Праздник Иванова дня

Александр Хьелланн

ПРАЗДНИК ИВАНОВА ДНЯ

I

— И ты думаешь, я стану играть после такой сдачи? — воскликнул Холк и бросил на стол все тринадцать карт.

— Вот именно! — подхватил его партнер, молодой Гарман, и швырнул свои.

— Нет, нет! Это не дело — давайте играть! Глядите, у меня король пик и бубновый туз!

— А у меня остальные козыри, — сказал Абрахам Левдал и тоже открыл свои карты.

— Смотри-ка, мы с тобой и вправду могли забрать все взятки! — заметил Томас Рандульф.

Но Холк, добродушно улыбаясь, смешал своей огромной ручищей рассыпанную по столу колоду, а молодой Гарман заявил, что сейчас вообще слишком жарко, чтобы играть в карты.

Левдал и Рандульф, которым на этот раз так удивительно везло, немного поворчали; но ведь в такие светлые душные ночи вист всегда не ладится. Все четверо отхлебнули из своих стаканов и откинулись на спинки кресел, забыв про карты, в беспорядке валявшиеся на столе.

Рандульф, Холк и Левдал были в гостях у Гармана. В этот тихий летний вечер друзья рано собрались в павильоне, расположенном как раз над Приморской улицей. Правда, прохожие могли услышать их смех и звон стаканов, но зато отсюда открывался вид на фиорд и набережную.

Весь город знал, какие кутежи начались в доме Гарманов с приездом молодого Кристиана Фредерика, — он сразу же подыскал себе собутыльников.

Что и говорить, Томас Рандульф — расторопный кассир, иначе директор банка Кристиансен давно уже отказал бы ему от места. Но ведь Рандульф — старый холостяк, и ведет себя как все холостяки. К тому же он вечно околачивается в клубе. И вот теперь этот сорокалетний гуляка связался с молодым Гарманом, которому едва ли больше девятнадцати.

Секретарь амтмана Холк приехал в город недавно. Ему следовало бы вести себя поосмотрительней, не то он вряд ли долго здесь продержится.

Четвертым в этой компании был Абрахам Левдал, но об этом мало кто знал, потому что он пробирался в сад Гарманов тайком, через маленькую калитку, выходящую в глухой переулок за домом мадам Спекбом.

Порой и самому Кристиану Фредерику казалось, что он подобрал себе каких-то странных товарищей, но в городе не было никого более подходящего.

Молодой Гарман вернулся домой спустя год после разорения Карстена Левдала и других крупных банкротств. Город все еще пребывал в каком-то оцепенении, и поэтому Кристиану Фредерику оставалось одно развлечение — выпивать с приятелями.

Местное общество распалось. Такие семьи, как Виты, Рандульфы, утратили всякое влияние. В доме у Кристиана Фредерика жизнь тоже замерла. Мортен Гарман обрюзг и обленился, а фру Фанни, как обычно, проводила лето на водах.

Правда, в Сансгоре, где обосновался Якоб Ворше, став главой фирмы, по-прежнему собиралось небольшое общество. Но и в Сансгоре тоже стало скучно; во всяком случае, Кристиан Фредерик не раз слышал об этом от родителей.

За границей у Кристиана Фредерика появилась привычка проводить вечера в кафе. Но здесь пойти было некуда, разве что в клуб, да и в клубе делать было нечего, разве что пить, а летом в такую жару там было слишком душно и для этого.

Впрочем, в старом саду, примыкавшем к городскому дому фирмы «Гарман и Ворше», друзья проводили приятные вечера. И вообще говоря, было совсем не плохо вернуться домой уже взрослым человеком, приводить к себе приятелей и иметь право требовать у экономки любую бутылку из погреба. А приятелями своими Кристиан Фредерик даже в некотором роде гордился, потому что все они были старше его.

Холк и Гарман приехали в город почти одновременно и, повстречавшись в клубе, с первого же вечера подружились. Но вряд ли найдется в городе человек, которым Кристиан Фредерик так восхищался бы с самого детства, как Томасом Рандульфом. И быть с ним теперь накоротке, словно с ровесником, доставляло Гарману особую радость.

Что до Абрахама Левдала, то его приглашали главным образом из жалости, — уж очень плохо ему жилось дома, да еще и потому, что все знали, как он ценит стакан хорошего вина. А ведь ему теперь так редко удавалось выпить.

Гарман покачивался в кресле и глядел вдаль, на сверкающе-светлый после захода солнца фиорд, в котором отражались мыс и прибрежные скалы.

— Да, красиво у нас, но, черт возьми, до чего скучно!

— А по мне, тут вовсе не плохо, — бодро заметил Холк.

— Ему здесь все внове, это его счастье, — сказал Рандульф, обращаясь к Левдалу.

— А мне кажется, что все вы просто слишком трусливы, — возразил Холк, — поступайте как я: плюйте на все городские сплетни, и тогда вам здесь будет не хуже, чем в любом другом месте.

Холк, долговязый черноволосый нурланнец[1] с крепкими зубами, любил посмеяться. Он готов был участвовать в любой затее, только бы она была веселой.

— За твое здоровье, Гарман, — сказал Холк, поднимая свой стакан, — мы с тобой здесь новые люди, мы еще перевернем весь город вверх дном.

— Эх… — вздохнул Рандульф, — когда я слышу такие разговоры, то вспоминаю, как здесь жилось когда-то до потопа, — твоя мать, Гарман, была тогда в расцвете своей красоты.

— Неужели здесь раньше было весело? — с живым интересом спросил Кристиан Фредерик.

Но Рандульф не был расположен пускаться в воспоминания и ограничился тем, что, чокнувшись с Левдалом, сказал:

— Да и ты, Абрахам, тоже, собственно говоря, ничего не знаешь о тех годах, — ведь ты был тогда еще только гимназистом.

Левдал возразил, что и ему все же немало довелось повидать в свое время; он хотел было начать рассказывать, но Рандульф, на правах старшего, заставил его замолчать, заявив, что есть только одни период, о котором стоит говорить, — та зима, когда Фанни Хьерт обручилась с Мортеном Гарманом… «А было это больше двадцати лет тому назад!..» Тут Рандульф снова вздохнул, пристально вглядываясь в сумрак летней ночи, словно там возникли картины прошлого.

Абрахам Левдал осушил свой стакан и встал, чтобы вновь его наполнить. А Кристиан Фредерик, с детства воспитанный в добрых традициях веселого старого времени, совсем загрустил, решив, что он слишком поздно появился на свет и что ему остается только пить вино.

— Да!.. — произнес Рандульф. — Будь у меня два сына, одного из них я бы сделал могильщиком…

— Ну, а другого? Другого? — наперебой закричали остальные. Рандульф попытался придумать какую-нибудь еще более печальную профессию, но ему это не удалось, и он уныло добавил:

— И другого тоже…

Тут Холк стукнул кулаком по столу и стал браниться, твердя, что не выносит ханжества! Нужно только кому-нибудь взять на себя инициативу, и все сразу пойдут за ним. Ведь люди здесь, в городе, просто сгорают от желания повеселиться, но боятся друг друга… Вот если бы весь город принял участие…

— Скажите, чего захотел! — воскликнул Левдал и расхохотался.

— Какого черта ты смеешься! Разве я не прав? — спросил Холк. Все четверо давно уже перешли на «ты».

Но Левдал не унимался:

— Значит, по-твоему, весь город должен принять участие в каком-то увеселении? Ты ведь так предлагаешь, правда, Холк? Что ж, прекрасная затея, — сказал он с издевкой. Потом, продолжая хохотать, повернулся спиной к друзьям и налил себе еще стакан вина.

Рандульф понимающе подмигнул Холку и Гарману. Все они знали, что Левдал любит хватить лишнего.

— Смотрите, какие теперь стоят белые ночи! — вновь начал Холк. — Почти как у нас на севере, в Тромсе. А как мы их проводим? Ну, нам-то, четверым, право, грех жаловаться, — и Холк, ухмыльнувшись, указал на столик, на который горничная в этот момент ставила бутылки сельтерской рядом с батареей бутылок виски, коньяков и ликеров. Кристиан Фредерик развлекался тем, что выбирал в погребе самые лучшие вина. — А вот горожане ложатся спать, едва стемнеет, да к тому же еще и окно завешивают, будто зима на дворе.

— Это они от скуки прячутся, — заметил Рандульф.

— Ты уж скажешь! — разозлился Холк.

— Нет, серьезно, ну, что ты им прикажешь делать? — спросил Левдал.

— Они должны целыми семьями отправляться в парк «Парадиз» и, расположившись там на вереске, петь песни и есть крутые яйца, как это делают во всем мире.

— Браво, Гарман, — крикнул Холк, — в тебе еще кипит кровь… А в других…

— Поживи-ка здесь годик-другой, тогда увидишь, что останется от твоего пыла, — вдруг произнес Абрахам Левдал таким тоном, что все притихли, а потом долго молча курили.

Сегодня, сразу же по окончании рабочего дня, трое из них отправились покататься на парусной лодке Рандульфа, но выйти из фиорда им не удалось, так как северо-западный бриз, поднявшийся в час заката, вдруг стих. Только слабенький ветерок рябил сверкающую гладь залива, и им пришлось повернуть назад и на веслах добираться до берега. Затем они пошли в клуб к мадам Бломгрен — отведать ее знаменитые бутерброды с копченой лососиной. Было жарко, и в кегли играть не хотелось. Остаток вечера они провели в павильоне Гармана. Потом туда пришел и Абрахам Левдал. Пили они кто что хотел. Рандульф наливал в свой стакан понемногу изо всех бутылок, делая, как он говорил, «дьявольскую смесь», которую никто, кроме него, не мог проглотить.

Начали бить церковные часы. Гулкие звуки медленно плыли в неподвижном воздухе. Когда колокол смолк, все четверо сказали в один голос: «двенадцать». Оказалось, все они считали удары.

— Смотрите, как сейчас светло и красиво, а горожане храпят, уткнувшись в подушки.

— Да, сейчас светло, словно в Иванову ночь, — сказал Рандульф, который от воспоминаний и от «дьявольской смеси» стал чувствительнее обычного к красотам природы.

— До Ивановой ночи осталась ровно неделя, — заметил Левдал.

— Иванова ночь! — воскликнул Холк, вскакивая. — Давайте устроим праздник Ивановой ночи. Но не только для нас, а для всего города. А? Ты, Гарман, согласен?

— Конечно, согласен, — ответил сияющий Кристиан Фредерик. Левдал ухмыльнулся и сел на свое место. А Рандульф подошел к открытому окну павильона и, высунувшись, оглядел из конца в конец Приморскую улицу.

На улице не было ни души, на фиорде не виднелось ни одной лодки; ничто не нарушало тишины, только Холк и Гарман громко обсуждали предстоящий праздник, и воображение уже рисовало им танцующих девушек, озаренных вспышками бенгальских огней.

Рандульф стал прислушиваться к тому, что говорили приятели. Он был в приподнятом настроении, и ему вдруг захотелось не только встряхнуться самому, но и взбудоражить город, в котором так долго царило уныние. И постепенно у Рандульфа созрело решение принять участие в затее Холка и Гармана. Стоит ему только захотеть, уж он покажет этим зеленым юнцам, как умели веселиться в доброе старое время.

— Послушайте! — воскликнул он, внезапно повернувшись к друзьям. — Я присоединяюсь к вам!

Его слова были встречены бурной радостью. Лишь при участии Рандульфа праздник может стать поистине грандиозным, — уверяли Холк и Гарман. Друзья тут же провозгласили себя праздничным комитетом и начали уточнять программу увеселений. Они быстро пришли к единодушному мнению, что праздник должен быть народным: никаких дорогих блюд и напитков в буфете, только кофе и бутерброды, а главное — музыка, танцы и, если удастся, небольшой фейерверк.

Кристиан Фредерик от имени фирмы «Гарман и Ворше» предложил провести праздник на территории «Парадиза». Затем стали распределять обязанности, — каждый взял на себя часть подготовительной работы. Один только Левдал молчал.

Наконец Холк спросил его:

— Ну, а тебя, Левдал, к чему приспособить?

Абрахам, казалось, не знал, что ответить, и тогда Рандульф сказал добродушно:

— Он обеспечит нам прессу.

Тут Левдал смутился еще больше и пробормотал, что не уверен, сможет ли он принять участие в этом празднике… У него столько других дел…

Они не стали уговаривать его, а занялись обсуждением своих планов. Когда же они решили, наконец, разойтись по домам, все трое были еще больше, чем прежде, увлечены своей затеей. Прощаясь, Холк сказал:

— У тебя такой вид, Левдал, будто бы ты не веришь, что у нас что-нибудь получится?

— Вы все упустили из виду одно обстоятельство и, пожалуй, самое важное, — ответил Абрахам. — Как отнесется к этому празднику пастор Крусе?

— Ах, священник! Толстозадый! — закричали Холк и Гарман и громко расхохотались. Но Рандульф отнесся к словам Абрахама серьезно — возможно, Левдал и прав.

— Прав? — переспросил Холк и произнес по меньшей мере двадцатую за сегодняшний вечер тираду против трусости. И пока они шли по пустынной Приморской улице, Холк все грозился, что проучит пастора и всех этих городских ханжей. Рандульф шагал рядом с Холком, но не слушал его, а думал о своем.

Кристиан Фредерик, выйдя из павильона, направился к дому. Он был в том состоянии радостного возбуждения, которое всегда охватывает людей после того, как за стаканом вина у них родится великий замысел.

А Левдал, по обыкновению, проскользнул через потайную калитку, думая лишь о том, как бы скрыть от домашних, что он возвращается с попойки.

Тем временем уже начало светать. Одинокий рыбак бесшумно греб вдоль фиорда, чтобы к восходу солнца выйти в открытое море. Две длинные тонкие борозды расходились за кормой его маленькой черной лодки, весла мягко касались неподвижной воды.

От дороги, ведущей в Сансгор, к песчаному берегу залива спускался косой склон, поросший деревьями и кустарником. Этот склон называли «Парадизом». Для посевов его земля была слишком тощей, а под строительные участки пока не использовалась, так что «Парадиз» стал своего рода парком для обывателей, идеальным местом для тайных любовных свиданий и тому подобного.

Зашел месяц. Это был уже не тонкий серп — ведь полнолуние наступит 23 июня. Да в такие ночи лунный свет и не нужен. Вдали четко вырисовывались силуэты гор, казавшиеся синими на фоне светлого неба. Далеко-далеко, к горизонту, убегало окрашенное зеленоватыми и белыми бликами море. И в то время как над ним еще виднелся светло-зеленый отсвет заката, на востоке уже заалелась новая утренняя заря.

II

Полицейский Иверсен был похож на шар. Человек он был веселый и невероятно хитрый. Его дочери, — одни говорили, что их пятеро, другие, что семеро, так их было много, — были тоже круглы и веселы. Что же касается хитрости, то во всяком случае в своей лавке они управлялись весьма умело.

Лавка эта была такой, какие обычно держат девицы в маленьких городках. Там продавались всевозможные безделушки, бумага, пудра и помада. У сестер Иверсен была всего только одна конкурентка — мадам Эриксен, к тому же они пользовались высоким покровительством фру Кристиансен, так как полицейский Иверсен начал свою карьеру кучером у директора банка.

Постепенно фру Кристиансен переняла у своего супруга привычку выступать перед людьми в роли судьбы. Она пеклась о тех, кому покровительствовала, с таким же усердием, с каким директор банка прибирал к рукам все дела, которые еще велись в городе.

В нынешние тяжелые времена, когда люди старались всячески сократить свои расходы, девицы Иверсен и впрямь могли почитать за счастье покровительство жены директора банка. Торговля их шла так успешно, что и в церкви и на улице они всегда появлялись в кокетливых и нарядных платьях.

К тому же у сестер был удивительный дар без конца переделывать свои туалеты, ловко используя всевозможные обрезки и лоскутки. Полоска картона и кусочек бархата в их руках быстро превращались в премиленькую шляпку, а из нескольких цветных носовых платков они мигом создавали изящную пелеринку. Поскольку же девиц Иверсен было так много и все сестры были скроены на один манер, они постоянно вводили в заблуждение весь город, без конца переделывая и донашивая вещи друг друга.

Полицейский Иверсен был вдовцом и жил вместе со своими дочерьми счастливо и весело. Если представлялся случай принять участие в каком-нибудь недорогом развлечении, он всегда заботился о том, чтобы его дочки этого случая не упустили.

Поэтому Иверсен так обрадовался, когда до него долетел робкий, только что родившийся слух о предполагаемом празднике Иванова дня.

Произошло это рано утром на базаре. Иверсен устремился в погоню за этим слухом, и тут ему повстречался Абрахам Левдал, который встал чуть свет, чтобы избежать скандала с домашними из-за своего позднего возвращения.

Иверсен и Левдал хорошо знали друг друга. Полицейский был прекрасно осведомлен обо всех ночных похождениях Абрахама. Зато тот никогда не держался с ним высокомерно. А когда Левдалу удавалось хоть ненадолго отлучиться из редакции, он частенько забегал в маленький садик за домом Иверсена, и они вместе выпивали по кружке пива.

Тем не менее полицейский поклонился Левдалу чрезвычайно почтительно — как-никак это был сын профессора Левдала, а кроме того, вовсе незачем было осведомлять каждого встречного об их отношениях.

— Что-то вы, господин кандидат, нынче рано отправились в свою редакцию. Видно, есть новости?

— Насколько мне известно — никаких. Может быть, вы что-нибудь слышали, Иверсен? — хриплым, пропитым голосом ответил Абрахам, бледный после бессонной ночи.

— Тут одна девчонка только что говорила своей подружке, будто готовится какой-то праздник…

— Да, это верно, — подтвердил Левдал.

— Как, вы уже в курсе дела, господин кандидат?

— Да я сам, можно сказать, один из устроителей праздника.

— Подумать только! — радостно воскликнул Иверсен, не меняя, однако, сурового выражения лица и продолжая бдительно поглядывать по сторонам, как это и подобает полицейскому.

Абрахам начал рассказывать. Он назвал имена организаторов праздника, затем, все больше оживляясь, стал выдавать их планы за свои собственные. И хотя он отлично понимал, что его собеседнику досконально известны все обстоятельства его жалкой жизни — его унизительное положение дома и в редакции, — он все же не мог удержаться, чтобы не прихвастнуть своими друзьями и связями. Посвящая Иверсена во все подробности предполагаемого празднования Ивановой ночи, он все время говорил «мы».

Полицейский с удовлетворением выслушал все эти важные новости и поспешил домой рассказать о них своим дочкам. Но он опоздал — слух о празднике уже успел долететь до лавки девиц Иверсен. Все они выбежали навстречу отцу и стали наперебой спрашивать его, правда ли, что в городе будет фейерверк.

Полицейский Иверсен удивился, но, будучи человеком невероятно хитрым, сразу же сообразил, что раз об этом болтают девчонки, значит слухи исходят, конечно, от Рандульфа или от кандидата Холка.

Затем он сообщил своим юным дочерям о предстоящем празднике только то, что счел необходимым; иначе говоря, ему пришлось выложить им все, что он выпытал у Левдала. На вопрос дочерей, можно ли им будет участвовать в этом празднике, Иверсен ответил уклончиво: «Там видно будет».