Хроника города Леонска

Алексей Парин

Хроника города Леонска. Роман

Глава 1

Марик и Чино

Чино рыкнул во сне короткой и отрывистой трелью. Его темно-желтая грива раскинулась широко, ее по последней моде оснастили тщательно отлаженными завитками, и солнечные блики рябили на ней, как на пышных локонах блондинки. Чино снилась охота. Он на сумасшедшей скорости несся по пустыне за антилопой, и его короткий сонный рык был возгласом азарта. Вот она, эта чудесная загадочная тварь, такая пленительно изящная. Он уже настигает ее. Она вдруг поскользнулась, упала. Он остановился резко, едва не упал сам. Она смотрела на него снизу восхищенным взглядом. Он не мог шевельнуться. И вдруг стал лизать ее мордочку в каком-то счастливом неистовстве. И тут проснулся.

Чино лежал на большой террасе. Марик по соседству играл в машинки. Как только Чино пошевелился, Марик бросился к нему со всей страстью пятилетнего обожателя.

– Чинуля, почему ты рычал? Кто тебя обидел? Я им покажу!

И Марик упал с размаху на Чино и начал тормошить его – привычно, по-свойски, как своего закадычного приятеля. Да они и были друзьями, самыми близкими, самыми сердечными. И в семье Волковых-Вульфов все считали Чино членом семьи, никак не иначе. Чино был ростом с немецкую овчарку, поэтому как раз пятилетнему чаду общаться с ним было удобней всего. В некоторых семьях в Леонске меньшим братьям стригли когти, чтобы они не портили мебель. Но у Чино с рождения был какой-то волшебный характер, от всех львиных признаков у него остался разве что роскошный рык, но и тот вырывался из него только по сонному делу.

Я как-то не удосужился рассказать вам самое главное и сразу бросился описывать происходящее. Сказывается неопытность. Я до сих пор по мере сил писал стихи и занимался техническим переводом, а за прозу взялся просто потому, что никто, кроме меня, эту историю рассказать вам толком не сможет. Главное состоит в том, что Чино – это лёвчик. Откуда лёвчики попали в Леонск, стоящий на Волге, я вам расскажу в отдельной главе. Лёвчики – это львы, только мелкие, маленькие, величиной с овчарку. Они ручные, просто роскошные крупные кошки, и даже характеры у них проще, чем у наших домашних кошек, скорее собачьи. Их можно сравнить с мягкими игрушками, до того они покладистые и добродушные. Дети могут часами кататься с ними на полу. Вы когда-нибудь общались с ньюфаундлендами? Огромные такие, пышношерстные, раскидистые сгустки доброты. Помню, я валялся на двух таких псах в гостях у великого переводчика и буквально захлебывался от счастья. А потом на улице увидел похожего пса и решил погладить его по голове – и тот чуть не откусил мне руку. И тут я испугался на всю жизнь. Но за лёвчиками ничего такого агрессивного и тем более кровожадного не водилось – их держали в Леонске с восемнадцатого века, и все не могли на них нахвалиться. В некоторых семьях их вообще оставляли как нянек пасти детей.

Чино и Марик самозабвенно катались по полу.

– Пора заниматься немецким!

Это бабушка Марика, блюстительница порядка Валерия Петровна, которую внук тем не менее звал не иначе как Валей, нарушила идиллию. Конечно, в начале сентября, когда так сладко греет солнце, неохота отрываться от простых мальчишеских радостей, но у Марика тоже был покладистый характер, и он тут же вскочил на ноги.

– Мне только надо вымыть руки.

Все уже привыкли к тому, что Марик, которого никто специально не муштровал, отличался исключительной чистоплотностью и эстетскими замашками.

– Фройляйн Фрида уже пришла. Так что не задерживайся.

Волковы-Вульфы принадлежали к одному из семейств, которые приехали на Волгу по приглашению Екатерины Второй и составили основу населения Леонска. Они-то были немцами, из Фрайбурга, но среди первых поселенцев было много итальянцев, из Венеции, и именно от них и пошли лёвчики, ставшие со временем главной достопримечательностью Леонска.

Марик, конечно, не отказал себе в удовольствии поплескаться в ванной во время подробного умывания, но следы своего безобразия вытер по-взрослому тщательно. Перед молодой и дельной учительницей Ольгой Васильевной Кранц, которую вельможная Валерия Петровна окрестила «фройляйн Фридой» в память о своей бонне, предстал розовощекий мальчуган с блестящими от любопытства глазами.

– Fräulein Frieda, guten Tag!

– Guten Tag, lieber Mark!

Валерия Петровна весело кивнула.

– Маркуша, не подведи!

Бабушка вышла из комнаты для занятий на первом этаже дома. И мы тоже выйдем из класса, хотя наблюдать за уроком Марика было бы довольно любопытно. Мы с вами сядем на террасе, на диван с узорчатыми подушками, и теплым сентябрьским днем займемся родословной наших чудесных лёвчиков.

Глава 2

Родословная лёвчиков

Лёвчиков привезли из Венеции. Тринадцать венецианских семейств приехали в Леонск в 1790 году, когда город уже сложился как единое целое. Потому что Леонск возник неподалеку от Астрахани вместе с другими поселениями немецких колонистов в 70-е годы. Он как-то сразу занял особое место: сюда приехали в основном интеллектуалы, которые замыслили создать нечто необычайное. Говорят, что тут действовали крупнейшие архитекторы своего времени, и в это можно поверить. Пройдите по городу – и вы увидите логику безупречно продуманного градостроительства. Конечно, самих высоколобых немцев было не так уж много – что-то около 600 человек, но перечень их украшали такие имена, что в Леонск стеклись не только из России, но и из Восточной Европы лучшие умы: даже ненависть к России не останавливала поляков и иных пострадавших. Город построился необычайно быстро и скоро уже насчитывал чуть не сто тысяч жителей. В нем вырос свой небольшой университет, театр, в котором играли драмы и оперы. В нем раскрасовалась высокая, словно вознесенная над Волгой набережная, по которой вечерами гуляли буквально все. Конечно, слышались разные языки, потому что внутри семей сохраняли наречия предков, но по обоюдному согласию всех основателей города главным, центрующим языком был выбран русский. И все колонисты старались выучить его как полагается.

А венецианцы – причем самые что ни на есть родовитые – отправились сюда, до смерти напугавшись взятия Бастилии. В Европе тогда вообще пошла волной паника, и многие кинулись кто куда. А Серениссима и без того влачила в то время довольно жалкое существование, потеряв свое безоговорочно первое место в международной торговле, и как будто бы безвольно ждала своей юридической смерти. Вот семейство Гримальди и решило отправиться в дальний путь, за тридевять земель, по увещеваниям Гольдмунда Рейнеке, приехавшего на неделю из Леонска по каким-то научным делам. Гольдмунду доверяли – он подолгу бывал в Венеции в 70-е годы, высоко котировался как знаток химии стекла, знал всех стеклодувов Мурано и славился своим здравомыслием. Он так расхваливал Екатерину Вторую с ее немецким умом и русской широтой, так расписывал все щедроты и прелести Леонска, что артистичный Энцо Гримальди, шестидесятилетний аристократ, многоумный книжник, заботливый отец и нежный дед, решился на порывистое бегство прочь от когтей французских бунтарей. Собрались в неделю – а вы понимаете, сколько всего надо было взять с собой семье из двадцати двух человек с тридцатью четырьмя слугами! Но этого мало – Гримальди позвал к себе на ужин лучших своих друзей, всех видных патрициев Венеции, и Рейнеке как будто невзначай стал бросать фразу за фразой о России, встающей с колен, о вольном житье немцев на Волге, о Леонском театре, в котором играли оперы Траэтты и Пиччинни, об университете, куда уже приезжал с лекциями молодой Фихте. Обычно застылые в своем патрицианском величии лица Морозини и Контарини, Дандоло и Градениго стали покрываться нервным румянцем, тяжелые веки над потускневшими глазами словно лишились своего веса, а сами глаза увлажнились и зажглись каким-то лиловатым блеском. Короче говоря, через неделю, с промежутком в один-два дня, чтобы не создавать паники, из Венеции уплыли в сторону Черного моря, ни больше не меньше тринадцать знатнейших семейств города святого Марка.

И в каждом семействе было по пять-шесть лёвчиков. Потому что к тому времени в Венеции лёвчики были главными, если не единственными домашними животными. Они появились в Серениссиме давным-давно, никто не знает когда, но, по преданию, их завезли вскоре после того, как мощи апостола Марка были похищены в Александрии и привезены в Венецию. Вы, конечно, знаете эту историю, когда венецианские патриоты, купцы Буоно и Рустико, давным-давно, в 829 году, завернули корзину с бренными останками апостола в парус и положили странный груз под свиные туши, к которым таможенники-мусульмане и прикоснуться не могли. А вывезти мощи надо было потому, что Марк вместе со своим учеником Эрмагорой во время бури нашли убежище там, где потом возникло поселение Риальто. Святой Марк стал небесным покровителем Венеции, потеснив, а потом и отстранив рекомендованного прежде византийским императором святого Феодора, а символом города стал крылатый лев, знак Марка. На этом льве и свихнулся очередной патриот Венеции – он решил, что городу необходимо обзавестись собственным ручным животным, какого нет ни у кого в мире.

Этого патриота звали, по преданию, Флабанико (его правнук стал потом дожем Венеции), и нрава он был лихого. Ухарь отправился в Византию, потом объехал пол-Азии, а позже его занесло в Африку. В одном из племен пигмеев он обнаружил странных зверьков, которые были похожи один-в-один на львов, но только в несколько раз мельче страшных хищников. Флабанико обрадовался до сумасбродства, и его подручным удалось вывезти из самого сердца Африки двадцать чудесных животных. Он назвал их по-итальянски leoncini, леончини, и в целости и сохранности довез их всех до своего нежно любимого родного города на лагуне.

Здесь леончини разошлись по семьям и быстро прижились. Климат Венеции, такой зловещий и коварный, оказался им по вкусу. Не было ни одной семьи, где бы не жил маленький лев. Конечно, ни одно празднество не обходилось без зверьков, которые смело заняли место чуть что не «полномочных представителей» Венеции. Да и в некоторых политических событиях они тоже принимали активное участие. Достаточно вспомнить попытку мятежа в 1310 году, когда гордыня дожа Пьетро Градениго довела до того, что город был отлучен от церкви за свои художества. Заговорщики решили убрать дожа любой ценой. Утром в день мятежа один из возмутителей спокойствия, Баймонте Тьеполо, задержался в Мерчерии под огромной бузиной. Все жители сестьере переполошились, из закрытых окон неслись страшные проклятия. Только Тьеполо тронулся в путь, как ветхая старуха, синьора Джустина, высунулась из окна и осыпала бунтовщиков площадной бранью. А в руках она держала каменную ступку, в которой растирала чеснок. И тут ее за юбку потянул ее любимый леончино, и рука у старухи дрогнула, и тяжеленная ступка полетела вниз. И упала прямиком на голову знаменосцу отряда и убила его наповал. На том и кончился этот бунт. А дож основал тот самый Совет десяти, который определял жизнь Венеции вплоть до ее падения в 1797 году. Синьору Джустину чествовали как святую, а ее леончино Тонино нарисовали на всех венецианских фресках.

В Леонске леончини переименовали – и стали они лёвчиками. И вторая родина стала чудным зверькам такой же нежной – но и суровой – матерью, как Венеция. Дело в том, что никому не удавалось вывезти леончиков за пределы города на лагуне. То ли хитрые венецианцы так все устраивали, то ли правда венецианский климат оказался единственно возможным для малых львов, но в других городах Италии они просто не выживали. И в Венеции вообще дело кончилось тем, что после отъезда Гримальди и всех его сообщников, а потом еще и падения республики леончики постепенно вымерли. В Леонске тоже лёвчики оказались невывозными – сколько ни старались москвичи да петербужцы, саратовцы да астраханцы развести у себя лёвчиков, ничего у них из этого не вышло. А в Леонске наши любимцы выжили и в революцию, и в голод, и в войну. И до сих пор своей незамутненной добротой даже в минуты скорби помогают всем не терять самообладания.

Глава 3

Кто я такой

Теперь мне пора рассказать о себе. Я сижу на террасе своего дома в Шварцвальде под Фрайбургом и смотрю на лиственницы, которые стоят на лужайке прямо передо мной. Не знаю, кто-то из прежних владельцев посадил их или они выросли сами, но растут они в линеечку. Высокие, как приморские сосны. И меня все время занимает, сколько я на них ни смотрю, почему они выросли такие разные. Вот первая: у нее из самого корня, от земли, рядом с основным стволом тянется вверх второй, тоньше главного раз в десять. Он до половины высоты голый, ветки все отвалились, и только совсем высоко, я еле разглядел (мне трудно уже долго держать голову лицом наверх), из него растут в одну сторону полноценные длинные ветки с густым игольным опереньем. Две другие, вторая и третья, если считать по порядку от террасы, одноствольные, но ведь они одногодки, но вторая тощая, как одёр, а третья полнотелая, хочется сказать жирная, пышная, как кустодиевская баба. И завершает всю картину четвертая красавица – так вот она почему-то трехствольная, только не с самого низу, а на высоте метров десяти разделяется на два аккуратных цилиндра равной толщины, а потом, еще метров через пять, один из них раздваивается. И видно, что все три ствола друг другом довольны до чрезвычайности. Я склонен к философствованиям на обывательском уровне, и, глядя на эти лиственницы, я всякий раз думаю, что они как люди и у них у всех даже при одинаковых корнях и почве все складывается в жизни всякий раз по-разному.

Я немец, и мне девяносто лет. Родился я в 1923 году. Меня зовут Генрих, фамилия Ленрот, а уменьшительное имя у меня Ханя. Так меня прозвали, когда я был в плену в СССР после войны, две русские девочки. И так за мной это имечко закрепилось и в Германии, и оказалось, что неслучайно.

Еще я вам сразу скажу, что я пишу, конечно, по-немецки, потому что русский язык толком не выучил, хотя прожил в Леонске чуть не двадцать лет. А вы читаете перевод с листа. Я отдаю каждую главу, как только ее напишу, своему другу, который, как и я, сбежал из Леонска, после того как там произошла вся эта ужасная история. Он русский но в немецком купается, как в родном языке, и я ему полностью доверяю. Его зовут Митя, Дмитрий Бибиков. Он композитор, но у него выраженные литературные способности. Конечно, я у него полностью в руках и под контролем, но он мне обещал, что ничего в моем рассказе исправлять или уточнять не станет, хотя он тоже все видел от начала до самого конца. Но если вы все-таки заметите что-то подозрительное, даже неподходящее, вы имейте в виду, что это написал не я, а Митя. В моем возрасте мне некого попросить сверить перевод с оригиналом. Такую операцию проведут уже после моей смерти, и тогда Митю выведут на чистую воду.

Почему я переехал в конце 80-х в Леонск? Ваш вопрос совершенно справедлив. Я потому и прерываю свое повествование во второй раз, что должен вам объяснить, от кого вы получаете это достоверное повествование и почему никто другой, как я уже предупреждал вас, не мог бы рассказать точнее. Достоверное повествование – это мое заимствование, так назывался огромный роман в стихах и прозе Гийома де Машо, про любовь старика к девушке, и до сих пор неизвестно, то ли престарелый поэт в своем далеком XIV веке насочинял всю чудесную историю или просто искусно «одел в слова» действительно приключившуюся с ним авантюру.

Я переводчик технических текстов, мой главный заработок состоял в переводе на английский деловых отчетов разных крупных фирм. Это были хорошие деньги, я умел переводить очень точно и чрезвычайно быстро, и я заработал к концу 80-х солидную пенсию. Но моя главная страсть литература. Я тихо пишу стихи в стол всю жизнь, но мало кому в этом признаюсь. А достоверное повествование может написать только тот, кто знает про литературу все. Состарившиеся к концу жизни норовят написать мемуары. И ни у кого ничего путного не получается, разве что «документ времени». Потому что надо чувствовать не только слово, но и то, что можно из него построить. Мы с Митей много раз проверяли друг друга на литературную чувствительность и поняли, что у нас одна группа крови. Потому я так решительно и попросил помощи у Мити. Ведь мой текст здесь, в Германии, никому не нужен. А в России до сих пор ждут, кто им расскажет всю правду про львов Леонска.

Меня в Леонск отправила безумная любовь. Я женат, моя жена англичанка, ее зовут Бетси, она чудесный человек, на семь лет меня моложе, у меня двое немолодых сыновей, один знаменитый музыкант, другой преуспевающий архитектор, шестеро внуков. Еще у меня была любовница, Труди, незамысловатая такая женщина, жена скучного бизнесмена (в России говорят «крепкого хозяйственника»), которая прилепилась ко мне, как тот несчастливый тоненький ствол к первой лиственнице. Так мы и жили дружным коллективом в нашем Вюрцбурге, и ходили друг к другу в гости, и я читал своего Шекспира от корки до корки, по-английски и по-немецки, писал свои сиротские стихи, и жизнь шла в заунывном своем, правильном направлении.

И вот пришла моя Беатриче. Вы, конечно, понимаете, этим оборотом я не хочу сказать, что я Данте. Но она вполне могла претендовать на роль Музы и ангела-хранителя. Беатриче той было всего восемь лет, когда ее увидел девятилетний Дуранте. А Соне было сорок два, когда она мне явилась. Она не любила свое немецкое имя Сванхильде, к тому времени стала одним из лучших специалистов в Германии по Достоевскому, и Соня из «Преступления и наказания» оказалась для нее более близкой родственницей, чем героиня Гофмана. Но если брать Чехова и его «Дядю Ваню», то там-то она была похожа скорее на Елену Андреевну, а никак не на Соню. Но «Соня» звучало в Германии как-то очень убедительно.

И она сама как личность звучала убедительно. Я ее увидел в первый раз на семинаре в Католической академии Фрайбурга, где она рассказывала про философские воззрения Достоевского. После моего плена в России русская тема сидела во мне как заноза. Как европеец я вспоминал убогий их быт с отвращением, даже с брезгливостью, но в людях, с которыми я там сошелся поближе, скрывалось что-то такое странное, что я никак не мог разобраться в себе. Запрещал себе об этом думать. Но в книжном магазине руки сами собой тянулись к русским книгам. И снова меня колбасило. Стал читать Пушкина, и как будто бы красиво переведено, звучит по-немецки складно, а почему все это считается у них таким великим, в толк не могу взять. Потому и ездил я на всякие семинары, ходил даже на лекции в университеты, но на человеческом уровне никто мою занозу вынуть у меня из сердца не мог.

И тут явилась Соня. Через десять минут после начала ее доклада я перестал ее слушать. Она говорила серьезные вещи, мне нравилось все, что она говорила. Но дело было не в этом. Она пела, как сирена, вот что главное. Высокая, крупноватая, с благородно вылепленным лицом, ясными сверкающими глазами, в каком-то аристократичном наряде, стилизованном под fin de siècle, она произвела на меня гипнотизирующее впечатление. К тому же она произносила русские имена и фамилии аутентично по-русски, без акцента, прочитала две цитаты из Достоевского (она говорила – Да-ста-евский) в оригинале так красиво, что русский язык мне показался краше итальянского. В ней билась такая любовь к русскому слову, русской мысли, русскому характеру, что заноза моя заерзала и, кажется, собралась вылезать. Я в нее влюбился, это ясно, но ключом, кажется, оказалась моя запретная любовь к русскому слову.

Я не стану вам рассказывать, как сложился наш роман, но уже очень скоро Соня стала своей в нашем вюрцбургском кругу. За одним исключением – знакомиться с Труди она отказалась. Зато с Бетси и моими сыновьями она подружилась. Ее научная карьера складывалась в Германии трудно. Не знаю, надо ли мне расплетать историю жизни Сони, очень непростую, сейчас я только скажу, что ей на конкурсах за профессорское место не везло. И она переживала такие несправедливые передряги, проходила через такие академические интриги, что поверить трудно. А тут случились все эти перестроечные турбуленции в России. И в Леонске оживилась работа в университете. Там появились деньги, и они могли себе много позволить. Лучшие умы Европы намылились туда – просто на доклады, а некоторые на постоянную работу. И Соне предложили там профессорское место. Мы к тому времени были парой, которая расстается на несколько дней только по рабочей необходимости. То я у нее жил неделями во Фрайбурге, то она ко мне в Вюрцбург приезжала на три-четыре дня. Мы долго думали, ехать в Россию или нет. У нас там были друзья, но только в Москве и в Ленинграде, а в Леонске – никого. Соня съездила туда на неделю – и приехала в полном восторге. Сказала, что всю жизнь о таком мечтала. Тут и мне пришлось сдаться. Мы довольно быстро сложили чемоданы, подождали, когда подоспеют нужные документы, и отправились в путь. Я толком даже с семьей не успел попрощаться. Меня в Вюрцбурге на вокзале провожала одна Труди. Ну, Бетси знала, что значит для меня Соня, и не проронила дома ни одного слова, когда я сказал: «До свидания». Только тихо кивнула головой.

Глава 4

Золотое поле

Урок прошел великолепно, и Валерия Петровна поняла это по глазам учительницы. У них было условлено, что хвалить мальчика в глаза нельзя ни за что, и все обсуждения успехов проходили исключительно по телефону. Аристократическое воспитание отличается суровостью, в лицо отмечают только откровенные промахи и неудачи, а одаренность воспринимается как нечто должное. У Марика по наследству были недюжинные способности к языкам. Он сам о них не догадывался, и в три года, когда он уже умел читать и его посадили учить немецкий, он поначалу просто не мог взять в толк, чего от него хотят. Ольга Васильевна – фройляйн Фрида – говорила с ним только по-немецки, а он не повторял ни одного слова на чужом наречии и продолжал рассказывать ей все на родной муве. С таким упорством учительница никогда не встречалась и захотела прекратить занятия. Но Валерия Петровна попросила продолжить уроки, потому что знала, кажется, все о своем особенном внуке. Только через год он обнаружил полную осведомленность в немецкой речи – и начал говорить с безупречным выговором. Родители даже подтрунивали над ним, когда он с тщательностью виртуоза-чтеца выговаривал немецкие стихи. Но сам Марик относился к урокам немецкого без всякого энтузиазма – в пять лет жизненные интересы идут в других направлениях. Ему хватало способностей заниматься чем угодно. Кем он там станет в будущем, никто в семье и не задумывался, но все были уверены – его ждет что-то особенное. Такие люди начинены светлой энергией, и она за жизнь никуда не исчезает, только накапливается. В семье Вульфов-Волковых гены светлой энергии гуляли как хотели.

А пока что эта энергия изливалась в изобилии на Чино, и после немецкого Марик еще изобретательнее придумывал разные забавы для своего любимого леончино. Теперь играли в прятки, причем прятался Чино, да так искусно, что Марик находил его с большим трудом. Зато когда находил, начиналась сущая катавасия, и у Валерии Петровны звон стоял в ушах. После очередной рекогносцировки она подошла к двум катавшимся по полу дружкам с добродушной улыбкой.

– Марик, нам пора идти гулять на Золотое поле.

– Ой, бабушка, какая же ты хорошая, мы уже давно не знаем, куда себя девать.

Стояли первые дни сентября, солнце больше не мучило тяжелыми лучами, как в августе, и на Золотом поле собирались после пяти часов дня многие заслуживающие внимания люди Леонска – со своими четвероногими питомцами. В это время кончались занятия в университете и в консерватории, музыканты и люди театра пользовались предвечерней передышкой, школьные педагоги не назначали на время между полпятого и полседьмого никаких собраний, врачи оставляли в больницах и поликлиниках только дежурных. Наслаждаясь осенним солнцем, леончане сходились на Золотом поле поболтать о том о сем. А лёвчики резвились на траве в свое удовольствие.

Золотое поле располагалось вплотную к волжской набережной. Со стороны реки оно распростерлось метров на триста, зато в глубь города уходило почти на километр. Его разбили как главный городской парк еще в XVIII веке, но с самого начала тут не увлекались деревьями как таковыми и сажали только клены, а главными украшениями парка сделали кустарники, причем такие, которые осенью производят золотисто-рыжую или красную роскошь, – барбарис, бересклет, японскую спирею. Особенно любили здесь форзицию, которая в весенние дни одевала в желтые плюмажи весь парк.

Валерия Петровна с Мариком пришли на Поле, когда там уже группками стояли участники ритуального леонского послеполуденного променада.

Вот группа из театра – все сошлись вокруг приехавшего на постановку оперы Моцарта «Дон Жуан» дирижера Вано Торадзе, который вообще-то животных не любил и даже их побаивался, но по своей человеческой природе ради задушевного разговора готов был не замечать даже самых диких львов. Но наши-то, лёвчики, никакой опасности не представляли, и Вано гордо красовался среди театральной шатии и своим бархатным басом, кичась барственным акцентом, говорил что-то поразительно внятное. Оркестранты стояли открыв рты, не обращая никакого внимания на своих отпущенных на свободу лёвчиков. Грузинский Бернстайн, как называли Вано во всем мире, приезжал в Россию редко – он отказывал всем приглашениям, кроме леонских, потому что только здесь репетировали с полной выкладкой.

Валерия Петровна со своими питомцами прошла мимо музыкантов, миновала она и сходку искусствоведов во главе с нестареющей директрисой нашего музея, не присоединилась и к бурным дебатам математиков, где тон задавал великий бельгиец Поль Лефевр. Потому что групп и группок и группочек в это время на Поле было ну штук этак сорок, никак не меньше. Но каждый знал свое место, свою принадлежность буквально от рождения – хотя в важные моменты подчеркнутая разделенность резко сменялась единым порывом. Из нынешних молодых мало кто это помнил, но я-то хорошо усвоил, что такое леонская солидарность, когда в 80-е годы приехал сюда вместе с Соней. Тогда что ни день на Поле жарко спорили на сто голосов, забыв про групповую принадлежность.

Вот широким кругом стоит наша группа, филологи, лингвисты и иже с ними, и к ним-то подходит Валерия Петровна. В этот момент Соня рассказывала о своей поездке в Москву, а ее ассистент Гидо только успевал поддакивать. Мне не хочется забивать вам голову нашими личными отношениями, но к тому времени этот Гидо, которого Соня просто боготворила, успел порядком всем нам надоесть. Я его просто в упор не видел. А Соня толкала этого фанфарона буквально во все дырки. Собственно говоря, я хотел рассказать о другом. Муж Валерии Петровны, покойный Константин Бернардович Вульф, дед Марика, был крупнейшим лингвистом – и собирателем живописи. А сын ее пошел в сторону филологии и очень там преуспел – в те сентябрьские дни он читал лекции в Париже. Валерия Петровна одна управлялась с домом – а управляться с сугубо позитивным внуком было уж совсем просто. Но тут Валерию Петровну привлекла одна фраза Сони, которую она не могла оставить без комментария.

– Сонечка, ангел мой, насчет Тициана вы ошибаетесь. Даже в нашем доме, через который прошли и аресты, и конфискации, сохранилась одна его картина. И еще в Леонске наберется по меньшей мере дюжина его полотен – насколько я понимаю, все они приехали с нашими венецианцами в 1790 году.

– Но, Валерия Петровна, в Москве на выставке черным по белому написано, что в России вообще нет ни одной картины Тициана в частных коллекциях.

– Даже набросков нет, – добавил Гидо. – И на этом настаивают первейшие знатоки. И в Венеции так считают. Уж я-то хорошо знаю.

– Леонск – это особая статья, – возразила Валерия Петровна. – Вы же знаете присказку, что Леонск – это не Россия. Потому что здесь все сокровища за семью печатями – печатями всеобщего молчания. Есть вещи, о которых леончане просто никому никогда не говорят. И вам бы, Сонечка, пора это знать после столь долгого присутствия в нашем городе. Гидо питается в основном недостоверной устной информацией, мы это давно поняли, но вам с вашим научным интеллектом настоятельно необходимо понять наш способ существования…

Мое удовлетворение трудно преувеличить, а Соня испытала очередной удар под дых из-за своего прихвостня. Я знал, что интимные отношения между ними существовали лишь как плод бурной фантазии Сони – у молодого фата с обыденным мышлением и в мыслях не было ничего такого. Зато как раз обыденное мышление заставляло его делать ставку на шалую страсть патронессы в разжигаемом ею внезапном его желании сделать блестящую научную карьеру. Я наблюдал со стороны за развитием бульварного сюжета, уверенный в своей конечной правоте.

Соня предпочла перевести разговор на другую тему.

– Вы все помните, что у меня сегодня, как обычно, вечеринка с супом? Я вас всех с нетерпением жду. Тем для разговора у нас сегодня предостаточно и без Тициана.

– У вас всегда исключительно интересно, – сразу же отозвался Ян Прицкер, отличавшийся безупречной обходительностью.

Оставим разговоры в лингвистической группе, где, как вы поняли, и мне нашлось место благодарного слушателя, и понаблюдаем за лёвчиками.

Чино принадлежал к той ветви, которую именовали в Венеции «дорати» – золотистые. У этих лёвчиков самые нежные, самые сердечные характеры, а шерстка мягко-желтого цвета, на солнце отливающего чистым золотом. Чино в этот момент играл со своей любимой подружкой Джиной – у нее шкурка ударяла в рыжину, с красноватым оттенком. Таких леончиков звали «росси» – красные. Характеры у «росси» были пожестче, даже, можно сказать, постервознее – если сравнивать с собаками, то они напоминали такс, тем более что у «росси» и ума было побольше, чем у «дорати». Неподалеку от нашей парочки, которые гонялись друг за другом с веселым подвизгиванием, сплелась в клубок целая пятерка лёвчиков породы «бруни» – если вы знаете итальянский, то догадаетесь, что у этих малых львов гривы и шкуры пленяли коричневым тоном, темнее охры, почти доходящим до умбры. «Бруняши» – самые редкие из лёвчиков, они самые тихие, самые мирные, но и самые депрессивные. Их нельзя обижать – чуть что, забиваются в угол и весь вечер подвывают тоскливыми голосками. Пятеро «бруняш» происходили из двух домов – двое жили у австрийки Фридрун, второго профессора с кафедры, которую возглавляла Соня, а трое принадлежали семейству кельтолога Прицкера – дочери его, приятельницы Марика, обожали своих чудесных, периодически тоскующих леончиков.

В тот момент Лёля, Лиза и Сашенька, заверещав, бросились на Марика и стали тормошить его, вовлекая в беготню и прыготню. Но Марик отверг их притязания, нисколько не обидев ни одну из них (сердце его вот уже два года принадлежало четырехлетней Лизе, и это было широко известно), – на Золотом поле он любому обществу предпочитал мое. Свободное владение немецким позволяло Марику общаться со мной в неограниченном объеме, и он не упускал возможности поупражняться. Почему он выбрал именно меня, не знаю. Может быть, потому, что сам любил определять тему для разговора, а со мной этот номер проходил легко. У него и на тот день заранее была приготовлена тема.

Да, тот день. Его мы запомнили все. Потому что именно тогда и началась та «страшная история», о которой я уже упомянул между строк.

Глава 5

Совет трех

Собственно говоря, Марик приготовил тему для разговора не случайно. Я и сам мог догадаться, о чем он сегодня станет со мной разговаривать. Потому что за два дня до этого в Леонск приехал новый мэр, которого назначили сверху, – шел 2012 год, на дворе стояло 7 сентября, и такого поворота событий ждали давно. Леонску удалось выстоять в своей особости не за счет какой-то феноменальной несгибаемости или жесткости позиции, совсем нет: венецианские традиции позволяли многого добиваться искусной дипломатией, которая, в частности, подразумевает и обильные контрибуции (в России говорят теперь – откаты), и ухищренную лесть, и таинственные недоговоренности, и тончайшие способы полуобмана и конспирации.

С Москвой в последнее время у Леонска выстроились ровные спокойные отношения, а вот соседней Астрахани он не давал покоя. Этот город по своей мещанской сути с самого начала невзлюбил высоколобый Леонск. И так и этак гнусные астраханские братки пытались загнать Леонску гвозди под ногти, но всякий раз интеллект леончан оказывался сильнее козней. Но тут удар нанесли в самое сердце, и никакие откаты не помогли. Неизвестно, чем Астрахань удалось задобрить Москву так, чтобы мэра назначили весьма подозрительного. Фамилия его была Фиш, но на самом деле он заблаговременно переименовался ради того, чтобы втереться в доверие леончанам. По-настоящему его звали Рыба, Игорь Игоревич Рыба. Злые языки болтали, будто он сменил фамилию еще и потому, что сам был похож на рыбу – прежде всего глазами. По рассказам свидетелей, глазки были буквально рыбьи: мутноватые, не выражающие никаких эмоций или мыслей, застылые в своей самовлюбленности, но одновременно и полные глубинного испуга, как будто ему надо было улизнуть от нависшей над ним кошки. Вы только не думайте, что я леплю нашего антигероя по образу и подобию одной зловещей знаменитости – у нас таких рыбных граждан пруд пруди, и в одной Астрахани найдется не один десяток среди управленцев. Фиш отличался злопамятством, жестокостью и твердой волей, которая то мягко, то жестко сметала все на его пути.

По городу поползли слухи, что у Фиша не сложились отношения с лёвчиками: с первого дня он начал говорить о львах и об их кровожадности. Конечно, отношение Фиша к лёвчикам и стало главной темой разговоров на Золотом поле в тот день. С этим и пришел Марик ко мне.

– Генрих, ты слышал, что завтра будут снимать с постаментов все памятники львам в нашем городе?

– Я думаю, Марк, такого никак не может быть. Эти памятники все как один были поставлены в XVIII веке и стоят с тех пор не шелохнувшись. Их не снимали даже ворвавшиеся в Леонск большевики, они простояли в чехлах и обмотках всю Отечественную войну. Никому не может такое прийти в голову.

– Да, пока не пришло. Но Фиш говорил сегодня по каналу «Волга», что герб Леонска содержит подчеркнуто агрессивное существо в самом центре – рычащего льва, да еще с орлиными крыльями. Он представляет особую опасность для населения. Пришло время истинной демократии и терпимости, и мы не можем мириться с такими наглыми проявлениями терроризма. Поэтому льва святого Марка надо подвергнуть всестороннему анализу и свергнуть с незаслуженного им пьедестала. Так и сказал.

От себя отмечу, что Марик в свои пять лет обладал взрослой хваткой, и родители вкупе с бабушкой давно привыкли к его замечаниям и комментариям, которые часто били не в бровь, а в глаз.

– Знаешь, это продолжение мысли, которую Фиш высказал в первый же день своего правления, – ответил я Марику. – Он долго рассказывал о том, как счастлив оказаться назначенным мэром в таком феноменальном городе, как Леонск, со всеми его великими традициями. Но только он никак не может понять, почему у льва на гербе Леонска такая страшная красная пасть и такой ужасный высунутый язык. И такие чудовищные выброшенные вперед лапы. Как будто речь идет о пожирании врагов – а ведь Леонск известен как самый терпимый, самый дружественный город в России.

– Знаешь, Генрих, мне кажется, это какой-то заговор против Леонска. Мне сегодня снился странный сон, и в этом сне огромные львищи, в три раза выше ростом обычных львов, бросились на резвящихся на лугу лёвчиков. Раздался ужасный рёв, но тут я проснулся.

– Ах, Марк, я уважаю твои вещие сны, мы знаем, что ты многое предчувствуешь…

– Нет, Генрих, я не хочу, чтобы ты меня хвалил, я говорю о другом…

– Да-да, я только хочу сказать, что никогда не одобрял теорию заговоров. Фиш слишком уж прост для сложной интриги. К тому же в Леонске за двести лет с лишним научились выворачиваться из многих передряг.

– Не знаю, только мне сегодня, после этого выступления Фиша не по себе. Я потому так и безумствовал сегодня с Чино. Мне вдруг стало так жалко его!

Тут к нам подошел Митя Бибиков, который прошествовал по полю, не задерживаясь ни у одной из групп. Ему явно надо было сообщить нам что-то очень важное. Митя торопился, у него не хватало дыхания, но он тут же, едва кивнув нам обоим, принялся говорить – в быстром темпе, как у него было заведено.

– Добрый день. К нам в консерваторию приехал несколько дней назад один француз, композитор Леон Бероль, и он рассказывает интересные истории про нашего Фиша. У нашего нового мэра богатая биография, совсем не похожая на официальную. Это очень талантливый человек, талантливый в своей области. Он хваткий до чрезвычайности. И успел поработать во многих странах. Блестяще знает четыре языка. Собственно, свободно говорит он, кажется, вообще на любом европейском языке, даже на финском и венгерском. Лет ему тоже больше, чем написано в справках. Но информация эта не просачивается ни в какие википедии. Он работал во Франции, и там его звали Жорж Пуассон. Но это все не самое главное. В Астрахани, когда он там рос и был еще подростком, с ним произошел ужасный случай. Он многократно ездил в Леонск и мечтал тут жить, но все контакты оказывались малоэффективными, его все в упор не видели. Но Игорёк нежно полюбил лёвчиков и задумал вывести одного в Астрахань, хотя знал, что ни у кого это никогда не получалось. Но не одна любовь к леончикам владела им – он захотел вырастить дрессированного леончино. Только он, дурачок, не знал, что наши мелкие не поддаются дрессировке – они устроены как высокоорганизованные люди и никакого насилия над собой не терпят.

– Но это же написано во всех энциклопедиях, – добавил Марик.

– Ах, Марк, если человек заряжен на самоутверждение любой ценой, он никакие энциклопедии не читает, – возразил ему я.

– Подождите, я вам еще не рассказал самого главного. Подросток Игорь поселил своего питомца в каком-то сарае на берегу Волги…

– А как он приобрел его? За всеми лёвчиками очень тщательно следят. Они в нашем городе все наперечет, – спросил Марик.

– Вот это до сих пор никому не ясно. Наверное, Рыба все-таки сумел кого-то подговорить. Денег у него в те годы не было, он происходит из обычной советской семьи, – ответил Митя. – И вот он занялся втихую дрессировкой лёвчика, которого звали Диди. Было зверику лет пять, так что вполне взрослый мальчик. Он принадлежал к типу лизунчиков, и никаких взбрыков от него ждать было нельзя. Наверное, этот пацан специально выбрал именно лизунчика, потому что понимал всю сложность своего плана.

Я вам тут добавлю от себя, в своем очередном отступлении, что лёвчиков по типу характера делят на три группы – лизунчики, ворчуны и говоруны. Вы понимаете по самим словам, что скрывается в каждой из групп. Даже от говорунов, которые привыкли выражать свои претензии внятными мяукающими подрявкиваниями, можно ждать какого-то слабого проявления агрессии. А ворчуны и вовсе способны коротко показать свой несколько взбалмошный характер. Но только, конечно, секундно, еле заметно, потому что у всех лёвчиков чисто генетически агрессия как таковая выщерблена из характера. Не говоря уже о лизунчиках – с теми есть разве что одна проблема: от их нежных ласк приходится укрываться, иначе залижут до язв.

– Об этой истории когда-то болтали, о лёвчике в астраханском сарае у реки, но чем она кончилась, никто не знал, – это прозвучал мой комментарий.

– Кончилась эта история ужасно, о чем мне не терпится вам рассказать, – продолжил Митя. – Игорёк ведь не просто так хотел дрессировать Диди – ему надо было показать свою власть над Леонском, а заодно срубить бабла. Потому что номер «дрессированный лёвчик» был бы нарасхват в цирках всего мира. В общем, он сначала действовал лаской и нежностью, но надолго его не хватило. Диди не желал подчиняться, к тому же от астраханского гнилого климата у него пошатнулось здоровье. Им владела безраздельная печаль, а тут жди беды. Наверное, по этой причине лёвчики и не выживали вне Венеции и вне Леонска – хандра на них находила, а потом они сходили с ума и впадали в ярость. И когда Игорёк начал применять силу, то есть пару раз ударил Диди хлыстом, тот вызверился, как пустынный лев, повалил паренька и чудовищно расцарапал ему спину и задницу. Как вы понимаете, у Игорька в кармане был нож, и на этом вся история в доли секунды и кончилась. Куда он дел тело лёвчика, никто не знает. Но с тех пор у Фиша на заднице незаживающие следы когтей, а он-то у нас – с его блестящими внешними и внутренними данными – любит быть недосягаемым во всех отношениях. И от этих ран не находит себе места. Так и называет их, хвастаясь образованностью, «ранами Тристана». А иногда еще, в кругу друзей, говорит о «ране Амфортаса». Генрих, вы знаете разницу.

– Митя, дорогой, эту разницу знаю даже я, – быстро проговорил Марик, – хотя эротика и секс меня пока совершенно не интересуют. Только эта история еще раз доказывает мои опасения, и я боюсь, что нам грозят действительно настоящие потрясения.

В этот момент к Марику подбежал запыхавшийся Чино, потому что его подружку Джину уже повели домой. И Валерия Петровна, вероятно, тоже наслушавшаяся не слишком приятных новостей, с обеспокоенным лицом подошла к нам.

– Марик, миленький, не пойти ли нам домой? Скоро папа с мамой будут нам звонить.

И мы все расстались, потому что Митя в тот вечер должен был присутствовать на вечере своего французского коллеги.

Глава 6

Разговор с родителями

Пока Валерия Петровна со своими питомцами идет домой, мне необходимо рассказать вам, хотя бы коротко, кое-что про семью Волковых-Вульфов, то самое кое-что, без чего многие обстоятельства останутся неясными. В Леонске, как вы знаете, жили люди разных национальностей, и в отдельные периоды истории их натуральные фамилии начинали им мешать. Поэтому и становились Вульфы Волковыми, а Градениго – Градовыми. Наступал момент, когда вся семья шла тихой сапой в паспортный стол и меняла паспорта. А детям переписывали метрики. Валерия Петровна происходила из семьи Гримальди, той самой, из отцов-основателей, хлынувших на Волгу из Венеции, но только все советское время они фигурировали как Грымовы. А по материнской линии мона Лера относилась к роду фон Розенов, и вы уже сами догадались, что светской формой этой фамилии стали Розановы. Впрочем, все это чисто внешние обстоятельства, и не про это я вам сейчас хочу рассказать.

Я вам расскажу лучше про детей Валерии Петровны и Константина Бернардовича. У них на самом деле было два сына – старший Антон, Тонино, суховатый, сдержанный, дельный и прямоугольный, и младший Иван, Джанни, пылкий, добрый, светящийся и трудный для самого себя. Разница между ними была довольно значительная, восемь лет, интересы у них были разные, но какая-то нутряная зависимость друг от друга не отпускала братьев на далекие душевные расстояния. В момент нашего рассказа, в 2012 году, Антону тридцать пять лет, а его жене Линде (Гольбах-Голубевой) тридцать три. А Джанни было бы всего двадцать семь.

Да, было бы, потому что его вот уже четыре года нет в живых.

Иван с детства был тем, что на бытовом языке называется мятущейся натурой. Бурный темперамент, невероятная впечатлительность (после «Страстей по Матфею» в четырнадцать лет его пришлось выводить из зала под руки), отрицание реальности. Конечно, по природе он был поэтом, но литературный дар как целостность развивался в нем резко, рывками, петляя и забредая в опасные уголки. Не думайте, что все это определялось средиземноморскими генами. Как раз итальянская часть наследственности досталась Антону – Грымовы все как один были мозговитыми, трезвыми, собранными, четкими. Мятущуюся натуру создало сращение тех генов, что шли от Розенов по матери и Вульфов по отцу, в этих семьях встречались и неуемные виршеплеты-романтики, заговаривавшиеся до сумасшествия, и чуждые разуму музыканты-виртуозы, у ног которых склонялись сотни восхищенных поклонниц, и одержимые живописцы, которым было тесно в житейских рамках. К тому же мать Константина Бернардовича, София Ивановна, была гречанкой, из семьи Коккинос, и там бурлили такие страсти, что немецким чудакам и безумцам до них не достать. Джанни вобрал в себя все порывы, все восхищения, все экстазы предков – а с ними вместе и все отчаяния, все провалы, все самоуничтожения, какие скопились в путаных генетических древесах за столетия. С самого детства, когда он только начал говорить, потом читать, а потом писать, родители поняли, что легкой жизни им с Джанни не видеть.

Но они никак не предполагали, при всей их дальновидности и проницательности, что дело дойдет до трагедии. Иван-подросток чувствовал себя в Леонске тесно, ему не терпелось вырваться из застоялого круга Золотого поля, и когда пришла пора поступать в университет, на дворе стояло самое начало ХХI века – дорога за границу оказалась открытой. Он выбрал Базель, кафедру теологии, заодно учил классические языки – и предавался своим визионерским всплескам. До поры до времени Джанни был закрыт для любовных увлечений – но в двадцать лет его захватила безудержная страсть. Он встретил в университетской библиотеке красавицу Жанну. Ее рыжеватые волосы так переливались под лучами библиотечной лампы, а глаза излучали такой животворящий свет, что Иван закрыл Горация посредине стихотворения «К Лидии», потушил свою лампу и стал ждать подходящего момента. Жанна знала, кто сидит с ней рядом, потому что ходила на тот же семинар по латыни, но только на занятиях она завязывала волосы в узел, и Иван ее не замечал. Знакомство в библиотеке ударило залпом по обоим. Они вышли на улицу, взявшись за руки. Жанна Хакке в тот же вечер привела Ивана к себе домой – она жила с родителями в Старом городе, на Мартинсгассе, и с тех пор они старались не расставаться. Уже через два месяца восемнадцатилетняя Жанна выходила замуж за своего русского суженого, и родители вместе с Антоном приехали на свадьбу.

Иван любил Жанну с невероятной страстью. Оба проходили через восторги и муки первой любви с напряжением и болью. Потому что страдали от ревности ежесекундно. На обоих многие студенты и некоторые преподаватели смотрели с нескрываемым обожанием. То Жанна, то Иван теряли самообладание и укрывались для невидимых миру слез в темном углу своей студенческой квартирки. Любви в обоих оказалось довольно для того, чтобы до поры до времени не мучить другого. А потом настал час возвращаться в Леонск. И Жанне пришлось оборвать свое базельское образование, чтобы продолжить его в России на Волге.

Они приехали в Леонск, за неделю стали всеобщими любимцами, Ивана приглашали читать стихи направо и налево. Его приняли на работу в театр, а Жанна быстро выучила русский и привыкла к своим леонским учителям, тем более что они и вправду веников не вязали. В частности, в семинаре у Сони по «Братьям Карамазовым» Жанна нашла себя и блеснула как настоящая звезда: о ее докладе про жизненный путь Зосимы говорили по всему городу. А потом, в 2008 году, в марте, у Жанны и Ивана родился Марк. Антон к тому времени тоже женился, но детей у них с Линдой пока не было. Можете себе представить, какая радость охватила дом Вульфов!

Но рождение сына как будто свело с ума Ивана. А Жанна стала до предела чувствительной и настороженной. Что-то разладилось у двух влюбленных, какая-то пружина в обоих дала обратный ход. Первый год жизни лучезарного Марка стал годом страданий для его родителей. Как будто он отнял у них радость жизни. Не было никаких скандалов, никаких сцен, но все знали, что Иван и Жанна живут как на углях. У них не было сил поговорить, выяснить отношения, все катилось в бездну. Но за пару дней до дня рождения Марика, когда малышу должен был исполниться год, его родители смогли посмотреть в глаза друг другу и решиться на откровенный разговор. Они уехали из дома на целый день и вернулись затемно. Никто их не видел, нянька, как обычно, уложила Марика в постель без них. Они жили отдельно от родителей Джанни, на Тихой улице. Наутро нянька позвонила Валерии Петровне и попросила ее немедленно приехать. Марка отправили к соседке, Иван лежал мертвый в ванной, рядом с ним вытянулась на полу живая Жанна, которая обняла его и не хотела отпускать. Пришлось ждать врачей, которые силой оттащили от тела Жанну. Она была в прострации, осталась лежать на полу в ванной, ничего не говорила и к концу дня умерла.

Марика забрали Валерия Петровна и Константин Бернардович. Через неделю Антон усыновил Марка. А тот в эти страшные дни как будто просветлел – и радовал всех веселыми проделками. За четыре года, прошедшие с тех пор, он ни разу никого не спросил об Иване и Жанне – хотя их фотографии стояли в доме Вульфов на самых видных местах. Антона и Линду он звал без всяких оговорок папой и мамой, и прозорливая Валерия Петровна только диву давалась. Тем более что смерть деда Марик пережил, кажется, тяжелее всех. Он молчал два месяца, разглядывал альбомы по искусству и словно нехотя играл с Чино, тоже молча.

Но наше время на семейную справку кончилось. Пора войти в дом Вульфов следом за бабушкой, внуком и львом.