Помоги проекту - поделись книгой:
— Или болезнь Боткина? — ужасается мама.
— Не Боткина, а Альцгеймера!
— Не Альцгеймера, а Пржевальского!
— Не болезнь, а лошадь!
— Всё не то! — взмахивает папа своими большими неуклюжими руками. В эту решительную минуту он похож на павлина. То есть на павиана. — Всё гораздо хуже, — сипло говорит папа.
В прихожей воцаряется тишина. Такая бывает на дне Марианской впадины — лишь безмолвно клацают челюстями донные рыбы да на стене тикают ходики.
— Всё, хуже не бывает. — Отец тяжело опускается на табурет и закуривает «Беломор». Лицо его — не лицо, а глыба. Глыба, без страха и упрёка бороздящая просторы Вселенной. — У Бабаки депрессия.
— Депрессия? — снова ужасаемся мы.
— Вялотекущая, — кивает папа и жилистой загорелой рукой протягивает мне папироску. — Закуривай, брат.
— Вы исцелите меня, доктор Косточкин? — Бабака заглядывает с коврика папе в глаза. — На вас лишь уповаю!
— Ну-ну… — Отец снисходительно похлопывает её по плечу. — Всё обойдётся. Я и не таких вытаскивал с того света.
Мама глядит на него с обожанием:
— Эскулап![10] Провидец!
— Был у меня один интересный случай в практике, — отец щурится, как леопард, и пускает носом сизый дым. — Приводят однажды ко мне в отделение волосатого мальчика. Я спрашиваю: «На что жалуетесь? Тревожность? Нарушение сна? Координации? Непреодолимая боязнь георгинов и ксероксов?» — «Нет, — говорят. — Наш мальчик не разговаривает. Пять лет от роду, а кроме „агу“ и „э-ге-гей“ ничего более сказать не умеет».
Пригляделся я тогда внимательнее к мальчонке: лицо шерстяное — глаз не видно, только подбородок гладко выбрит, как у Ватсона, и чёлка на прямой пробор. Ладошки ему пощупал — тёплые, коричневые. Пальцы — длинные, музыкальные. Две октавы возьмёт, не почешется. Коленный рефлекс тоже в полном порядке. Вроде бы обычный мальчик-нелюдим. «Может, — спрашиваю, — соль в том, что вы общаетесь на разных языках? Может, налицо социальный конфликт отцов и детей? Как часто вы своего мальчика поколачиваете?»
«По вторникам, средам и пятницам, — отвечают, — и единственно для профилактики. Знаете, доктор, он ведь нам не родной, а приёмный. Мы ведь его из интерната взяли себе на беду. Может, доктор, у него ГЕНЫ? Если, доктор, у него ГЕНЫ, вы прямо скажите — мы его обратно отнесём. У нас контрактом обговорено». — «С генами, — говорю, — у вашего мальчика всё в порядке. Давайте амбулаторную карту, будем его оформлять в стационар». — «Ура, доктор, ура! — кричат. — Ну, мы пошли?» — «Идите. Но на ночь, — говорю, — регулярно принимайте настойку чертополоха, по тридцать семь капель до еды и после. И крапивой поутру растирайтесь. И упаси вас Бог сидеть на мягком!» — «А как же, доктор?» — «Решительно на гвоздях. Решительно! А в носки на ночь закладывайте сухой цемент — народное средство от потливости. Один раз вспотеете, в другой не захочется», — и отправил их восвояси.
— А что же мальчик? — спрашивает мама.
— Какой мальчик?
— Волосатенький…
— Ах, мальчик! Это не мальчик был.
— А КТО? — в три голоса кричим мы.
— Девочка. — Папа сурово бычкует «Беломор» об ладошку. — Шимпанзе. Её Гадовым в интернате выдали вместо ребёнка. Это ведь известные изуверы Гадовы ко мне приходили, я их сразу узнал. Про них писали в «Вечернем Барнауле», как они ребятёнков третируют. Шимпанзе — звери-стоики, но Гадовы и ту ухайдакали, я её полгода лечил капельницами.
— У меня в классе тоже есть Гадов, — говорю. — Неприятный мальчик, хомячками попахивает.
— Это их троюродный племянник, наверное, — говорит папа. — Обходи его стороной.
— Ох, — вздыхает вдруг Бабака, — судьба ты моя, судьбинушка! — и заламывает передние лапы. — Горемычная я баба, малохольная да невзрачная! Да на что ж я такая на свет уродилася? Ни кожи, ни рожи, ни приличных сапогов!
От неожиданности мы замираем. Бабака — всегда такая уравновешенная, сдержанная, корнями из интеллигенции, а тут…
— Сарафан единственный, любимый, шифоновый — и тот с чужого плеча! Ни румян заморских, ни помад импортных отродясь не видала я! А у иных вона — косметичка вся шанелями забита! Шифоньеры шубами цигейковыми завешаны! Комоды ломятся, антресоли трещат в изобилии! Соболя да шелка, жемчуга да самоцветы — не про меня это всё, бабоньки! Ой, да не про мою честь!
— Не надо, Бабаконька! — истошно кричу я. Ком подкатывает к моему горлу, в глазах щиплет, в носу нарушается проходимость.
С душераздирающими рыданиями я бросаюсь Бабаке в мохнатую грудь лицом.
— Ох, пожалей ты меня, Костюшка, горемычную! Ох, сердобольный ты мальчик, ласковый! — подливает масла в огонь Бабака.
А мне, как говорится, только того и надо.
А я, как говорится, уже в раж вошёл. Рыдаю, захлёбываюсь слюной, руками сучу — и всё мне мало. И всё душа тоскует, требует чего-то!
И тут я принялся себя жалеть. Лежу на прохладном полу, ногами дрыгаю, а между тем вспоминаю, как в прошлом году на день рождения я просил у папы винтовку со снайперским прицелом. И он
И горько так мне от этих воспоминаний, и сладко мне так от них!
Каламбур.
— Ну хватит! — говорит сердито папа. — Ипохондрикам[11] в нашем доме не место!
— А вы меня черненькую любите, беленькой меня всяк полюбит! — орёт Бабака и ка-ак рванёт на груди фланелевую рубаху!
— Вставайте, Бабака, собирайтесь, поехали! — папа хладнокровненько-хладнокровненько ей говорит.
— Куда поехали? — прекращаю я истерику и выжидательно смотрю на папу.
Мама тоже смотрит, и Бабака тоже.
— Куда-куда? На шопинг! Женская хандра только им лечится.
— Ура, урашеньки! — ликует мама, а я быстро надеваю варежки, пока папа не передумал. Винтовка не идёт у меня из ума — надо бы заскочить в Детский мир.
— Я, Степан Валерьянович, всегда знала, что вы, Степан Валерьянович, проницательный человек и специалист высочайшего класса. — Бабакиной кручины и след простыл. — Помяните моё слово, премия по психиатрии у вас в кармане! — деловито говорит Бабака и ну давай собираться. — Мне бы в обувной, Степан Валерьянович, и в кожгалантерею на минуточку.
— А мне, а мне! — кричит мама, впрыгивая в сапожки и ныряя в пальто. — А мне, а мне! — вопит мама, обматываясь шарфом. — А мне, а мне! — улюлюкает мама, нахлобучивая берет. — А мне в парфюмерный, в шляпный, в носочно-чулочный и в отдел для будущих мам!
— Зачем для будущих? — меня как током ударяет. — Ты моя же мама, настоящая!
— Э-э-э, — кривовато выводит папа и расплывается в шальной улыбке.
— Что ж вы раньше-то молчали, Екатерина вы наша Алексеевна! — Бабака всплескивает лапами. — Надо же чепчики покупать и ползунки! Сапоги — к чёртовой матери!
— Да ну вас всех! — смеётся мама. — Дайте-ка мне лучше малосольного огурца!
Глава 8
У страха глаза велики
— Со страхами надо бороться! — сказала однажды Бабака. — Вот я в детстве знаешь как боялась стекловаты? Увижу на помойке кусок — обхожу стороной! Я думала, что скоро на помойку придёт спекулянт и уволочёт стекловату к себе домой. Там он разрежет её на кусочки, посыплет сахарной пудрой, намотает на палочки и пойдёт в городской парк продавать по пятнадцать рублей за штуку…
Я стоял посреди кухни на табурете, и мне было не до шуток. Вокруг моего драгоценного табурета кружила гигантская усатая рыжая акула.
Вернее, таракан.
Тараканище клацал челюстями, воинственно крутил хвостом и глядел на меня с угрозой. На его бицепсе было вытатуировано: «Я люблю дедушку», а лоб был как у маршала Жукова.
«…Он кричит, он рычит, он ушами шевелит…» — крутилось у меня в голове и хотелось на ручки к маме.
Но мама ушла в театр, а дома была только безразличная ко всему происходящему Бабака. Она не спешила мне на выручку.
А таракан не дремал. На скорую руку он сделал лассо и, словно техасский ковбой, заарканил мой табурет, как мустанга.
— Вот ты и попался, ничтожный человечишка! — страшным голосом закричал таракан и поволок меня седлом на табурете в своё осиное гнездо. Из гнёзда уже выглядывали его друзья с кривыми турецкими саблями.
— Что вам всем от меня надо?! — кричал я, глядя врагам прямо в глаза.
— А вот мы сейчас кого-то зажарим и посмотрим, как этот кто-то в другой раз будет тапками драться!
— Не держите меня! Пустите, я его буду есть! — Четверо огромных тараканов из последних сил сдерживали какого-то силача в спортивном костюме. — Позавчера он моего родного дядю убил газетой по голове!
— А чего он в пачку с печеньем полез? — спрашиваю. — С грязными ногами!
— Это у тебя грязные! — горячится силач и кидается прямо на меня. — Дядя, может, болел!
— Чего-чего?
— Он знаешь как микробов боялся? Лапы каждые три минуты мыл!
— А я тараканов боюсь! — признался я.
— И правильно делаешь.
— А ещё призраков, марсиан, смотреть вниз с балкона и темноты!
— Ну хватит, — говорит Бабака. — Надевай штаны!
— Зачем?
— А затем, что мы сейчас пойдём в подвал от твоих фобий избавляться.
— А?
— От навязчивых страхов. Возьми у папы фонарик.
Бабака надевает армейский берет и брезентовую сумку через плечо. Бабака укладывает в неё термос, пакет с бутербродами, плед, позавчерашнюю «Алтайскую правду», сапёрную лопатку и пистолет марки «парабеллум» с глушителем. Тараканы настороже. Замерев, они пристально наблюдают за Бабакиными сборами. Одно неверное движение — и они бросятся врассыпную. Бабака глядит на меня.
— Готов? — молча спрашивает она.
— Так точно, ваше преосвященство! — В этот момент я просто великолепен.
О, как я великолепен!
На мне защитный комбинезон цвета хаки и футбольные бутсы. В руке противогаз из папиной коллекции — редкий африканский экспонат.
Мы в полном молчании спускаемся вниз с пятого этажа. Сверху нас грустными взглядами провожают тараканы. А тараканихи с тараканятами на руках машут нам вслед платочками и забрасывают нас гвоздиками.
Наши шаги гулко отскакивают от ободранных стен, ударяются о каменный пол и эхом носятся по тёмному подъезду.
— Опять этот Пенопластов лампочки повыкручивал! — ворчит Бабака.
Мы выходим на улицу, северные ветры нам дуют в лицо. Мы дотрагиваемся до ручки подвальной двери, шмат спрессованной веками пыли отваливается к нашим ногам. Бабака отворяет дверь со словами:
— Сегодня впервые здесь ступит нога человека в бутсах! — и исчезает во мраке.
Воняет. Мы медленно движемся среди канализационных труб, как доисторические рыбины по ступеням эволюции. Слева и справа от нас высятся горы мусора. Столетиями жители нашего дома № 35 по улице Ленина сносили сюда вещи ненужные, вещи бесполезные и бестолковые. Пивные бочки, венские стулья, какие-то коробки и ящики, самовары, ржавые банные тазы, солдатские портупеи, остовы новогодних ёлок, растерзанные пружинные диваны, мешки с мукой, в которых завёлся жучок, шляпные болваны, садовый инвентарь, граммофоны, патефоны, радиолы, магнитолы, телевизионные приёмники и компьютеры… По залежам этого хлама прослеживается история дома от Екатерины Великой до наших дней!
— Что это, Бабаконька? — Я слышу какой-то шорох.
— Чу! Это серолапые предвестники смерти с хвостами-шпагами наголо бегут нам наперерез!
— Мышки?
— Не будь таким простодырым.
Идём дальше.
Поделиться книгой: