Помоги проекту - поделись книгой:
Буш когда-то хорошо знал эту женщину — еще в те дни, когда они с Роджером были честолюбивыми художниками-конкурентами. Не было тогда еще Странствий, как и многого другого тоже. Где на ленте времени затерялась эта точка? Что-то сто тридцать миллионов лет назад — или вперед, поди разбери. Прошлое смешалось с будущим, они непостижимым образом перетекли друг в друга.
— …Так как там Роджер?
— Да так — живет, хлеб жует. В общем, неплохо. Бродит где-то неподалеку. А ты? Как твои новые композиции?
— Понимаешь… У меня сейчас вроде переходного периода. Я… да, черт возьми, не то, — я совершенно потерян. — Он сказал ей почти правду; из женщин она была единственной, кто справлялся о его работе с искренним и живым интересом.
— Чувство потерянности иногда необходимо. Ты совсем не работаешь?
— Да так, написал пару картинок, чтобы убить время. Наши мудрые психологи даже дали научное определение сему роду занятий — конструирование времени. Теперь говорят, что человек более всего озабочен конструированием времени. И даже войны никак не развеют его забот.
— Ну, значит, Столетняя война чуть не разрешила эту проблему.
— Угу, значит. А еще значит, что музыка, искусство, литература — составные той же категории. Лир, Страсти по Матфею, Герника — все времяубийство, сиречь преступление.
Оба обменялись улыбками и понимающими взглядами. Буш обернулся — вошел Борроу. Он пока даже не вошел, а остановился в дверном проеме. Как и его супруга, за последние годы он слегка раздобрел, но одевался и по сей день с иголочки и даже щегольски. Борроу радушно пожал руку старому приятелю.
— Ну как ты, Эдди, старина? Почитай миллион лет не виделись. Рекорд в Приближении — по-прежнему твой?
— Похоже, что так. Как твои дела?
— …Какой год из тех, где ты был, ближе всего к нам?
— Факт, что людей там я видел. — Он недоумевал, зачем другу понадобился ответ на такой вопрос.
— Здорово. А все-таки что это было?
— Думаю, бронзовый век.
Борроу от души хлопнул его по плечу.
— Молодчина! Заходил тут к нам на днях один, так он все заливал про каменный век — был, мол, там. Может, и не про все соврал; но рекорд в любом случае твой.
— Да, говорят, надо вконец разрушить свою личность, чтобы забраться так далеко, как я!
Их взгляды встретились, и Борроу первым опустил глаза. Возможно, он вспомнил: Буш не выносил вылазок в свою душу. А последний тотчас пожалел о своей вспышке, постарался взять себя в руки и продолжить беседу.
— Рад снова видеть тебя и Вер… Погоди-ка, Роджер, ты что — снова принялся за старое?! — Он заметил пластины, прислоненные к стенке, и вытащил одну на свет.
Всего пластин было девять. Буш оглядывал их одну за другой, и изумление его все возрастало.
— Боюсь, я опять вторгся на твою территорию, Эдди.
Да, Борроу снова вернулся к творчеству. Но увиденные им композиции не являлись группажами в его, Буша, понимании. Это был отход назад, к Габо и Певзнеру, но с использованием новых материалов; и эффект оказался совершенно неожиданным.
Все девять работ были вариациями на одну тему, воплощенными в стекле и пластмассе с вращающимися металлическими вставками на электромагнитах. Все это расположено так, что создавалась иллюзия больших расстояний — они менялись в зависимости от того, откуда смотришь. Буш тут же понял, что имел в виду художник: то были напластования времени, что залегли причудливыми складками вокруг «Амниотического Яйца». Редкое единство видения и материала, которое создает шедевры.
Но восхищение Буша быстро сменилось жгучей завистью…
— Очень мило, — бросил он тоном обывателя.
— А я-то надеялся, что ты поймешь меня. — Борроу устало и пристально глянул на него со вздохом.
— …Я пришел сюда за одной девушкой, и еще — промочить горло.
— Ну, второе у нас всегда найдется; а девушку поищи в баре.
Он пошел вперед, а Буш — молча — следом. Он был слишком зол, и ему не до разговоров. Работы-пластинки ярки, свежи, индивидуальны… От этой мысли у Буша закололо между лопатками — такое всегда случалось с ним при виде чужого гениального творения, которое могло бы — и должно — быть произведением его рук. И теперь его заставляет завидовать себе — кто бы вы думали? — Борроу, который забросил творчество много лет назад и превратился в бакалейщика, Борроу со своими мещанскими воротничками! И вот этот такой-растакой Борроу уловил послание свыше и воплотил его в материале — да еще как!
А хуже всего, что Борроу осознавал, что сделал. «Так вот почему он умасливал меня с моим рекордом», — осенило наконец Буша. В искусстве ты, мол, давно уже пустое место, но не расстраивайся — зато в Приближении ты рекордсмен, какого не переплюнешь! Итак, Борроу предвидел, что Буш сразу и по достоинству оценит его работы, и в душе жалел его, потому что он (Буш) более не способен создавать вещи такого уровня.
Магазинчик и без того цвел пышным цветом, а теперь еще обнаружился такой капитал! Недурное изобретение художника-бакалейщика: материализуешь вдохновение в гамбургеры и газированную воду и забот не знаешь!
Буш всячески ругал себя за такие мысли, но на них это не действовало: они продолжали появляться. Те пластины… Габо… Певзнер… У них были предшественники, но и сами они оригинальны. И если то не новый художественный язык, то — мост от старого к новому. Мост, который должен был построить он, Буш! Ну так что ж! Он найдет другой. Но старик Борроу… ведь он как-то осмелился зубоскалить над шедеврами самого Тёрнера!
— Двойной виски, — отрывисто бросил Буш. Он так и не смог выдавить из себя «спасибо», когда Борроу пристроился рядом, поставив на стол два стакана.
— Так здесь твоя девушка? Как она выглядит — блондинка?
— Черт ее разберет. Чумазая, как трубочист. Подобрал в Девоне. Толку от нее никакого — рад только, что освободился от лишней обузы.
Но он явно говорил не то, что думал; а думал он о композициях Борроу. Его уже тянуло снова взглянуть на них, но попросить об этом было немыслимо.
Борроу помолчал с минуту, как бы соображая, насколько следует верить высказыванию друга. Затем он сказал:
— Ты все еще горбатишься на старого ворчуна Уинлока?
— Ну да. А что?
— Да то, что был тут вчера один малый — Стейн, кажется. Он как-то тоже там работал.
— Впервые слышу. — «Тот Стейн и Институт? Чушь собачья».
— Тебе, наверное, негде ночевать? Оставайся, мы тебя как-нибудь пристроим.
— У меня своя палатка. К тому же я, может, и на ночь не останусь.
— Но ты, конечно, поужинаешь с нами?
— Не могу. — Он уже с трудом держал себя в руках. — Объясни мне лучше, что за чертова штуковина, это ваше Амниотическое Яйцо? Новое блюдо?
— В каком-то смысле, может, и так. — Борроу объяснил, что Амниотическое Яйцо — чуть ли не величайшее новшество мезозойской эры, которое и привело к господству на Земле больших рептилий на сотни миллионов лет.
Амнион — оболочка в яйце рептилии, которая позволяла зародышу пройти стадию головастика внутри яйца и тем самым выйти на свет Божий уже почти сформировавшимся существом. Это давало рептилиям возможность откладывать яйца прямо на землю и таким образом заполонить все окрестные континенты. Амфибиям — прародителям рептилий — повезло меньше: их яйца были мягкими и студенистыми, и их детеныши могли вылупиться и развиваться только в жидкой среде. Отчасти поэтому амфибии и были так привязаны к водоемам.
Вот так рептилии порвали извечную связь амфибий с водой, как человечество разорвало когда-то точно такую же связь первобытных людей со Вселенной. И ведь, наверное, поэтому человечество стояло на месте Бог знает как долго.
— Твое «Амниотическое Яйцо» сослужит тебе точно такую же службу.
— Да на какой гвоздь ты сел сегодня, Эдди, старина? Тебе следовало бы вернуться в «настоящее».
Буш залпом осушил бокал, рывком встал и заставил себя посмотреть другу в глаза.
— Наверное, я вернусь, Роджер… Я забыл сказать: мне очень понравились твои работы.
Вихрем вылетая из бара, он заметил на полотняной стене одну из пластин-композиций.
Колесики и молоточки в его мозгу бешено работали. «Тебе бы радоваться надо, что кто-то сделал такое. Вдвойне радоваться, что этот кто-то — твой друг. Но все же… мои мучения, поиски… Может, и он тоже старался и мучился, или до сих пор — кто знает? Да ничего он такого не создал… что?., ах, это? Дешевка, приманка для туристов… Я — идиот, и сила воли на нуле. Этот приступ самобичевания — только прикрытие, маскировка. А что под ней? Множество таких же слоев: если снимать их один за другим, как листья с кочана капусты, то эти пласты всегда противоположно заряжены — самолюбование и самобичевание; и так — дальше, одно сменяя другое, пока не обнажится гнилая сердцевина… Господи, я так устал от самого себя! Укажи мне выход, дай мне выйти!»
Только теперь, казалось, он прозрел и увидел в своем прозрении, как растерял и опустошил себя. За пять лет до этого мгновения он занимался настоящим делом. А теперь он стал Странником Впустую, и не мог уже без Странствий, как наркоман без своей травки.
Впереди показались мужчина и девушка, идущие в том же направлении, что и он. Их силуэты были так отчетливы, что стало ясно: они прибыли из того же года, что и Буш. При виде девушки внутри у Буша что-то вспыхнуло, и теперь его, как назойливый комар, преследовало желание увидеть ее лицо.
В нем снова проснулся азарт игрока, как почти всегда в таких случаях. Но теперь нет повода подойти — раньше-то он отговаривался поисками натурщицы. У него был свой сложившийся стандарт женской красоты, и искра тут же гасла, если найденная «модель» чем-то не удовлетворяла. Где-то по задворкам его мозга пробежала мысль, что Энн была вполне, и даже очень…
Буш теперь неотступно следовал за парой, заходя то справа, то слева в надежде разглядеть профиль девушки. Кругом торчали грибы-палатки, а вокруг них слонялись лохматые и растерянные Странники-одиночки, отчаянно соображавшие, с чем же едят это прошлое.
Буш завернул за угол палатки вместе с преследуемой парой — девушка стояла уже одна. Она обернулась — и сердце его упало. Ну и образина. И тут же Буш почуял в воздуха неладное. Он резко повернулся на каблуках, но из палатки вылетел спутник девушки с занесенным над головой тяжеленным ломом.
Эта доля мгновения вдруг непостижимым образом растянулась в уйму времени. Буш вглядывался в лицо нападавшего, а в мозгу неслась целая вереница мыслей: «Эх, надо было сначала хоть мельком взглянуть на него», а потом: «Кажется, я его знаю: тот малахольный из компании Лэнни, волосы крашеные, и зовут его — ах, черт, Роджер ведь тоже о нем упоминал, что ж я, садовая голова, не запомнил? Чем все время заняты мои мысли?
Собой, только собой, и солоно же мне придется… стоп: Стоун? Нет — Стейн! Ну-ка…»
Тут лом опустился наконец, да еще как — частью скользнув по лицу и шее и обрушившись на плечо. Буш мешком рухнул навзничь. Падая, он вцепился в ногу Стейна, но схватил только брючину. Стейн пихнул его куда ни попадя, высвободился и бросился наутек. А о спутнице своей даже не вспомнил.
При всем этом ни одна песчинка с юрской равнины не сдвинулась с места.
Двое ражих парней помогли Бушу подняться. Как сквозь вату в ушах слышал он их соболезнования и предложения довести до «Яйца». Вот уж чего ему сейчас меньше всего хотелось. Отделавшись от них, он потащился прочь от палаток, сжимая горло руками; все его ощущения свились внутри в один гигантский смерч.
Палатки остались позади, но вокруг толпились туманистые строения вторженцев из будущего. Буш проскользнул сквозь них и нырнул в пышную насыщенно-зеленую растительность.
Поблуждав немного и выйдя к свету, он оказался на берегу широкой тихоструйной реки — той самой, что они с Энн видели со взгорья. Он уселся у самой воды, все еще не отнимая рук от пылающей шеи. Мрачный среднеюрский лес насупленной бровью наступал на правый берег, тогда как по левому простирались болота и тростниковые заросли.
Буш тупо глядел на этот пейзаж; затем ему пришло в голову, что он почти точь-в-точь совпадает с картинкой из учебника естественной истории. Да, той самой, из его школьного детства — как давно это было! До Странствий тогда еще было далеко, но уже начиналось всеобщее помешательство на прошлом. Стоп, когда же это было?.. Где-нибудь в две тысячи пятьдесят шестом — отец как раз тогда открыл собственное врачебное дело. Тогда же все с ума сходили по Викторианской эпохе. Ведь викторианцы впервые открыли доисторический мир; может, и сам Уинлок в ту пору был подхвачен этой волной.
А на картинке точно так же размещались река, болота, заросли экзотических растений; а еще там подобралась симпатичная компания рептилий начала эпохи. Слева, как въяве, припомнился аллозавр, с деликатной гримасой гурмана склонившийся над опрокинутым на спину стегозавром. Тут же рядышком прогуливался совсем по-человечьи комптозавр; его короткие передние лапки были воздеты горе: ни дать ни взять доисторический священник, молящийся за упокой души собрата-стегозавра. Дальше — птеродактили, археоптерикс на ветке — словом, полный набор.
Как прост этот нарисованный мир, как похож и не похож он на мир настоящий! Настоящая юрская долина никогда бы не была так наводнена живностью. К тому же Бушу ни разу не приходилось видеть здесь птеродактиля. Может, они были редки или обитали лишь в противоположной части Земли. А может быть, они — лишь плод ошибки изобретательного палеонтолога девятнадцатого века, который собрал из костей разных существ одно. Занятно: птеродактили — попросту измышления Викторианской эпохи наравне с Питером Пэном, Алисой и графом Дракулой.
Было облачно и душно — хоть одно это совпадало с картинкой: никто из чудищ не отбрасывал тени. Снова припомнился еще один похожий день: тогда мать сказала, что больше не любит его и подтвердила слова тем, что заперла его на весь день в саду. Буш все ждал, что вот-вот старый миляга бронтозавр высунет голову из-под мощных медленных струй: это помогло бы ему развеяться. Но водную гладь никто не потревожил. Потому что Эпоха Рептилий никогда не была так перенаселена, как Эпоха Людей.
Боль стихала, словно уходила в прибрежный песок. Буш попытался собрать разбегавшиеся мысли и прояснить для себя кое-что из последних событий.
Ясно, что Стейн решил, будто Буш преследовал именно его. Но если Стейн ошивался здесь, значит, Лэнни со товарищи тоже где-то поблизости. Их присутствие объясняло и исчезновение Энн: Лэнни, вероятно, изловил ее и держит под замком… Да нет же, старая перечница, все не так: она, чуть завидев, понеслась к нему со всех ног, радуясь, что наконец избавилась от его, Буша, брюзгливой болтовни. Что ж, скатертью дорожка! И все же, и все же…
Но одно стало совершенно ясно: здесь ему больше ни до кого и ни до чего нет дела. Он огляделся — даже Леди-Тень покинула его. Все, пора домой, хоть там и ждет хорошая взбучка в Институте. Его старое доброе «настоящее» уже давно дожидалось его.
IV. Лишь нечто большее, чем смерть
Странствия Духа были сравнительно легким делом — для освоивших Теорию Уинлока. Но возвращение в «настоящее» — процесс столь же болезненный и трудоемкий, как появление на свет. Ведь, по сути, это второе рождение, и человеку грозили те же, что и при рождении, опасности. Какая-то еще не исследованная часть мозга вела Буша в кромешной тьме по бесконечному лабиринту.
Но вскоре в сознание его ворвался свет. Он лежал на кушетке, и мерное спокойствие растекалось по его телу. Снова дома. Буш медленно открыл глаза: да, так и есть. Он возвратился на Стартовую Станцию, с которой когда-то начал свой путь.
Он находился в своего рода коконе, в изолированной комнатке, которая не отпиралась с того зимнего дня две тысячи девяностого года, когда он отправился в прошлое. Прямо над его головой помещалась капсула, в которой поддерживалась жизнь кусочка ткани его тела и четверть пинты его крови. Они, как якорь, привязывали его к «настоящему» и обеспечивали его возвращение домой.
Буш сел, разорвав пластиковый кокон, — точно так же, не правда ли, вылупляются рептилии из своих (пропади они пропадом) Амниотических Яиц? — и оглядел комнатку. Часы-календарь тут же заявили, что сегодня вторник, второе апреля две тысячи девяносто третьего года. Вот так приехали! Буш и не подозревал, что отсутствовал так долго. Всегда чувствуешь себя ограбленным, вернувшись и увидев, сколько набежало времени в твое отсутствие. Ибо прошлое — не реальность; это — воспоминания, иллюзия, если угодно. Реально настоящее, настоящее по той системе мимолетного времени, что изобрело человечество себе же во вред.
Выбравшись наконец из кокона-яйца, Буш оглядел себя в зеркало. Среди стерильного окружения он выглядел настоящим бродягой и оборванцем. Он скормил свои мерки автопортному, и через минуту новехонький комбинезон выпрыгнул из недр машины. Буш разделся, взял с решетки-обогревателя чистое полотенце и пошлепал в душ. Какое все-таки блаженство, этот водопад горячих струй! Бушу кстати припомнилась Энн, давно не мытая, затерянная где-то в дальней, давней эпохе, что обратилась в плиту песчаника. Теперь придется привыкать к мысли, что она была лишь одной из точек на линии его жизни — пройденной и полу стершейся в памяти. Поскольку нет никакой надежды на то, что он встретит ее снова.
Через четверть часа Буш был вполне готов покинуть комнатку. Он позвонил, и явился служащий — отпереть дверь и, кстати, вручить счет за комнату и услуги. Буш тихо присвистнул, подсчитав количество нулей; но об этом пусть болит голова у других: Институт оплачивал все расходы. Надо бы явиться туда с отчетом — оправданием в том, что не впустую потратил два с половиной года. Но сначала — домой, исполнить сыновний долг. Все что угодно, лишь бы оттянуть щекотливый момент подачи отчета.
Навьючив на спину ранец, он направился к выходу по коридору. По обе стороны его мелькали двери — два бесконечных ряда Дверей, за которыми сотни таких, как он, искали спасения в прошлом от настоящего. В фойе, на потолке, расположился один из его группажей. Буш гордился им когда-то; теперь он был ему отвратителен — Борроу превзошел все. Запретив себе смотреть вверх, он вышел на улицу.
— …Такси не желаете, сэр?
— Подарок домашним, сэр, посмотрите!
— Цветы! Цветы! Только что с клумбы!
— Дядь, дай десять центов!
Вот он и дома; уличные крики и шум вернули его к реальности. Казалось, все осталось по-прежнему. Пожалуй, из всего этого вышла бы неплохая картинка для учебника. Итак, слева направо: мальчишка-нищий, затем бродяжка, таксист, торговец-разносчик с лотком игрушек, отгоняющий прочь оборванного малыша. А на заднем плане — чистенькое здание Стартовой Станции, откуда он только что вышел, — инородное тело среди обшарпанных домов и разбитых дорог.
Буш протолкался сквозь толпу и пошел было пешком, затем передумал и вернулся к таксисту — тот скучал и плевал в окно. Буш назвал адрес отца, спросил о цене. Ему тут же ее и назвали.
— Вы в своем уме?! Да на это же всю страну объехать можно!
— Теперь нельзя: цены подскакивали несколько раз, пока вы там мотались по прошлому.
Всегда так. И всегда — правда.
Буш взгромоздился на сиденье, шофер дал газу, и они тронулись.
О небо, какой воздух! Ароматный, густой, насыщенный. Кислородные фильтры — хитроумные штуки, этого у них не отнять; но они начисто выветривают из памяти чудесные ощущения, и каждый раз открываешь их заново. Не только волна запахов, но и целая симфония звуков обрушилась на опьяненного всем этим Буша. Даже самые резкие из них казались в тот момент музыкой. И так отрадно ощущать тепло каждого предмета через его особенную, шероховатую или гладкую, поверхность!
Он сознавал, что, раз попав в прошлое, никуда оттуда не денется и новое Странствие неизбежно. Но невозможность чувствовать мир прошлого всегда угнетала его и заставляла стремиться домой. Вот такой парадокс. И ведь однажды он уже пресытился этим сияющим, грохочущим, осязаемым миром…
Когда эйфория прошла, Буш увидел, что «настоящее» две тысячи девяносто третьего года куда как далеко от совершенства — намного дальше даже, чем теперь прошлое две тысячи девяностого. Но, может, он просто слишком давно здесь не был и мир рептилий стал ему ближе? Глядя на развешанные где попало лозунги, которые он силился понять, Буш подумал, что на самом деле он был чужим и в прошлом, и в настоящем.
Остановка: пришлось пропустить колонну марширующих солдат.
— А что, в городе беспорядки? — осведомился Буш.
Шофер ответил туманным жестом.
Буш долго не мог понять, почему улица его детства показалась вдруг уже, мрачнее и пустыннее, чем когда-либо. Не оттого, что окна кое-где были разбиты, кое-где заколочены, а на рассевшемся асфальте прибавилось мусора, — к этой картине он уже привык. Только расплатившись с таксистом и обернувшись к родительскому дому, он понял причину: все деревья перед ним были срублены под корень. В садике перед домом, сколько Буш помнил себя, всегда шелестели раскидистые вишни: Джеймс Буш посадил их, когда только открывал практику. Сейчас они стояли бы в цвету. Плиточная дорожка, по которой Буш шел к крыльцу, могла бы служить отцу вывеской: рассевшиеся замшелые плитки торчали, как гнилушки во рту.
Однако кое-что осталось без изменений. Медная табличка у двери все еще гласила: «Джеймс Буш, Хирург-Стоматолог». Под ней в пластиковом кармашке все так же торчала карточка — почерк матери: «Звоните и Проходите». Когда дела пошли скверно, ей пришлось исполнять обязанности регистратора при отце. Еще одно доказательство того, что время движется по кругу: она и познакомилась впервые с отцом, работая в той же должности. Дернув на себя дверную ручку, Буш просто Прошел Без Звонка.
Поделиться книгой: