Каникулы в Лимстоке. Объявлено убийство. Зернышки в кармане

— О, заберите меня отсюда! Пожалуйста, заберите! Это так ужасно — быть здесь и чувствовать себя злой!

Я подошел к ней, и ее руки вцепились в рукав моего плаща.

— Я трусиха. Я и не знала, что я такая трусиха.

— Все в порядке, малышка, — сказал я. — Такие события расшатывают нервы. Пойдемте.

— Мы можем уйти сейчас же? Немедленно?

— Конечно, только вы должны взять кое-какие вещи, я полагаю.

— Какие вещи? Почему?

— Дорогая девочка, — сказал я, — мы можем предоставить вам кровать, и ванну, и отдых ото всех этих дел, но будь я проклят, если я одолжу вам свою зубную щетку!

Она робко, чуть слышно хихикнула, будто всхлипнула.

— Я поняла. Я думаю, я очень глупая сегодня. Вы не должны обращать на это внимания. Я пойду и соберу вещи. Вы… вы не уйдете? Подождете меня?

— Я получу хорошую трепку, если не дождусь вас.

— Спасибо. Огромное вам спасибо! Извините, что я такая дурочка. Но это так страшно, когда мама умирает…

— Я знаю, — сказал я.

Я ласково похлопал ее по плечу, она одарила меня благодарным взглядом и исчезла в спальне. Я спустился вниз.

— Я нашел Меган, — сказал я. — Она собирается.

— О, как это хорошо! — воскликнула Элси Холланд. — Это отвлечет ее. Она действительно нервная девочка, вы знаете. Трудная. Для меня большое облегчение — знать, что нет необходимости помнить еще и о ней, как обо всем прочем. Вы очень добры, мисс Бартон, я надеюсь, она не доставит вам неприятностей. О боже, телефон! Я должна ответить. Мистер Симмингтон не в состоянии…

Она торопливо вышла из комнаты.

Джоанна сказала:

— Какой заботливый ангел!

— Ты говоришь слишком зло, — заметил я. — Она хорошая, добрая девушка и, конечно, очень чувствительная.

— Очень. И сама это знает.

— Это недостойно тебя, Джоанна, — сказал я.

— Хочешь сказать: почему бы ей не делать свое дело?

— Именно так.

— Я никогда не могла спокойно смотреть на самодовольных людей, — сказала Джоанна. — Они пробуждают во мне самые худшие инстинкты. Как тебе показалась Меган?

— Сжалась в комок в темной комнате и была похожа на побитую газель.

— Бедное дитя. Она сразу согласилась перебраться к нам?

— Она подпрыгнула от радости.

Глухие удары тяжелого предмета об пол и о стену донеслись из холла, возвещая о приближении Меган и ее чемодана. Я пошел навстречу девушке и забрал ее ношу.

Джоанна настойчиво произнесла мне в спину:

— Уходим! Я не в состоянии дважды отказываться от хорошей чашки горячего чая.

Мы вышли наружу. Меня раздражало то, что чемодан к машине вытащила Джоанна. Я уже мог передвигаться с помощью лишь одного костыля, но еще не был способен к атлетическим подвигам.

— Садитесь, — сказал я Меган.

Она забралась в машину, я — следом за ней. Джоанна завела мотор, и мы уехали.

Мы прибыли в «Литтл Фюрц» и вошли в гостиную.

Меган упала на стул и залилась слезами. Она плакала, как ребенок, — всхлипывала и ревела во весь голос. Я вышел из комнаты в поисках лекарства. Когда дело касается чувствительных сцен, подумал я, от Джоанны проку больше, чем от меня.

Вскоре я услышал хриплый, задыхающийся голос Меган:

— Извините меня. Это выглядит по-идиотски.

Джоанна мягко успокаивала ее:

— Ничуть. Возьмите другой носовой платок.

Я пришел к выводу, что Меган нуждается совсем в иной поддержке. Я вернулся в комнату и протянул девушке наполненный до краев стакан.

— Что это?

— Коктейль.

— Коктейль? В самом деле? — Слезы Меган мгновенно высохли. — Я никогда не пила коктейлей.

— Всем нам приходится когда-то начинать, — сказал я.

Меган очень осторожно, маленькими глоточками попробовала напиток, потом лучезарная улыбка озарила ее лицо, она запрокинула голову и одним глотком проглотила все.

— Мне это нравится, — сказала она. — А можно мне еще?

— Нельзя, — ответил я.

— Почему?

— Минут через десять поймете.

— О!

Меган перенесла внимание на Джоанну:

— Я виновата, устроила тут такой рев. Я даже не понимаю почему. Это выглядит ужасно глупо, потому что я так рада очутиться здесь!

— Все в порядке, — сказала Джоанна. — И мы тоже очень рады, что вы у нас.

— Вам-то чему радоваться? Вы просто очень добры и участливы. Но я вам благодарна.

— Пожалуйста, не надо благодарности, — сказала Джоанна. — Это меня весьма стесняет. Вы наш друг, и мы рады, что вы здесь. Все, что вам нужно…

И она повела Меган наверх — устраиваться.

Вошла Патридж — с весьма кислым выражением лица — и сообщила, что она приготовила только две чашки заварного крема к обеду, и что ей теперь прикажете делать?

Дознание провели тремя днями позже.

Время смерти миссис Симмингтон было установлено: между тремя и четырьмя часами. Она была в доме одна; Симмингтон находился в конторе, у обеих служанок был выходной, Элси Холланд гуляла с детьми, а Меган где-то каталась на велосипеде.

Письмо должно было прийти с дневной почтой. Миссис Симмингтон, видимо, забрала его из почтового ящика, прочла и затем, в состоянии сильного возбуждения, взяла глиняный флакон, в котором держали цианид для уничтожения осиных гнезд, растворила таблетку в воде и выпила, написав лишь несколько взволнованных слов: «Я не смогу…»

Оуэн Гриффитс дал медицинское заключение и отстаивал то мнение, которое уже излагал нам, — о состоянии нервов миссис Симмингтон и о ее психической неустойчивости. Коронер был учтив и осмотрителен. Он говорил с горечью, осуждая людей, которые пишут такие подлости в анонимных письмах. Кто бы их ни написал, это безнравственно, и отправивший письмо несет моральную ответственность за убийство, сказал коронер. Он выразил надежду, что полиция скоро отыщет преступника и примет против него или нее меры. Подобный трусливый и подлый поступок заслуживает наказания по всей строгости закона.

Под руководством коронера присяжные вынесли неизбежный вердикт: самоубийство в результате временного умопомешательства.

Коронер сделал все, что мог, и Оуэн Гриффитс тоже, но чуть позже я, зажатый в толпе возбужденных деревенских женщин, услышал свистящий шепот, с ненавистью произносящий уже хорошо знакомые мне слова: «Не бывает дыма без огня, вот что я говорю!» и «Что-то в этом непременно есть. Иначе она ни за что бы не сделала этого…»

На какой-то момент я возненавидел весь Лимсток и всех этих сплетничающих женщин.

Когда мы вышли наружу, Айми Гриффитс сказала значительно:

— Ну вот и все. Не везет Дику Симмингтону, трудно все это вынести. Хотела бы я знать, есть ли у него какие-нибудь подозрения.

Я был поражен.

— Но вы же слышали, как он говорил, и очень горячо, что в этом лживом письме нет ни слова правды?

— Конечно, он сказал так. Совершенно верно. Мужчина должен защищать свою жену. И Дик будет защищать. — Она помолчала и затем объяснила: — Видите ли, я знаю Дика Симмингтона очень давно.

— В самом деле? — удивился я. — Я понял из слов вашего брата, что он лишь несколько лет назад купил здесь практику.

— Да, но Дик Симмингтон бывал в наших краях, на севере. Я знаю его много лет.

Я взглянул на Айми с удивлением. Она продолжала, тон ее стал мягким:

— Я знаю Дика очень хорошо… Он гордый человек и очень сдержанный. Но он из тех, кто может быть очень ревнивым.

— Это объясняет, — сказал я осторожно, — почему миссис Симмингтон побоялась показать ему письмо или рассказать о нем. Она испугалась, что он, будучи ревнивцем, не поверит ее объяснениям.

Мисс Гриффитс взглянула на меня сердито и презрительно.

— Великий боже! — воскликнула она. — Вы что же, думаете, есть такие женщины, которые пойдут и наглотаются цианистого калия из-за лживого обвинения?

— Коронер, похоже, решил, что это возможно. Ваш брат — тоже…

Айми перебила меня:

— Мужчины все одинаковы: все сделают для того, чтобы соблюсти приличия. Но вам не удастся заставить меня поверить в эту чушь. Когда невиновная женщина получает подобное письмо, она только смеется и выбрасывает его. Именно это я и… — Она неожиданно запнулась и потом закончила: — Сделала бы.

Но я заметил паузу. Я был уверен, что она чуть не сказала: «Я сделала», без всяких там «бы».

И я решил, что объявлю войну враждебной деревне.

— Я понимаю, — сказал я вежливо. — Значит, вы тоже получили письмо?

Айми Гриффитс принадлежала к тем женщинам, которые презирают ложь. Она помолчала немного, порозовела — и сказала:

— Да. Но я не позволила себе обеспокоиться.

— Такое же грязное? — Я спрашивал сочувствующе, как сострадающий друг.

— Естественно. Письма такого рода всегда грязные. Бред сумасшедшего! Я прочла несколько слов, поняла, что это такое, и тут же бросила письмо в корзинку для мусора.

— А вы не подумали о том, чтобы отнести его в полицию?

— Тогда — нет. Чем меньше слухов, тем лучше, подумала я тогда.

Что-то внутри меня подмывало сказать: «Нет дыма без огня!» — но я сдержался.

Я спросил Айми, не знает ли она, как смерть матери отразится на финансовых делах Меган. Не окажется ли девушка вынуждена зарабатывать на жизнь?

— По-моему, ей кое-что оставила бабушка, и уж конечно, Дик не выгонит ее из дома. Но для нее было бы гораздо лучше чем-нибудь заняться, а не вести растительную жизнь, как сейчас.

— Ну, я бы сказал, что Меган сейчас в таком возрасте, когда девушкам хочется радоваться жизни, а не работать.

Айми покраснела и резко сказала:

— Вы — как все мужчины: вам противна мысль о работающих женщинах. Вам кажется невозможным, чтобы женщине хотелось заняться делом. Это казалось невозможным и моим родителям. Я так хотела выучиться на врача! Они отказались платить за мое учение. Но они с готовностью платили за Оуэна. А еще неизвестно — может быть, я стала бы лучшим врачом, чем брат…

— Простите, — сказал я. — Все зависело от вашего упорства. Когда кто-то хочет добиться чего-то…

Она быстро перебила меня:

— О, я всем довольна сейчас. У меня масса возможностей приложить силы. Моя жизнь полна дел. Я одна из самых счастливых в Лимстоке. Есть чем заняться. Но я сражаюсь с глупым старомодным предрассудком, что место женщины — в доме.

— Простите, если я вас чем-то обидел, — сказал я. Я и не предполагал в Айми Гриффитс подобного неистовства.