О НИКОЛАЕ ДОРИЗО
Я поэт для читателей. Не для поэтов… Так сказал о себе со скромным достоинством Николай Доризо. И это верно. Сколько читателей разных поколений и в разные годы взяли себе в спутники слово Доризо — в труде, в беде и в радости. Лучшие его стихи обрели признание — прочное, заслуженное признание, пришедшее к поэту, которому весело и счастливо жить и работать для читателя. Эти лучшие стихи нашли путь к человеческому сердцу и стали необходимы, как задушевная песня.
Юный читатель вправе спросить: «Стихи — необходимы? А так ли уж они необходимы?» Конечно, речь идет не о буквальном понимании. Когда нам голодно, мы заявляем о своем желании отнюдь не стихотворным размером. Когда нам больно, мы не сообщаем об этом, прибегая к ямбу или хорею. Когда в нас пробуждается важная, неотложная мысль, мы не слагаем сонет. Всякий раз мы обращаемся к услугам «презренной», но, право, такой необходимой прозы.
Очевидно, всем нам стихи не бывают нужны всегда — как хлеб, воздух, вода. Но зато в определенные, значительные в жизни моменты именно стихи способны перевести на особенный, уплотненный и выразительный язык все то, что, невысказанное, дремлет в тебе, беспокоит, мучает. Потребность в любви, в красоте, в поэзии жива в каждом. Она может быть ущемлена или даже изуродована, и тогда проявится неузнаваемо, искаженно; она может также спать непробудным сном (словно принцесса из волшебной сказки, надежно охраняемая дремучим бором и стенами заколдованного замка), но она жива, доколе жив сам человек. У человеческой души есть и слух, и зрение, но они могут притупиться, душа может оглохнуть и ослепнуть. И поэт идет к нашей душе, расколдовывая препятствия, убирая препоны, чтобы пробудить в пае «чувства добрые».
Сказал мне кандидат наук: Зимой ли, вешнею порою Прикосновенье добрых рук Деревья чувствуют корою. Когда же тот, кто к ним жесток. Едва лишь к дереву подходит. Как импульс, беспокойный сок В стволе вибрирует, не бродит. Я сердцем чувствую: он прав, Я глажу ствол березки тонкий… О, как легко сломать сустав Ее доверчивой ручонке. Очеловечиваем боль — Мол, только боль людская плачет… Я понял, что такое значит Нечеловеческая боль. Драгоценное чувство чужой боли свойственно многим стихам Николая Доризо, как и чувство Природы, ее великой тайны, ее гармонии. Вот почему «дитя природы», тысячелетним опытом предков соединенный с окружающим его первобытным миром, по-своему мудрец, хоть и не прочитавший ни одной книжки: «Да, он дикарь в моей библиотеке, но я дикарь в его лесу родном» («Дикарь»). Стихи о загадке мироздания, о предназначении на земле человека мы называем философскими. И таких стихов у Николая Доризо немало. Их отличает строгость формы, лаконизм, особенная сгущенность смысла, сжатого в тесное пространство восьми или даже четырех строчек.
Всякого поэта, который обращается к высокой материи, размышляет о «вечных проблемах», подстерегает опасность книжности, вторичности. Потому что он неизбежно идет тропою, но которой до него прошли уже другие — и великие. В чем спасение от этой опасности? Очевидно, в изначальных первичных впечатлениях, в обретении той поэтической родины, которой является как исток страна детства, «малая родина» поэта. Некогда Сергей Есенин сказал своему другу: «Знаешь, почему я поэт?.. У меня — родина есть! У меня — Рязань! Я вышел оттуда и, какой ни на есть, а приду туда же!.. Хочешь добрый совет получить? Ищи родину! Не найдешь — все псу под хвост пойдет! Нет поэта без родины».
Понятно, речь идет здесь об особой «поэтической родине» — сумме впечатлений, полученных непосредственно от какой-то близкой, кровно родственной поэту области жизни. В «жизненный состав» Николая Доризо, с самых первых, детских впечатлений, вошла его родная Кубань — «дымок испеченного теста, и жар самоварных углей, и лужиц весенних свеченье, и сумерек тихий секрет»; азиатская неоглядная даль Оренбуржья, где вокруг «все степя, да какие степя». Понятно, что впечатления эти — только родничок, давший жизнь большой поэтической реке (как безымянный ручей на склонах Эльбруса станет потом просторной Кубанью). Но без них и стихи не получат полнокровия, гемоглобина, а поэт утратит чувство художественного времени. У Доризо память о детстве ведет его от собственной биографии («Оренбуржье». «О. краски и запахи детства!..», «Люблю кубанский знойный борщ…», «Прохожий») к биографии исторической, биографии страны и народа.
Так возникают звенья поэтической летописи, которая складывается из мозаики стихов Николая Доризо — об отгремевшей жестокой войне, о друзьях-товарищах. не дошагавших с поэтом до нашего дня, о траурной надписи на фасаде ленинградского дома, сделанной детской рукой в блокаду. Поэт всякий раз идет от малого, но с помощью удачной метафоры, образа разворачивает это малое в символ, в обобщение. Вот стихи о солдатских прачках, об их натруженных руках, смывавших «с жесткой солдатской одежи кровавую потную глину большого похода». И они своим трудом приближали День Победы, день, когда наступили мир и тишина. И заключительные строки стихотворения «Солдатские прачки» уплотненно завершают этот символический образ:
А первое Мирное Синее небо — Такое забудешь едва ли, — Не ваши ли руки Его постирали?.. Стихи о войне Доризо писал и под аккомпанемент боя, и с отдаленной дистанции, когда воспоминания становятся нежными и светлыми. Переполненные военные поезда под бомбежкой: детские руки солдатских прачек, вчерашних школьниц: новогодний подарок кубанского мальчонки, посланный на фронт; наконец, «главный пост войны» — Мавзолей Ленина, — из отдельных фрагментов складывается лирическая панорама длившегося почти полторы тысячи дней подвига нашего народа…
У поэтов, которых мы называем представителями фронтового поколения, с особой, обостренной силой выражены чувства дружбы и любви, верности долгу и справедливости. Все это они выстрадали в жестоких огневых испытаниях и познали им настоящую цену. Николай Доризо — поэт-лирик. У него много стихов о любви — чистой, трепетной, романтической. Любовь — поэтическое состояние души. Недаром, полюбив, человек, даже никогда не написавший ни одной поэтической строчки, тянется к перу, перо вычерчивает стихотворение. Любовь сродни вдохновению. Она способна (как в доброй сказке) превратить обреченную на кашу тыкву — в хрустальную карету, а маленькую замарашку Золушку — в необыкновенную красавицу. Продлить это чувство, распространить его за пределы кратковременного состояния души — наперекор житейской прозе, вопреки мусору обыденности, — вот за что ратует Николай Доризо. в своей излюбленной афористичной форме оберегая чувство от пошлости: «О, как мне жаль большого самолета, что намертво разбился о слова!»
С помощью поэтического слова Доризо стремится показать читателю, как богат человек. Душа каждого человека — это целая планета или, но крайней мере, огромный дворец. Однако далеко не каждый эту планету, этот дворец обживает, познает, наслаждается им. Есть и такие, кто весь свой век ютится как бы на коммунальной кухне, не ведая, что за великолепные покои таятся неподалеку. Подобно бедному папе Карло из сказки о золотом ключике, они живут и не знают, что и в их каморке существует своя волшебная дверца — в прекрасный мир красоты, любви и поэзии.
Для Николая Доризо это богатство, эта духовность жизни связаны с понятием отечественной культуры и прежде всего — с именем Пушкина. Пушкин — это наше национальное достояние. И у каждого из нас есть «свой» Пушкин, идущий от впечатлений детства. Вспомните каждый «своего» Пушкина. Пушкин — это некий центр, историческое прошлое и духовное будущее нашего народа («русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет», по словам Гоголя), его объединяющее начало. Невольно приходит на ум эпизод, рассказанный замечательным писателем-хабаровчанином, автором книги «Александр Пушкин и его время» Вс. П. Ивановым: «Пушкин молчалив, у него мало теоретических положений, и только потому, несмотря на дружные усилия теоретиков, он так глубоко вошел своими образами в сознание нашего народа. Помню такой случай: в Москве, зимой, подъезжаю к гостинице «Москва», вылезаю солнце, снег, мороз. И говорю: «Мороз и солнце», а шофер, подхватывая мой чемодан, продолжает: «День чудесный!» И пароль, и отзыв тут налицо, значит — мы дети одного народа. Вот он, метод Пушкина!.. Пушкин владеет образами неотвратимой силы, но он молчалив, и нам нужно всем искать слова, соответствующие этим чудесным картинам Пушкина…»
Мороз и солнце… Строчка — ода. Как ярко белый снег горит! Доныне русская природа Его стихами говорит. Все в нем Россия обрела — Своей красы любую малость, И в нем увидела себя, И в нем собой залюбовалась… В этом отрывке из трагедии Николая Доризо «Третья дуэль», равно как и в стихах «Арина Родионовна» или «Профиль Пушкина в Дагестане», поэт стремится донести до нас своего Пушкина, в чем-то главном совпадающего с Пушкиным каноническим, традиционным, но с новыми красками и светотенью. Надобно тут отметить, что Доризо, автор крупных эпических полотен, в том числе и поэмы о Пугачеве «Место действия — Россия», великолепно знает и — что не менее важно — чувствует историю, прежде всего — историю России. Он свободно ориентируется в море нашей безбрежной Пушкинианы, изучил последние достижения в этой области — работы Ободовской и Дементьева, Н. А. Раевского, продвигаясь дальше уже с помощью художественных, интуитивных лоций.
В поэме «Третья дуэль» (откуда приведен в этой книжке отрывок) Доризо лишь единожды показывает самого Пушкина: образ его складывается из размышлений, реплик, откликов окружающих поэта — жены Натальи Николаевны и ее двух сестер, пылко-благородного Михаила Юрьева (в облике которого угадываются черты другого великого поэта — Лермонтова), коварного Геккерена, самовлюбленного Дантеса и множества других. Сходный прием некогда использовал блистательный наш писатель Михаил Булгаков, когда создавал драму о Пушкине «Последние дни». Тем самым автор уходит от опасности передавать «от себя» безграничный мир Пушкина, давая его портрет отраженно, через косвенные разноречивые характеристики.
Пушкин, его творчество принадлежат всем. Другое дело, однако, что каждый читатель, сообразно своим возможностям и интересам, черпает из пушкинского творчества собственной тарой: ведром или наперстком. Стихи Николая Доризо о Пушкине обладают важной «учительной» силой: они расширяют нашу любовь к Пушкину, а значит, и понимание его.
Для Николая Доризо характерно свободное передвижение по шкале времени — от эпохи Екатерины II и Пугачева и до наших дней. И все же его главные поэтические высоты связаны с современностью. В свое время вся страна пела песни на его стихи: «У нас в общежитии свадьба…», «Помнишь, мама моя, как девчонку чужую…», «На тот большак, на перекресток…», «Почему ж ты мне не встретилась…», «Ну, что ж сказать, мой старый друг, мы в этом сами виноваты…». Поныне заслуженно долгой жизнью живет стихотворение Доризо «Взрослые дочери», которое, став песней, приобрело всенародную любовь и признание. Это поистине народный эпос, где и драматизм прошедших лет, и боль и горечь утрат, и надежда на будущее…
Нас наша молодость В годы военные Долго ждала, заждалась, Может, поэтому Очень нам хочется Видеть счастливыми вас. Николай Доризо воспевает стойкость человека, его красоту и благородство. Но одновременно он пишет о том, что за эту человеческую красоту и — в конечном счете — за счастье необходимо бороться. Чтобы через всю свою жизнь, с юных лет, человек достойно нес это гордое звание.
Олег Михайлов
СТИХИ В УХОДЯЩУЮ КНИГУ
Боюсь я чистого листа, И, очевидно, неспроста. Завидую безгрешным графоманам. Ох, как наивна Одержимость их. Они в забвенье тешутся обманом. Что каждый звук их — Гениальный стих. Боюсь моих стихов Из книги новой. Когда на ней Написано: «В набор». Уходит недосказанное слово. Не завершен заветный разговор. Уходит книга. Все, что в ней сказалось, Не то, не так. Я в ней обидно мал. Как будто жить мне Час всего осталось, А главного я людям не сказал. Встревоженный, Взволнованно молчащий. С собой я долгий разговор веду. Чтоб на подножку книги уходящей Хотя б строка Вскочила на ходу. СЛАВА
Бойся, друг, Над людьми Своего превосходства, Даже если оно — Ум твой и благородство. Бойся славы. Извечной отравы лукавой, — Если ты от людей Изолирован славой. Даже если ты ходишь В поэтах заглавных, В каждом встречном дому Равным будь среди равных. Слава — не дифирамбы тебе и не гимны, А любовь твоя к людям. Что стала взаимной. Но порою бывает она и такая. Что возвысит тебя. От людей отдаляя. Ничего нет опасней, Если думать о счастье. Одиночества славы, Одиночества власти. НАКАНУНЕ
Я все время живу Накануне чего-то — Накануне строки. Накануне полета. Накануне любви. Накануне удачи, — Вот проснусь я — И утром все будет иначе. То, что в жизни имел. То, что в жизни имею, Я ценить не умел И ценить не умею. Потому что все время Тревожит забота. Потому что живу Накануне чего-то. Может, я неудачник С неясным порывом, Не умеющий быть И от счастья счастливым. Но тогда почему Не боюсь я обиды. Почему все обиды В минуту забыты. Я им счет не веду, Наплевать. Не до счета, — Я все время живу Накануне чего-то. "Выходит возраст мой на линию огня…"
А. И. Копытину
I Выходит возраст мой на линию огня. Как дом с порога, Как роман с пролога, Газету начинаю с некролога. Живых друзей все меньше у меня. Выходит возраст мой на линию огня. II Так високосный год мой начался. Друзья уходят, остаются жены И те ж, без измененья, телефоны, Все те же цифры, но не голоса… Так високосный год мой начался. III Чужая смерть страшна мне, как своя. И, расставаясь у могилы с другом. Как ни грешно, я думаю с испугом. Что сам умру когда-нибудь и я. Чужая смерть страшна мне, как своя. IV Есть только вечность. Вечной славы нет. И даже вы, бессмертные поэты, В конечном счете смертны, как планеты. Как солнце — через сотни тысяч лет. Есть только вечность. Вечной славы нет. V Ко мне пришло мое начало дня. Пока живу, я все-таки бессмертен. Хотя бы тем, что вновь забыл о смерти. Есть мысль, есть труд, есть слово у меня, И возраст мой на линии огня. "Я столько раз бывал на тризне…"
Я столько раз бывал на тризне. Но гроб Гудзенко — вот о чем, — Гроб самый первый в мирной жизни Доныне помню я плечом. Оркестры похоронных шествий. Венки. Сосновая кровать… Но все же, все же мы ушедших Все реже стали вспоминать. То ли с годами мысль о смерти Реальней — от того больней, И мы в житейской круговерти Забыть стараемся о ней. То ли привык к смертям я? Бросьте, Неужто я, как тот старик. Что, словно сторож на погосте, Давно к людским смертям привык?.. "В горах Кавказа жив еще старик…"
В горах Кавказа жив еще старик, Могучий гений — гений долголетья. Не покидал он горный свой Лерик — Подумать только! — полтора столетья. При Пушкине уже был взрослым он. Мог бы обпить его вот этими руками. Все человечество далеких тех времен Ушло с планеты. Он остался с нами. …Вхожу с почтеньем в тот спокойный дом, В ту вековую тихую обитель… И, как ни странно, думаю о том, Что, может быть, я больший долгожитель. Хотя бы тем, что выжил на войне, Такой, что не бывало на планете. И это по своей величине Не менее, чем жить века на свете. На Капри лето я встречал зимой, А в тундре зиму первого апреля. На тыщи верст помножьте возраст мой. Ведь расстоянье — это тоже время. И потому я старше, чем старик. Задумчивый ребенок долголетия. Не оставлявший горный свой Лерик Не год, не два, а полтора столетья. Я старше на моря, на города, На трудные и легкие маршруты. Не на года — Я старше на минуты, Что, может, больше стоят. Чем года. ВОСТОЧНЫЕ МОТИВЫ
Быть равнодушным к близким — грех. И пить вино без меры — грех. Неверность — грех. И леность — грех. Неоткровенность в дружбе — грех. Но наибольший грех из всех В том, что я день спокойно прожил. Что ни один подобный грех Меня сегодня не встревожил. ФРОНТОВАЯ ЗИМА. ЛЕНИНГРАД
«Здесь жил Пушкин». «Здесь жил Маяковский». Мрамор славы. Бессмертья металл. Видел мемориальные доски. Но такую, клянусь, не видал, — Так и рвется наружу страданье. Фронтовая зима. Ленинград. От всего многолюдного здания Лишь один обгоревший фасад. А к фасаду прибита фанера. Обведенная черной каймой: «В этом доме жила тетя Вера», — Нацарапано детской рукой. СОЛДАТСКИЕ ПРАЧКИ
Вы с нами делили Нелегкие Будни похода. Солдатские прачки Весны сорок пятого года. Вчерашние школьницы. Мамины дочки, Давно ль Полоскали вы Куклам платочки? А здесь, у корыт, Во дворе госпитальном Своими ручонками В мыле стиральном До ссадин больных На изъеденной коже Смываете С жесткой солдатской Одежи Кровавую потную Глину Большого похода. Солдатские прачки Весны сорок пятого года Вот вы предо мною Устало стоите. Вздымается Дымная пена В корыте… А первое Мирное Синее небо — Такое забудешь едва ли, — Не ваши ли руки Его постирали? ВОЕННЫЕ ПОЕЗДА
О военные поезда. Людные, Откровенные, Отошедшие навсегда. Как года Военные! В час бомбежки, В кромешном аду. Так я ждал Вашей скорой помощи! И цеплялся За вас На ходу. За железные Ваши поручни. Как в ушко, Пролезая в вагон, Спал я стоя В прокуренном тамбуре. Находилось всегда, Как закон, Место мне В кочевом Вашем таборе. Находились всегда Для меня На каком-то разъезде Мелькающем Полка верхняя, Искра огня Из кресала Солдата-товарища. Кто-то сало Протягивал мне. Кто-то спиртом Делился по совести. На войне я был, Как на коне. Если ехать случалось На поезде. Не имеют Стоп-кранов Года. Лишь работает память, Как рация. Время гонит Свои поезда. Где вы, те, Обожженные станции? Где вы, те, С кем в людской толчее Недовстретился я, Недообнялся? Как нужны вы Бываете мне В толчее Недовольной Автобуса. О военные поезда. Людные, Откровенные, Отошедшие навсегда. Словно годы Военные! Вы меня Научили тогда Верить той Человеческой помощи. Можно жить Не минуту — Года. Только б крепче Схватиться За поручни. МЫ С НИМ БЫЛИ РОВЕСНИКИ
Памяти брата Юрия Доризо
У меня был двоюродный брат. Он мальчишкой Погиб на войне. Мы с ним были ровесники. А теперь Он годится мне в дети. Он мне вспомнился вдруг В югославской чужой стороне. Здесь, У русских могил, На холодном И влажном рассвете. Я с ним в детстве поил Деревянных коней, И отлично жилось нам На той, Довоенной планете. Он был старше меня По серьезности тихой своей, А теперь Он годится мне в дети. Он погиб В самом первом бою. Ничего, Кроме нашей Кубани, Он не видел на свете. Я ж прошел сто дорог За себя И еще сто дорог За него, И теперь Он годится мне в дети. Для него была женщина тайной. Была Аэлитой она. Он еще ее губ, Достающих до самого сердца, Ни разу не встретил. Новогодняя рюмка сухого вина — Вот и все… И теперь Он годится мне в дети. Мы с ним были ровесники. Я, вернувшись с войны, Избегал его мать, Будто в чем-то Перед ней был в ответе. А теперь Я смотрю ей в глаза Без той прежней вины. Потому что теперь Он годится мне в дети. Все равно Нелегко мне В глаза ей смотреть, Это понял я в Сербии, Здесь, У русских могил, На рассвете. Но в одном Он счастливей меня — Он не будет стареть. Потому что теперь Он годится мне в дети! * * * Был он так молод в ту пору свою, Так безмятежно и счастливо молод. Жизнь — словно белый распахнутый ворот. Бед никаких, Кроме смерти в бою. ПРИНЕСЛИ ЕЙ С ФРОНТА ПОХОРОННУЮ…
(Баллада)
Ахнула, потом заголосила, Тяжело осела на кровать. Все его, убитого, просила Пожалеть детей, не умирать. Люди виновато подходили. Будто им в укор ее беда. Лишь одни из нас во всей квартире Утром встал веселый, как всегда. Улыбнулся сын ее в кровати, Просто так, не зная отчего. И была до ужаса некстати Радость несмышленая его. То ли в окнах сладко пахла мята, То ли кот понравился ему. Только он доверчиво и свято Улыбался горю своему… Летнее ромашковое утро. В доме плачет мать до немоты. Он смеялся — значит, это мудро, Это как на трауре цветы!.. И на фронте, средь ночей кромешных, С той поры он был всегда со мной — Краснощекий, крохотный, безгрешный. Бог всесильной радости земной. Приходил он в тюрьмы без боязни На забавных ноженьках своих. Осенял улыбкой перед казнью Лица краснодонцев молодых. Он во всем: в частушке, в поговорке, В лихости народа моего. Насреддин и наш Василий Теркин — Ангелы-хранители его!.. "Как доверчивы эти солдатские лица!.."
М. Дудину
Как доверчивы Эти солдатские лица! Выступают поэты В госпитальных палатах. А в проходах бойцы — С деревянными крыльями птицы — На своих костылях Неподвижно теснятся В халатах. Мы читаем о фронте, О друге убитом, А на лицах улыбки Застыли доверчиво. Зал натоплен овациями, Как антрацитом. И мы снова читаем, Читаем До позднего вечера. — Есть вопросы? — На минуту молчание в зале. А потом, Как команда. Овация снова. Мы уже все стихи На ладонях солдат Обкатали. Мы надсадно охрипли От счастья такого. — Есть вопросы? — И вдруг В нарастающем гуде Встает старшина. Из кармана блокнот вынимает: — Товарищ поэт. Вопросов не будет. Здесь таджики — По-русски не понимают. — Ну и что ж, старшина! Я читал, бы им Снова и снова. Дорогой старшина. Понимают поэзию Люди по-разному. Потому что поэзия Больше, чем слово. Потому что поэзия В сердце любого, Как инстинкт, Как глухая тоска По прекрасному. БИНОКЛЬ
Мы, стиснув зубы, шаг за шагом, Шли на восток, шли на восток. Остался там, за буераком, Наш городок. А боль разлуки все сильнее, А в дальней дымке все синее Кварталы. А потом — От городка Лишь два кружка В бинокле полевом. Дома — глядеть не наглядеться. Река, сады, картины детства В двух маленьких кружках! Мы городок к глазам прижали. Мы, как судьбу, бинокль держали В своих руках. И тополя под ветром дрогли, И покачнулись вдруг в бинокле Сады и зданья все, И только пыль да пыль густая. А городок исчез, растаял В одной скупой слезе. Бинокль… Ты был В походе с нами, Ты шел победными путями От волжского села. На рощу, на зигзаг окопа, На пыльный тракт глядел ты в оба, В два дальнозоркие стекла. И расшифровывались дымки, Срывались шапки-невидимки, В степи кивал ковыль, И под твоим бессонным взглядом Вдруг рыжим фрицем с автоматом Оказывалась пыль… Бинокль, бинокль, какие дали Тебя в те годы наполняли, Какие скалы, реки, горы, Дворцов готических узоры!.. И сколько дальних стран легло На круглое твое стекло, Пока тебя я в руки взял Здесь, у донских дорог, Пока опять к глазам прижал, Мой городок! ПУШКИН
(Из трагедии «Третья дуэль»)
Все в нем Россия обрела — Свой древний гений человечий. Живую прелесть русской речи. Что с детских лет нам так мила, — Все в нем Россия обрела. Мороз и солнце… Строчка — ода. Как ярко белый снег горит! Доныне русская природа Его стихами говорит. Все в нем Россия обрела — Своей красы любую малость, И в нем увидела себя, И в нем собой залюбовалась. И вечность, и короткий миг, И радость жизни, и страданье… Гармония — суть мирозданья. Лишь он одни ее постиг! Все в нем Россия обрела. Не только лишь его бессмертье, — Есенина через столетье. Чья грусть по-пушкински светла. Все в нем Россия обрела — Свою и молодость, и зрелость. Бунтарскую лихую смелость. Ту, что веками в ней жила, — Все в нем Россия обрела. И никогда ей так не пелось! АРИНА РОДИОНОВНА
«Вы у меня беспрестанно в сердце и на уме, и только когда засну, то забуду вас… Приезжай, мой ангел, к нам в Михайловское, всех лошадей на дорогу выставлю… Я вас буду ожидать и молить бога, чтоб он дал нам свидеться… Остаюсь вас многолюбящая няня ваша Арина Родивоновна».
Из письма няни Арины Родионовны Пушкину Все было мудро предназначено Судьбой — и сказки, и былины. Его сама Россия нянчила Руками крепостной Арины. В светелке теплота перинная, Свеча устало догорала, И песня русская старинная Его, младенца, пеленала… Когда я в бронзе вижу Пушкина, Стоящего в плаще крылатом, Живое личико старушкино Всегда мне видится с ним рядом. Трудилась, господа не гневала, Жила, как все… Вставала рано. Но без нее, быть может, не было У нас Людмилы и Руслана. Хотя о нас она не грезила, Когда с хитринкой, по-крестьянски, То вдруг задумчиво, то весело Ему рассказывала сказки. Водила в сутолоке рыночной На праздники народных зрелищ, В душе звала сынком, кровиночкой, А вслух — лишь Александр Сергеич. С ним вы, Арина Родионовна, В веках остались неразлучно. Святое слово, слово Родина Так с вашим именем созвучно. ПРОФИЛЬ ПУШКИНА В ДАГЕСТАНЕ
Есть такая скала в Дагестане, Что один поворот головы — И в далеком ее очертанье Профиль Пушкина видите вы. Не мираж, чья мгновения причуда. Не усталого зренья обман, Эту явь, это зримое чудо Знает с гордостью весь Дагестан. Чуть растает тумана завеса, И возникнет из каменных глыб Подбородка знакомый изгиб, Бакенбард синеватого леса. Я видал его облик не раз С той курчавой главой непокорной, Но всей бронзы милей мне сейчас Этот памятник нерукотворный. Пушкин… Как же здесь любят его! И в своей титанической силе Горы Каспия, как волшебство, В камне эту любовь повторили. "Я поэт для читателей…"
Я поэт для читателей, Не для поэтов. Я не жду от поэтов Особых похвал. А когда-то Под говор вокзальных буфетов. На почтамтах, В метро Я стихи им читал. Я хватал их за пуговицы Убежденно, Я неистово, нервно Дымил табаком. Но товарищ хвалил Как-то так отчужденно, Будто думал при этом О чем-то другом. А потом оживлялся, Коль речь заходила, Где, когда и какую Он рифму нашел, И глядел мне в зрачки, Будто мерился силой, Будто два наших локтя Впечатаны в стол. Нет, не ради себя Я хочу быть старателем. Я пишу для читателя. Хоть одного. Если есть у поэта Тот редкий талант — Быть читателем, Я пишу для него. ЛЮБОВЬ
Отыскала мой адрес, С мороза вошла И горючей Своей красотой Обожгла. Нет! Она не вошла — Это слишком земно. Как подбитая ласточка, Залетела в окно. И робеет, молчит Как-то очень всерьез, И большие глаза Хорошеют от слез. — Чем обязан?.. Простите, что без пиджака… Но, по-моему. Мы не знакомы пока? — И притих От притихших, Доверчивых глаз. — Я пришла… У меня вся надежда На вас! Не с кем Мне поделиться. Молчу и терплю. Понимаете, Очень его я люблю! Подружились Еще мы на школьной скамье Напишите стихи — Он вернется ко мне! Он послушает вас, Он поверит, поймет. Что нелепой. Неправильной жизнью живет Я молчу… Виновато гляжу на нее. Как петлей, Перехвачено горло мое. Что же мне ей ответить. Когда в первый раз Получил я такой Социальный заказ? О, святая наивность Хороших людей. Ничего нет прекрасней Ошибки твоей! «Он послушает вас!» Только здесь я немой. Да, но адрес Взяла она именно мой! Как укор, как награда. Звучит в тишине: Напишите стихи Он вернется ко мне! Нет! Конечно, не даром. Ведь это ваш труд! Вот на них гонорар… Вся стипендия тут. — О, святая наивность! Постой, — говорю, — Так за зельем любовным Идут к знахарю! И сижу одинокий. Молчанье храня. Если б так же безгрешно Любили меня! "Не для певиц в нарядных позах…"
Не для певиц в нарядных позах, Поющих, словно соловьи, — Хочу писать для безголосых, Они Шаляпины мои! Певицы простирают руки. Платки привычно достают, Но их заученные звуки Как будто нам без них ноют. Поют певицы в томных позах, Как бы заводят патефон. Хочу писать для безголосых, Сам безголосым я рожден! И мне на этой перекличке Имен, ансамблей и эстрад Милее в поздней электричке Гармошка шалая в сто крат! Хочу писать для безголосых, Пускай они меня поют. В рыбачьих северных морозах Пусть создают себе уют. Когда о щеки жарко трется Норд-ост небритою щекой. Пускай строка моя поется, — Она, как спичка, под рукой! Пускай в поселке за буранами, Придя по зову огонька. Звенит на празднике стаканами Моя душа, моя строка. Тяжелорукие и рослые Поднимут песню — не прольют… Запели б только безголосые, А вокалисты подпоют! "Не писал стихов…"
Не писал стихов И не пишу, — Ими я, как воздухом, дышу. Им я, как себе. Принадлежу. Под подушкой утром Нахожу. Не писал стихов И не пишу, — Просто я себя Перевожу На язык понятных людям слов. Не писал И не пишу стихов. Можно ли профессией считать Свойство за обиженных Страдать? Как назвать работою. Скажи. Неприятье подлости И лжи? Полюбить товарища. Как брата, — Разве это специальность чья-то? Восхищенье женщиной своей, До рассвета Дрожь тоски по ней. Как назвать работою. Скажи, Это состояние души? Я и сам не знаю. Видит бог, Сколько мне прожить Осталось строк… Нет такой профессии — Поэт, И такой работы Тоже нет. "Поднимаются ночью…"
Поднимаются ночью. Тайком от семьи, И мостят Свои строки тернисто. И тайком от семьи Тратят средства свои Не на девушек — На машинисток. Шлют свои бандероли Опять И опять, И не спят, И рискуют, И смеют. Как им нужен Божественный дар — Не писать, Но они Не писать Не умеют!.. Как обидно и горько звучит: Графоман — Для поэта и для музыканта! Графоман — Это труженик. Это титан. Это гений, Лишенный таланта. "Благополучными не могут быть поэты…"
Благополучными Не могут быть поэты, И разлюбив. И снова полюбив. Стихи напоминают взлет ракеты: Чтобы взлететь ракете, Нужен взрыв. К тому ж она ступенчата, ракета, Лишь потому ракета и летит. Ступени бед, Потерь твоих. Обид — Ее носители. Поэт, запомни это. Но вот она достигла высоты, И отделились от нее ступени. Сгорели и исчезли в дымной пене. Летит ракета. Значит, счастлив ты! "Ворочать глыбами минут…"
Ворочать глыбами минут. Без сна ворочаясь в постели… Какой мучительнейший труд — Мое протяжное безделье! Гулять, обедать — просто так (Отягощенный сам собою). А белый лист — как белый флаг Опять проигранного боя. Рванись, строка, из-под пера И разогрей сердцебиенье. Моя счастливая пора. Мой отдых до изнеможенья! "Чем же отличается…"
Чем же отличается Гениальный художник от бездарного? В жизни гениального художника Бывает такая минута. Когда он чувствует себя бездарным. В жизни бездарного художника Такой минуты никогда не бывает. "Мысль начинается не с мысли…"
Мысль начинается не с мысли. А с чего? С неизъяснимости волнения первичной, С обиды, с гнева, с нежности обычной. У мысли с чувством кровное родство. Холодный ум, он вовсе не велик, Мысль чувственна, и тем она прекрасна, Лишь в муках чувства вдруг, в какой-то миг Рождается ребенок мысли ясной. ТВОРЧЕСТВО
Я потерял стихи. В автобусе застрял — И лучшие стихи Сегодня потерял. Я потерял стихи. Таил до срока их Не в книжке записной, В предчувствиях моих. За жизнь свою таких Не сочинял стихов. Отвлекся лишь на миг — И нет начальных слов. То близко за плечом. То далеко слова. Хоть вспомнить бы — о чем? Да голова слаба. Тот ключик, ту строку. Тот изначальный знак Припомнить не могу, Убей меня, никак! Какой-то тяжкий бред, Обидно мне до слез, — Была строка — и нет. Да что это? Склероз! Быть может, та строка Дороже жизни всей, Быть может, жить века Ей в памяти людей. Я ж потерял ее. Когда в толпе застрял, Я, может, с ней свое Бессмертье потерял!.. А вдруг не в этот миг, Бездумно и грешно Свой самый лучший стих Я потерял давно. Среди забот людских, Житейских передряг Я потерял тот стих И не заметил — как. Вот он мелькнул опять. Как призрак на пути… Мне век его искать — И, может, не найти. СТИХИ, НАПИСАННЫЕ В ШИЛЬОНСКОМ ЗАМКЕ. ШВЕЙЦАРИЯ
Когда бы был я заключен Пожизненно, притом не в келье, А цепью к плитам пригвожден В средневековом подземелье. Когда бы знал наверняка Во мраке смрадного колодца. Что ни одна моя строка Отсюда к людям не прорвется, — Я б все равно слагал тогда Стихи, как бы вскрывая вены. Пусть безнадежно, в никуда — Как лбом о каменные стены. Слагал бы, строки забывал И вновь слагал, без упованья На отзвуки людских похвал. На хоть бы малое признанье. Слагал, не думая о них. О прометеевая мука! И вот тогда пришел бы стих. Мой лучший стих. Бессмертный стих. Хоть от него в веках ни звука. "Поэт, будь в замыслах огромен…"
Поэт, будь в замыслах огромен. И не в застольной похвальбе, — В одном ты свято будь нескромен — В непримиримости к себе. Возьми одно из самомнений. Что для людей трудней всего, — Суди себя, как судит гений. Держи равненье на него. О комфортабельная скромность! Мол, Блоком я не родился, — Так к черту дерзость и рискованность, С меня посильный спрос, друзья! Не жди поблажки и отсрочки. Ты жив! Итог не подводи. Идти вперед с конечной точки — Для всех живых назад идти. И если нету драгоценной Строки сегодняшней твоей, — Что стоит слава жизни целой? Как самозванец ты при ней! Венчают лавры твой затылок, Но, дорогой, ты все равно Живешь продажею бутылок, Тобою выпитых давно! Поэт, будь в замыслах нескромен. Не уставая рисковать. Ты не коня в кузнечном громе — Сверчка попробуй подковать! Ты жив! Ничто тебе не поздно, И этим Блока ты сильней. Твой возраст, твой всесильный возраст, Как космос дан тебе — Владей! И, ощущая неуемность Лишь с самой дерзкой высоты. Ты вдруг поймешь. отбросив скромность, Как мало в жизни сделал ты. "Вдохновенье завтрашнего дня…"
Вдохновенье завтрашнего дня. На каком пути ты ждешь меня: Может, веткой где-нибудь в саду Ты меня коснешься на ходу? Может, майским ливнем ты придешь. Может, в стих звездою упадешь? Может быть, ты залетишь в мой дом Материнским ласковым письмом? Вдохновенье завтрашнего дня. Может, здесь ты, близко от меня, Или, может, в стороне другой? Может, надо гнаться за тобой, Может, камнем, где степная тишь, На могиле павшего лежишь?..
