Больше чем смерть: Сад времени. Неадертальская планета. На белой полосе

Брайан Олдисс

Больше чем смерть:

Сад времени. Неадертальская планета. На белой полосе

Сад времени

(Пер. с англ. Н. Самариной)

Книга первая

I. Постель из красного песчаника

Уровень моря медленно, незаметно для глаза понижался последнюю тысячу лет. Море лежало поблизости, и воды его были так спокойны, что трудно было сказать, откуда на нем мелкая рябь волн: из глубин ли к берегу они двигались или, построившись у береговой линии, неспешно отправлялись к центру. Впадавшая в море река нанесла сюда горы красного песка и гальки, образуя каменистые отмели и то и дело меняя русло. А в стороне от нового русла оставались окна-заводи; их зеркальная неподвижная поверхность поблескивала на солнце.

На берегу одного из таких озерков сидел человек. Берег вокруг него был пуст и безжизнен, как кость, иссушенная солнцем.

Человек этот был высок, строен и светловолос. В чертах его даже сейчас, когда он, казалось, отдыхал, сквозила угрюмая настороженность. Вся одежда его состояла из некоего подобия скафандра, только без шлема; за спиною — ранец, где помещался запас воды, пищевые концентраты, кое-какие материалы художника и несколько звуковых блокнотов.

Вокруг шеи расположился кислородный фильтр, для краткости иногда называемый «дыхалкой». Состоял он из обруча, на котором позади шеи было прикреплено моторное устройство, а из трубки спереди лицо человека обдавал свежий воздух.

Этому одинокому Страннику по имени Эдвард Буш можно дать лет сорок. Как часто случалось в последнее время, он был мрачен.

Уже несколько лет он пребывал в состоянии, подобном полному штилю. Жизнь его потеряла всякое направление, как не направлены были воды лежавшего в двух шагах моря. Временная работа в Институте Уинлока не помогла заглушить подсознательного ощущения, что он подошел к некоему перекрестку — и остановился. Выходило так, будто все движущие им физические механизмы встали, оттого что истощились силы, приводившие их в действие.

Охватив колени руками, Буш оглядывал поверх холмов из гальки необозримое пространство моря с его мертвой зыбью. Откуда-то издалека донесся стрекот мотоциклетного мотора.

Буш обеспокоенно вскочил и поспешил к своему мольберту: он не терпел, когда его видели за работой. Однако, мельком взглянув на незавершенную картину, он невольно поморщился: работа ни к черту не годилась. И это доказало еще раз, что как художник он был человек конченый. Возможно, именно от этой мысли искал он спасения в прошлом и страшился возвращения в «настоящее».

А Хауэлс, конечно, ждет не дождется его отчета… Теперь и Хауэлс присутствовал в картине. Буш попытался изобразить исходившее от моря ощущение бесконечности и пустоты при помощи сырого листа бумаги и акварели — приходилось обходиться лишь этими скудными средствами.

За кистью тянулась расползавшаяся по сырому полоса насыщенного цвета. Буш предоставил краске полную свободу действий и через мгновение расхохотался: над угрюмой гладью моря вставало пурпурное солнце-лицо с чертами Хауэлса.

Так. А тут, у левого края листа, приземистое деревцо. И тоже кого-то напоминает… Он направил к нему кисть.

— Это ты, мама, — проговорил он. — Вот видишь, я не забыл о тебе.

Неясные черты его матери обозначились в древесной кроне. Он увенчал ее короной: отец частенько называл ее королевой — любя и иногда в шутку. Так и отец его попал в картину.

Буш отстранился немного, рассматривая акварель.

— А что, не так уж и плохо, — обратился он к туманному женскому силуэту, что маячил позади него в отдалении.

Он снова обмакнул кисть в краску и подписал акварель: «Семейный портрет». Ведь и сам он в нем присутствовал — вернее, все это находилось в нем.

Буш снял лист с мольберта, захлопнул этюдник и пихнул его в ранец. Солнце одарило его последними тусклыми лучами, прежде чем отойти ко сну за пологие холмы. Они были угрюмо пустынны, и лишь кое-где вдоль реки пробивались чахлые псилофиты. Длинные тени от них прочертили песок; однако Буш не отбрасывал тени.

Отдаленный рокот моторов — единственный звук, нарушавший великое девонийское безмолвие, — раздражал его до крайности. Уголком глаза он уловил неясное движение и невольно подскочил. Четыре костистых плавника черкнули поверхность заводи, спеша к мелководью. Существа карабкались на берег. Они забавно поворачивали головки, защищенные роговыми пластинками, — ни дать ни взять средневековый рыцарь в шлеме. Буш потянулся было к фотоаппарату, но затем передумал: он уже снимал таких.

Амфибии — по суше они передвигались на коротеньких ножках — безмятежно рыли носами ил в поисках пропитания. Когда-то, на гребне своего гения и славы, Буш использовал идею этих панцирных голов в одной из лучших своих композиций.

Стрекот моторов внезапно прекратился. Буш обозрел окрестности, для чего пришлось взобраться на ближайший галечный холм. Ничего нового не бросилось в глаза, но, похоже, дальше по берегу все же были люди.

Темноволосая Леди-Тень не исчезала, но и не приближалась. Она, как всегда, составляла какую-никакую компанию.

— Надо же — все точно по учебникам! — горько-насмешливо обратился к ней Буш. — Этот берег… эволюция… недостаток кислорода в гибнущем океане… Рыбы, разгуливающие по суше. Отец бы сейчас на моем месте не преминул произнести глубокомысленную тираду.

Ободренный звуками собственного голоса, он начал вслух декламировать (подражая отцу — тот был сам не свой до стихотворных цитат):

— «Весна… вода… Гонгула…» И все такое. Чертовски длинно все это.

Ну право же, надо хоть иногда посмеяться, иначе тут попросту слетишь с катушек. Он набрал полные легкие свежего воздуха из фильтра, косясь украдкой на своего опекуна-соглядатая. Леди-Тень все еще была здесь, бесплотная и недосягаемая, как всегда. Охраняла она его, что ли. Буш протянул к ней руку, сам зная, что бесполезно это: он не смог бы коснуться ее, так же как и красного песка или воды мертвого моря.

Конечно, разглядывать сквозь кого-то холмы — занятие не из приятных. Буш прилег на склоне прямо на гальку, снова обратив взор к угрюмому морю. Может, подсознательно он ждал, что вот сейчас с шумом и фырканьем выпрыгнет из воды доисторическое чудище — и разлетится осколками давящее на уши безмолвие, затопившее все вокруг и его самого.

Берега… Все они похожи и переходят один в другой. Над ними не властно время. Вот этот плавно перетекал в берег его детства, и в памяти возникал тот хмурый воскресный день, когда родители ссорились уж очень бурно и жестоко. А он, дрожа, жался к задней стене дома, невольно принимая и на себя частицу этого шквала горечи и ненависти. Буш даже почувствовал ногой камешек, что забился тогда в его сандалию. Если бы он способен был вычеркнуть из памяти свое детство, можно было бы начать сначала жизнь — творческую жизнь!.. Может, включить в композицию очертания того дома, или…

Вот так всегда — он мог сколько угодно праздно валяться, глядя в небо и создавая (в мыслях) новый пространственно-кинетический группаж, не решаясь на деле приняться за его исполнение. Но лавры его искусству (ха!) достались слишком рано и слишком легко — возможно, оттого, что он был первым художником, отправившимся в Странствие Духа. А его дар и строгие, почти монохромные композиции из подвижных блоков, труб и лесенок, символизировавшие для Буша пространственные отношения и сам ход Времени, сыграли тут роль второстепенную.

Все это было слишком просто, слишком прозрачно — и, может, поэтому стяжало ему такую славу пять лет назад. Но теперь — теперь все будет не так. Вместо того чтобы оживлять и наполнять смыслом мертвую материю, он должен извлечь уже живое, значимое, осмысленное изнутри. Насколько ближе оказался бы он тогда к высшему разуму и к истинному макрокосмическому Времени!.. Вот только он не знал, с чего начать.

Опять приглушенно стрекотнули моторы — песок гасил все звуки. Но Буш отмел назойливый стрекот в сторону, не позволяя своей мысли уклониться от выбранного русла. В его мозгу выстраивались замысловатые комбинации, которые, он это знал, никогда не воплотятся в материале. Он, Буш, бросился с головой в Странствия Духа, пытаясь разомкнуть круг, в который сам себя загнал. Здесь обострялось ощущение и менялось восприятие времени — в этом была главная проблема его эпохи. Но, вопреки ожиданиям, в девонийской пустыне он не нашел ничего, что можно было бы воплотить в произведение искусства.

Старик Моне выбрал правильный путь (правильный для его века, разумеется), сидя у себя в Гиверни, преобразуя водяные лилии в цветовые композиции и поймав таким образом ускользающее время — свое. Моне и думать тогда не думал о девонийской или там палеозойской эре.

Поле деятельности человеческого сознания настолько расширилось, оно настолько было поглощено преобразованием всех и вся по своему усмотрению, что искусство не могло существовать в стороне от всего этого — иначе оно бы просто не воспринималось. Нужно было изобрести нечто совершенно новое — даже биокинетическая скульптура прошлого столетия была уже пройденным этапом.

Новое искусство дало корни и ростки в его собственной жизни. Она, эта жизнь, была подобна водовороту: его чувства и эмоции низвергались к центру бытия, стремясь вперед, как лавина, но затем неизменно возвращаясь к точке исхода.

Превыше всех художников Буш ставил Джозефа Мэллорда Уильяма Тёрнера. Его жизнь, пришедшаяся на период, подобный нынешнему, — тогда наука и техника тоже пытались изменить понятие о времени — также развивалась водоворотом. Последние его работы прекрасно это отражают.

Итак, водоворот: символ того, как каждый предмет или явление Вселенной вихрем проносятся вокруг человеческого глаза — точно так же вода стремится в отверстие раковины.

Снова эта мысль в сотый, тысячный раз вернулась к нему. На этот раз ее спугнули моторы.

Недовольно ворча, Буш сел на песке и еще раз оглядел округу. Мотоциклы уже показались, безупречно ровный строй их был виден очень отчетливо. Предметы его собственного измерения казались глазу намного темнее, чем если бы они существовали по ту, а не по эту сторону энтропического барьера, — барьер скрадывал до десяти процентов света.

Десяток мотоциклистов приближался. Девонский пейзаж казался в сравнении с ними блеклой театральной декорацией; и это еще раз доказывало, что мотоциклисты и их окружение непостижимо друг от друга далеки.

Мотоциклетки были специальной, облегченной модели — для удобства транспортировки. В обычных условиях их колеса подняли бы тучи песка, но здесь не шевельнулась и песчинка. Что не дано, то не дано. Мотоциклисты спешились у ближнего холма.

Буш наблюдал, как они суетились и копошились, натягивая палатку. Все вновь прибывшие были облачены в зеленые комбинезоны — видимо, подобие униформы. У одного из зеленых комбинезонов пряди соломенных волос волной спускались к талии. Надо ли говорить, что после этого интерес Буша к Странникам заметно возрос.

Возможно, они уже углядели Буша на расстоянии, потому что четверо вдруг поспешили в его сторону. Буш не пошел им навстречу — притворился, будто не видит, а сам решил сначала составить о них впечатление, украдкой поглядывая на диверсантов.

Все пришельцы были рослыми, кислородные фильтры свободно болтались вокруг их шей. У одного на комбинезоне красовалась нашивка — голова рептилии. Как обычно бывает в таких группах, возраст ее участников колебался от тридцати до сорока; таких в шутку называли «молотками». Они были самыми молодыми из тех, кому по силам совершить Странствие Духа. Среди них были и женщины.

Хотя Буша и раздражало присутствие чужаков, один взгляд на девушку — ту самую, с соломенными волосами — зажег в нем обычный костер вожделения. Волосы эти, кстати заметим, при ближайшем рассмотрении оказались грязны и неухоженны, а на лице девушки не оказалось привычного слоя косметики. Черты ее лица были чуть заострены, но это не придавало ее облику решимости; сложения она была легкого и изящного. Разум Буша не нашел в этой девушке ничего исключительно привлекательного, но где-то в подсознании прочно засел ее образ и мысль о ней.

— Эй, друг, какого черта ты тут забыл? — вежливо поинтересовался один из вновь прибывших, все еще на расстоянии глазея сверху вниз на сидящего Буша.

— Отдохнуть вот дома забыл; присел было здесь — а вы тут как тут со своими тарахтелками. — Буш решил все-таки встать, чтобы получше разглядеть собеседника. Первое, что бросилось ему в глаза, — глубокие впадины под каждой щекой, которые язык бы не повернулся назвать ямочками. Короткий туповатый нос, сам худощавый, взъерошенный, хваткий — в общем, неприятный тип.

— Ты что — устал или как?

Буш расхохотался — так забавно было наигранное участие незнакомца. Все его смущение вмиг улетучилось, и он ответил:

— Скорее, «или как» — в космическом масштабе: от размышлений и бездействия. Видите эту рыбу в доспехах? — Он чуть переместил ногу, и она прошла как раз сквозь тулово рептилии, которая продолжала сосредоточенно рыться в водорослях. — Вот, лежу здесь с самого утра и наблюдаю за их эволюцией.

Аудитория схватилась за животы в приступе хохота. Один, чуть оправившись, с едкой ухмылочкой бросил:

— А мы было подумали, что ты сам тут эволюционируешь! — При этом он оглядел слушателей с апломбом актера, ожидающего аплодисментов.

Несомненно, он был записным остряком группы, но успеха не имел. Реплика его осталась без внимания, а предводитель группы адресовался к Бушу:

— У тебя, похоже, мозги той рептилии, тебя здесь за будь здоров смоет приливом, попомни мои слова!

— Это море мелеет уже миллион лет. Читайте газеты!

Когда все отсмеялись, Буш продолжил:

— Может, у вас найдется что-нибудь съестное в обмен на концентраты?

Девушка впервые заговорила:

— Жаль, что мы не можем вот так запросто сграбастать вашу эволюционирующую рыбину и сварить уху. Никак не привыкну к этой странной штуке — изоляции.

Зубы ее были ровные и крепкие, хотя давно стосковались по пасте и щетке — как, впрочем, и она сама.

— Давно вы здесь? — поинтересовался Буш.

— Только что из две тысячи девяностого — неделю как тут бродим.

— А я здесь уже года два. Во всяком случае, в настоящем я не бывал два года, а может, с половиной… Послушайте, а вам легко верится в то, что скоро эта рыба-пешеход заляжет в вечную спячку на красный песчаник, и к нашему времени…

— Сейчас мы направляемся в юрский период. — Предводитель, видимо, из тех, кто слышит только себя и себя касающееся. — Приходилось тебе там бывать?

— Еще бы. Тамошняя пустыня постепенно превращается в ярмарочную площадь или что-то вроде того.

— Ну, мы-то себе место найдем, а не найдем — так расчистим.

К палаткам группа возвращалась уже в компании Буша. Там выяснилось, что худощавого предводителя с ямочками-рытвинами звали Лэнни, остряка — Питом, а девушку — Энн (она, как считалось, принадлежала Лэнни). Буш представился фамилией и этим ограничился.

Всего в отряде было шесть мужчин, все на мотоциклах, и четыре девушки — они, очевидно, Странствовали по девонийским пустыням на задних сиденьях тех же машин. Все они, кроме разве Энн, были весьма неброски. Публика занялась мотоциклами; один Буш праздно присел в сторонке. Он огляделся, ища Леди-Тень; она исчезла. Возможно, она яснее других поняла причину, в силу которой Буш пристроился к группе.

Единственный из вторженцев, кто показался Бушу хоть сколько-нибудь интересным, был куда старше остальных. Волосы его были что-то уж слишком неестественно черны — очевидно, крашеные. Под длинным носом кривился рот, и выражение его невольно привлекало внимание. Человек этот пока не раскрывал своего примечательного рта, но обозревал Буша спокойно-сосредоточенно.

— Говоришь, уже третий год Странствуешь? — спросил Лэнни. — Ты миллионер или как?

— Художник. Живописец и группажист. Я делаю пространственно-кинетические группажи — если вы представляете, что это такое. А официально работаю в Институте Уинлока, куда вскорости и вернусь.

Лэнни хмыкнул и вызывающе сощурился:

— Дудки. Не можешь ты работать в Институте. Я что, не знаю? — они посылают только статистов, да и тех самое большее — месяцев на восемнадцать. А ты туда же — два с половиною года! Нечего со мной шутковать — говори прямо!

— Я и говорю прямее некуда. Верно, меня послали на восемнадцать месяцев, но я — я просто остался тут на год подольше, вот и все.

— М-да. Пустят тебя тогда на шнурки для ботинок — прямо на Стартовой.

— Да ничего подобного! Если хочешь знать, я — один из опытнейших Странников. Мне однажды даже удалось приблизиться к историческим временам, чего пока еще никто не может. Так что меня ценят, а для шнурков полно другого материала.

— Ну, сейчас-то ты к ним не ближе нас, разгуливая по девону. Так я тебе и поверил.

— Да не верь, пожалуйста, кто тебе мешает. — Буша передергивало от этого переливания из сита в решето, а потому он вздохнул с облегчением, когда Лэнни сердито отвернулся.

В разговор встрял один из «молотков»:

— Весь год работали, как проклятые, на «зелененькие», потом тренировки и все такое; вот прибыли сюда… И надо ж такое — до сих пор не верится, что мы — тут.

— И правильно не верится: практически нас тут нет, в этом измерении и времени. Вселенная — здесь, а мы — нет. В Странствиях Духа еще много такого, до чего пока не дойти своим умом. — Буш произнес это тоном воспитателя, объясняющего несмышленышу, как держать ложку за обедом. Сам он все еще не стряхнул с себя неловкости, вызванной предыдущим разговором.

— Может, ты нас нарисуешь? — вставила Энн. Единственная реакция на род его занятий.

Буш заглянул ей в глаза и, как показалось ему, правильно расценил их выражение.

— Если вы будете мне интересны — пожалуйста.

Ему было все равно, что ответят. Он разглядывал Энн, которая отвела взгляд. Ему показалось, что он физически ощущает ее присутствие — здесь ни до чего не дотронешься, это верно; но ведь она была из его времени.

Кто-то все-таки решил ответить на давний вопрос о роде занятий:

— Мы все, кроме Энн и вот Джози, пробавлялись на Бристольской Станции временных исследований. Знаешь такую?

— Угу. Там мой группаж в фойе. Может, помните — при входе, с подвижными лопастями, называется «Траектория Прогресса».

— А, та самая адская штучка! — Процедив, как сплюнув сквозь зубы, эту рецензию, Лэнни швырнул недокуренную сигарету в море. Она так и лежала на волнах (вернее, над волнами), помигивая, пока не погасла за недостатком кислорода.

— А мне нравится, — ввернул Пит. — Похоже на пару будильников, которые врезались друг в друга по ночному времени и подают сигнал SOS! — Он начал было хихикать, но его не поддержали.

— Нечего над собой смеяться — на это есть другие, — резко оборвал его Буш.

— А ты давай, крути педали, — неожиданно возник и рявкнул Лэнни. — Тоска берет от твоих сахарных речей. Так что тикай, пока ноги на месте.

Буш не спеша поднялся с земли. Не много удовольствия получить взбучку — от кого бы то ни было; а все в этой шайке-лейке, исключая Лэнни, были как на подбор здоровяки.

— Если вам не нравятся мои темы для разговора, могли бы предложить собственные.

— Да ты нам уже вконец мозги сквасил. Один твой «вечно красный песчаник» чего стоит.