором и тут же исчезали, уступая место другим персонажам, а он сидел, как завороженный.
Ходил Вышеня и в церковную школу, где старый дьяк Киприан учил детей русской грамоте и письму. Поначалу для Вышени казалось легкой игрой выводить буквы на длинной вощеной дощечке с бортиками. Буквы были вырезаны и заполнены воском. Чего проще — веди писалом по резьбе — и все дела, а когда дощечка исписана, загладь воск лопаточкой, что на конце писала, и пиши по-новой. Но когда начали упражняться в письме на бересте, Вышеня приуныл. Это уже был нелегкий труд, потому что для написания буквы на куске бересты приходилось прилагать гораздо больше усилий, чем на вощеной дощечке.
Но и это еще было полбеды. Настоящие страдания начались тогда, когда дьяк Киприан заставил учить священные тексты и разные молитвы. Унылое, монотонное бубнение буквально сводило Вышеню с ума. Живой и неусидчивый по натуре, он не мог выдержать многочасовых бдений над молитвословом под присмотром дьяка и сбегал с занятий. Разозленный дьяк называл его безбожником, хотя это было совсем не так — Вышеня в Бога верил и чинно-благородно посещал вместе с отцом все церковные службы.
Правда, после того как в усадьбе Дворянинца появился Истома, вера Вышени в то, что написано в Библии, несколько поколебалась. Истома был язычником, хотя и скрывал ото всех, что поклоняется древним богам, только не от Вышени — они чересчур часто и подолгу общались. Истома не склонял Вышеню в старую веру, но иногда у него получались такие удивительные штуки, что холоп казался мальчику колдуном.
Что касается мсье Адемара, то однажды тот неожиданно исчез. Когда встревоженный Вышеня спросил, куда девался учитель-иностранец, отец нахмурился и коротко ответил: «Уехал». Всем своим видом он дал понять сыну, что дальнейшие расспросы на эту тему неуместны…
Когда с завтракам было покончено и из-за дальних лесов уже показалось солнце, разбойники легли спать, а Истома начал прощаться.
— Рад был нашей встрече, — проникновенно признался Ворон, и они обнялись. — В жизни всяко быват, поэтому, ежели што, милости просим…
— Благодарствую за хорошую компанию, добрую дичину и за теплые слова, — ответил Истома, загадочно улыбаясь. — Ты прав, судьба-судьбинушка — хитрая баба, за нею нужон глаз да глаз. Поживем — увидим…
Разбойники не отстали от своего атамана, тепло проводили нечаянно встреченных путников, и вскоре Вышеня с Истомой рысили по узкой, изрядно заросшей дороге, больше похожей на звериную тропу.
Вышеня долго крепился, но затем все-таки спросил:
— Откуда знашь этого Ворона?
— Оттуда… — буркнул Истома, но сразу же спохватился, сообразив, что его ответ попахивает грубостью и хамством. — В жизни разные повороты случаются, боярин. Вот как на этой дорожке. Пока она ровная и даже без колдобин, но примерно через два поприща[31] пойдут такие страшные обрывы, што впору повернуть обратно. Ан, нельзя. Нам нужно тока вперед.
— Ты был разбойником? — прямо спросил Вышеня.
— Нет, до этого я ишшо не опускался, — спокойно ответил Истома. — Было дело, однажды я примкнул к ватаге ушкуйников и ходил в походы под началом Ворона. Это, конешно, тайна, но тебе я ить скажу: Ворон, как и ты, боярского рода.
Поделиться книгой: