Мальчик с окраины

Он опускался на дно океана, плыл там, глядя в круглое окно из толстого стекла, и видел, как веерообразными лопастями машина разгребала воду.

Он несся со скоростью пули сквозь облака, задыхаясь и замирая, и попадал на луну, воевал там с великанами-чудовищами, потом, победив их, возвращался обратно на землю и торжественно дарил людям луну. Он стал рассеянным, отвечал на вопросы невпопад, произносил непонятные фразы. Мать, замечая это, беспокоилась.

Как-то отец принес комплект журнала «Мир приключений». Там был напечатан роман Уэллса «Борьба миров».

Борис прочитывал страницу за страницей, пораженный.

О своих мечтах он никому не рассказывал, боялся — осмеют, грубо уничтожат, как уничтожили «Атлант». И вдруг писатель, взрослый человек, рассказывает свои мечты, и никто не находит в этом ничего смешного и плохого…

Борис записался в библиотеку и с жадностью погрузился в мир фантастических романов.

Отдавая себя во власть чужих и дерзких похождений, он не хотел оставаться пассивным участником их. Ему хотелось выдумывать самому.

Но скоро он убедился: для того чтобы смело выдумывать, нужно много знать.

Вечером, когда отец пришел усталый с работы домой и, поужинав, лег на диван отдохнуть, Борис вызвал мать на кухню и попросил ее поговорить с отцом, чтобы тот устроил его куда-нибудь учиться. На всякий случай Борис пригрозил, что уйдет «насовсем» из дома, как ушел Ломоносов, если отец не поможет ему.

Мать шутливо вытерла Борису фартуком нос и сказала:

— Ломоносов собак репейником не обвешивал.

— Я больше не буду, — кротко согласился Борис и на цыпочках пошел вслед за матерью в комнату, где отдыхал отец.

ТЕХНИЧЕСКОЕ УЧИЛИЩЕ

Отец купил в магазине готового платья полную форму ученика Комиссаровского технического училища.

— Боря, — сказал отец, — я уверен, что ты сдашь экзамен, и поэтому купил форму заранее. Старайся!

Доверие отца ошеломило Бориса. Он знал, как дорого стоила эта форма, с каким трудом отец достал денег на ее покупку.

Картонную коробку с формой поставили на гардероб, чтоб всем было видно.

Борис занимался в отцовской комнате, ранее недоступной ему. И когда он слышал, как мать в кухне говорила вполголоса: «Боря учится», — Борис принимал твердое решение не спать всю ночь… Но, утомленный занятиями, он быстро засыпал.

Теперь ему снился не блестящий велосипед, а черные скрюченные головастики цифр, которые он ловил, как тараканов, ползая по полу. Ловил — и никак не мог поймать.

Лето кончилось, наступила яркая осень. По утрам земля покрывалась холодной крупной росой. Деревья, сохраняя убранство оранжевых листьев, холодно пылали в прозрачном воздухе.

Торжественный и грозный день — день экзаменов — наконец настал.

На вокзал Бориса провожал Тиграс; неприлично веселый, он шумно выражал свою радость.

Но Борис не смотрел на Тиграса, не смотрел он и на Костю, следовавшего на почтительном расстоянии сзади. Костя шел босиком, ноги у него были красные, как у гуся.

Когда мать пошла в вокзал за билетами, Костя подошел к Борису и сердито сказал:

— Ты смотри, в училище, когда про паровоз учить будешь, получше все запомни, чтоб наверняка теперь сделать! — Протянув руку Борису, хрипло посоветовал: — Отвечать учителям будешь — в глаза смотри: они это любят.

Свистнув Тиграса, Костя ушел, вздернув худенькие плечи.

Борис надолго запомнил торжественные мраморные колонны, подпирающие своды огромного зала, где ребят выстроили на молебен. Священника в шелковой рясе, грозно произносившего слова молитвы. Огромный стол, покрытый красным сукном, и сидящих за столом людей в черных мундирах, с непроницаемыми лицами.

Борис запомнил, как кричал он слова басни, которую знал наизусть, черную доску, хруст мела, рассыпающегося в пальцах, запомнил замечание священника, от которого похолодел.

Священник сказал:

— Молитву нужно произносить не как стихи, а как вопль души, направленный ко всевышнему.

И Борис, думая, что он провалился по закону божьему, готов был издать этот вопль, но священник, кивнув кудлатой, как у Тиграса, головой, сердито повторил:

— Помни: вопль, а не декламация. Иди!

Борис выдержал экзамены.

Примерив форму, он не хотел вечером снимать ее. Он хотел и спать в форме.

ПЕРВАЯ ТАБУРЕТКА

В столярной мастерской пахло деревом и лаком.

Ученики выстроились у верстаков. Впереди каждого ученика стояла новенькая табуретка.

Вдоль шеренги табуреток ходил мастер Щептев, заложив за спину руки. Лицо его было сурово, сосредоточенно.

— Что есть арифметика? — спрашивал мастер, останавливаясь. И тут же отвечал: — Арифметика есть наука пропорции. Проверим сейчас вашу арифметику.

Щептев взял табуретку, поднял ее, осмотрел каждую ножку прищуренным глазом. Потом осторожно опустил табуретку на пол и спросил:

— Дважды два пять бывает? Нет! А если нет, то арифметика наука строгая, обмана не терпит.

Взяв деревянный молоток, мастер аккуратно разбил табуретку и бросил планку в угол, где лежала уже порядочная куча таких деревянных обломков.

Щептев перешел к следующей табуретке. Тщательно осмотрев ее и, видимо оставшись довольным, он ласково сказал:

— Умственная цифра хранится в голове у человека до самой смерти. Предмет, построенный по умственным правилам расчета, должен отличаться также долголетием. Проверим.

Щсптев опрокинул табуретку на пол вниз сиденьем и, упершись руками в ножки табуретки, стал раздирать ее в разные стороны.

Табуретка хрустнула и рассыпалась.

— Господину Дееву гробы строгать, мундир покойнику! — крикнул Щсптев и сердито подхватил новую табуретку.

Борис вздрогнул и похолодел. Это была его табуретка.

Табуретка казалась ему литой из единого куска.

Тончайшую, как папиросная бумага, стружку научился снимать Борис с дерева. Шершавой наждачной бумагой он шлифовал каждую деталь.

Он наизусть помнил, в каких местах сквозь желтую ткань дерева просвечивают, как родимые пятна, коричневые срезы сучков. И это понятно, потому что вещь, с любовью созданная человеком, будет казаться ему всегда самой красивой вещью на свете.

Мастер держал в руках табуретку, осматривая ее с явным пристрастием. Он даже провел сиденьем по щеке, чтоб убедиться в качестве шлифовки. Потом грубо, с размаху, поставил табуретку на большую чугунную плиту и, присев на корточки, стал глядеть под ножки табуретки, ища просветов.

Борис не дышал.

Щептев встал, отряхнул с колен опилки и тихо, недоверчиво произнес:

— По форме предмет подходящий. Но мне характер важен.

Мастер припал к табуретке и, растопырив локти, стал рвать ножки ее в разные стороны.

Борис слышал сопение мастера, и сердце его стучало.

Вдруг Щептев, прервав испытание, посмотрел на учеников, слабо улыбнулся, словно собираясь сказать им что-то приятное; но внезапно лицо его снова приняло яростное выражение, и он вторично обрушился на табуретку.

«Что-то хрустнуло. Или это стружка под ногой?» — Борис закрыл глаза.

Он открыл их, ожидая увидеть кучу деревянных обломков.

Щептев сидел на его табуретке, задумчиво вытирая фартуком руки.

— Скворцов! — сказал Щептев, расправляя на коленях фартук. — Если тебе цифру надо, так я «пять с плюсом» выдам. Мне не жалко. — Потом, подняв голову, спросил: — Ты знаешь, где душа у человека? — Выждав, Щептев постучал пальцем по табуретке: — Вот где, в труде человека она спрятана.

Мастер встал, чистой изнанкой фартука вытер табуретку, снова внимательно и нежно осмотрел ее и бережно отставил в сторону.

Громко задребезжал звонок.

Ученики собирали инструменты.

Щептев подошел к Борису и тихо сказал:

— Я твою табуретку в мастерской пока оставлю. Отдыхать на ней буду. Понятно?

ФИЗИК ГУСЕВ

Он входил в класс всегда поспешно и как-то боком. Не дожидаясь тишины, он начинал говорить. На скулах его тощего лица вспыхивали и гасли розовые пятна.

Вицмундир висел свободно на его тощем и длинном теле, голая тонкая шея торчала в широком воротнике, как медный пест в ступке. Костлявое лицо выражало всегда мучительную тревогу и беспокойство.

Он не выносил, когда ему смотрели в глаза. Зная эту слабость Гусева, ученики с мальчишеской жестокостью не сводили пристального взгляда с его бегающих глаз.

Кроткий и безвольный Гусев был беззащитен перед учениками — они могли проделывать на его уроках все, что им было угодно.

Но даже самые дерзкие ученики, ведшие изощренную войну с учителями, не решались слишком обижать его.

И вот почему.

У Гусева в первые дни войны убили на фронте сына. И физик Гусев у себя на квартире устроил лабораторию — он работал над изготовлением нового, совершенного артиллерийского снаряда. Тощее жалованье учителя целиком уходило на эти работы.

Он иногда заговаривался на уроках. И ученики не перебивали его, терпеливо ожидая, когда учитель очнется сам. Бессонные ночи в лаборатории изнуряли Гусева.

Во время переэкзаменовок, приходя на квартиру к физику, ученики не приносили с собой живых мышей, сверчков или ужа в мешке, как это они проделывали иногда с другими учителями.

Почтительно осматривая полки, уставленные различными приборами, они предлагали Гусеву помощь в его опытах.

Но Гусев, ставя отметку, заикаясь, торопливо говорил:

— Благодарю, господа, но я ничего не изобретаю.

Провожая ученика в переднюю, он подавал ему с вешалки пальто и растерянно повторял:

— Вы не верьте, это только глупые слухи, я ничего не изобретаю.

Борис отдал бы все, чтобы попасть в лабораторию Гусева и стать его настоящим учеником.

Отвечая урок, Борис хотел отличным знанием предмета заслужить внимание физика. Но Гусев, рассеянно слушая, вдруг прерывал его и, попросив дневник, равнодушно ставил «пятерку».

И несмотря на то что ученики не могли побороть искушения смущать Гусева гипнотическими взглядами, они гордились своим учителем и были уверены, что за свой снаряд Гусев в скором времени получит награду.

И вот однажды Гусев пришел в класс, как обычно, проскользнув в дверь боком; покашливая и дергая плечом, стремительно пробрался он к кафедре. Но на этот раз он не заговорил сразу же, но бессильно опустился на кафедру и. держась ладонью за длинную шею, делая глотательные движения, не мог произнести ни слова. Лицо его было серым, как промокательная бумага; вокруг глаз черные, вдавленные круги; он тяжело дышал. Выпуклые глаза его воспаленно блестели. Несколько раз Гусев пытался начать урок и не мог. Потом, вдруг махнув рукой, он закрыл ладонью лицо и просидел так до конца урока, неподвижный, оцепеневший.

В классе все время стояла тишина.

Во время большой перемены стало известно, что военное министерство отвергло снаряд Гусева.

Рассказывали, что какой-то генерал разорвал чертежи Гусева, сказав, что он своим предложением оскорбил русское офицерство, которое может и без помощи штатских разделаться с пруссаками.

Рассказывали, что этот генерал написал инспектору училища гневное письмо, в котором сообщил, что Гусев, вместо того чтобы обучать молодое поколение, оклеветал армию своим заявлением о непригодности существующих снарядов.

Через несколько дней ученики узнали: на экзамене по физике будет присутствовать специальная комиссия из округа. Ребята подумали: если знания у них окажутся посредственными, Гусев, наверное, будет уволен.

Борис предложил ребятам остаться после занятий.

Было решено подготовиться всем к экзамену по физике с особенной тщательностью. Самых ленивых и тупых учеников взять под особое наблюдение. А если кто провалится — бить втемную, лучше пускай из училища заранее уходит.

Члены экзаменационной комиссии расходились, недоуменно пожимая плечами.