Зауэрман повернул лошаденку и поехал к юртам над рекой. Юрты оказались кочевкой муллы Таша. Это от них бежало к реке стадо баранов, когда мы с караваном проезжали под ними по ложу реки и смеялись: "Атака!" Ничего худого мы не подозревали тогда, а Зауэрман, уже плененный муллой Ташем, видел наш караван внизу и слышал, как мулла Таш уговаривался с подручными пригласить нас пить чай и всех перерезать в юрте. Юдин случайно отказался отчая тогда, а мулла Таш побоялся открыто напасть. Вскоре услышал Зауэрман частую стрельбу, а немного позже увидел и второй проходивший по ложу реки караван,--это были, несомненно, советские работники, но кто такие, Зауэрман не знал. Караван прошел, и опять послышались отдаленные выстрелы. Зауэрман понял все. А потом его привезли сюда. Лошадь у него отобрали -- она здесь сейчас, пасется в арче вместе с басмаческими.

4

Тахтарбай--родной брат курбаши Закирбая. Юрта Тахтарбая богата: одеяла, сложенные по стенкам, сундучки в подвесках, витых из шерсти, узбекская камышовая циновка, как ширма, по хорде отрезающая женскую половину юрты. Как всегда -- посередине очаг с треногами, казанами, кумганами, а вокруг очага--грязные кошмы и бараньи шкуры -- подстилка, на которой полулежим мы. В юрту набились басмачи; жена Тахтарбая хозяйничает за циновкой. В ушах -монотонный гул непонятных мне разговоров.

Я гляжу на корчащуюся в огне смолистую арчовую ветвь, на подернутый пеплом айран в деревянной чашке, на едкий дым, рвущийся в кружок голубого неба над моей головой. Еще не хочется верить, что мы в плену. Но не верить нельзя... Удивительно, что мы еще живы,

Мы условились не разговаривать. Юдин и Зауэрман знают киргизский язык. Прислушиваются. Каждый оттенок настроения басмачей им понятен. А я--как глухонемой. Ловлю только лаконические фразы Юдина, произносимые украдкой, шепотом, без подробностей, -- те отрывочные слова, которыми он уведомляет меня о важнейших поворотных пунктах событий.

А у басмачей такая манера: самый пустяк, самую незначительную мысль передавать друг другу таинственным шепотом, отойдя в сторону, присев на корточки и почти соприкасаясь лбами. Может, и ничего плохого нет в том, о чем они сейчас шепчутся, а впечатление отвратительное.

Время тянется...

5

Когда все басмачи высыпали наружу на топот, на шум и крики приехавшей снизу оравы, Юдин подошел к пологу, закрывшему выходной проем. Кочевка суетилась. В криках были злоба, ярость, -- за стенкой юрты шел какой-то ожесточенный спор. Я слушал... слушал... Долго шумели снаружи, а потом послышались свист, топот копыт и удаляющиеся голоса. Юдин повернулся ко мне, прошел на кошму, сел и шепотом кратко сообщил мне, что приезжавшие решали нашу судьбу; решили прикончить нас и сделают это, когда Закирбай вернется в кочевку. Юдин слышал все подробности обсуждения, как нас кончать, и все бешеные выкрики по нашему адресу. Но мне он ничего не успел рассказать, потому что в юрту снова ввалились басмачи. Они спокойно расселись вокруг очага и удовлетворенно на нас поглядывали, продолжая прерванные разговоры.

6

...В юрте Тахтарбая нас непрерывно сверлила мысль: "Что сейчас происходит с мургабцами?"

И ее неизменно перебивала другая: "Осман... где Осман и что с ним?"

Юдин упрямо спрашивает об этом Тахтарбая, и в ответ Тахтарбай молчит. А в хитрых его глазах Юдин ловит насмешку.

Закирбая в кочевке нет. Он в нижних долинах--орудует в банде. Тахтарбай сидит на бараньих шкурах у очага и злорадно откровенничает с Юдиным. Ведь мы уже никому не передадим Тахтарбаевых слов.

-- Спроси меня--пускай живы будете. Другие говорят: убить. Разве я против скажу? Не моя воля -- воля аллаха. Тех урусов уже убили. И вас убьем...

-- Тех убили?--Юдин заметно передернулся.--Это правда?..

-- Я говорю: правда. Не я убил. В Куртагата Боабек убил... Вчера вечером...

Пауза. И Юдин с усилием:

-- Ну, хорошо! Зарежешь и нас! Ну, ты можешь зарезать... А какая тебе польза от этого? Всем вам плохо будет. Кызыласкеры [прим. авт.: "кызыласкеры" (буквально: красные солдаты) -- красноармейцы.] придут--расстреляют и тебя и всех за то, что убили нас.

-- Кызыласкеры... Э-э... О-о-о... Не придут!

-- Почему не придут?

-- Кызыласкеров нет. Ты лжешь. Все вы лжете: у вас есть аскеры, пулеметы, пушки... Хэ... Ничего у вас нет. Красной Армии совсем нет. Я знаю... Москва взята, Ташкент взят, Ош взят, Гульча взята... Где ваши кызыласкеры? Еще Суфи-Курган возьмем -- вся земля наша будет. Богатыми будем. Кости рассыплем, а Суфи-Курган возьмем... Кооператив, шара-бара, все нам пойдет.

-- Какая чепуха, кто это выдумал?

-- Зачем спрашиваешь? Я знаю. Ты знаешь. А говоришь наоборот. Я правильно вижу: ты очень плохой человек. Если б хорошим был, не врал бы: Кызыласкеры есть... Э... э... Кызыласкеры... Э... э...

Я слышу презрительные смешки Тахтарбая. Разговор подобен базарному торгу. Словно покупатель выторговывает какую-нибудь пустяковину у купца. Выгодно или невыгодно нас прикончить? Юдин говорит рассудительно и деловито. Руки в карманах, шуточки, на тяжелых губах -- улыбка. Только по налитым кровью глазам да по напряженности интонаций я угадываю всю сдерживаемую им злобу. Тахтарбай нагл. Он потому будет нас убивать, что так решили другие. Он наслаждается разговором. Вот он согласен еще немножко подумать: сейчас или отложить эту церемонию до возвращения Закирбая. Чтобы подействовать на его воображение, Юдин заводит разговор о Москве. Большая Москва! Больше Оша. Куда больше. В сотню, в тысячу раз! В ней большие кибитки: по восемь кибиток одна над другой. В нее приезжают машины, которые в одни сутки пробегают тысячу километров и везут тысячу

людей...

Долго говорит Юдин. Тахтарбай иронически усмехается. Хитер. Не поймешь: верит он или принимает это за сказку.

Тахтарбай зевает, рыгает, скребет пятерней отвисший живот и, еле доставая жирной рукой, поясницу. У Тахтарбая -- чесотка...

...Неужели они действительно убили мургабцев? И женщин? И ребенка?

7

Зауэрман хочет зарезаться. Он шепчет нам об этом. Он почти бредит, старик Зауэрман:

-- Надо склянку найти... какую-нибудь склянку... Помогите мне найти. Будет хуже... они издеваться над нами будут... Я знаю--они вырывают глаза, отрезают уши... надо самому!.. Чего будем ждать?..

-- Замолчите!--злясь, шепчет Юдин.

Зауэрман дрожит, умолкает и опять начинает шептать. На его высохших губах корочка, сморщенная шея выдает спазмы, которые у него в горле.

-- Молчите! -- Юдин отворачивается от старика.

...Зауэрман рассуждал логичнее нас, но жизненной силы у нас было больше.

8

Во что бы то ни стало нам надо казаться непринужденными, даже веселыми. Это--наша общая тактика... Басмач выгребает из-за пазухи вшей и (нечаянно ли?) давит их у тебя под носом. Делай вид, что не замечаешь в этом преднамеренности... Лазают кругом ребятишки? Ведь для них мы вроде зверей в клетке зоологического сада или игрушки, которую можно даже потрогать. И парни, лет по пятнадцати, лезут на меня, щупают, тычут пальцами, дергают за волосы. Шути, играй с такими детьми! О, сейчас я спокойно сижу. Так надо. Надо не выдать себя. И ничего, что сам сатанеешь от злобы.

Ко мне подсаживается басмач. Беззаботно снимает с головы моей кепку. Надевает на свою голову, на которой парша. Смеется. Сдерживаюсь. Лишнего повода для расправы не будет.

Держаться так мне помогает ненависть. Ненависть-- хитрая!

Глава седьмая

ожидание расправы

1

От юрт по единственной тропе вниз цепочкой расставлены всадники. На километр один от другого: живой телеграф. Каждая весть -- движение в цепочке. Скачут от одного к другому. Быстро доходят вести. "Узункулак"--длинные уши. Тахтарбай уехал к цепочке. В кочевке тишина. Мужчин мало, большинство -- в банде. Женщины в арче пасут скот и по своим юртам готовят пищу мужьям и братьям. Каждую минуту могут мужчины вернуться, и плохо придется женам, если в юртах не будет готова еда.

Жена Тахтарбая хлопочет у очага, разминает тесто в лепешки, пришлепывает их к опрокинутому над огнем котлу. Бурлит кипящее молоко, шипит чай в узкогорлом кумгане... Жена Тахтарбая красива. Она молода еще, высока, стройна. На киргизку она не похожа. В чуть раскосых больших глазах нескрываемая тревога. Морщины уже иссекли ее лицо--видно, ей несладко живется. К нам она относится сочувственно. Наливает зеленый чай, сует украдкой лепешки. В юрту входят басмачи; посидят, помолчат, уйдут. Пока басмачи в юрте, жена Тахтарбая не проронит ни звука, ходит неслышно, моет, перебирает посуду. Уйдут басмачи -- подсядет на корточки рядом с Юдиным, косится на выход большими глазами и торопливо, прикрывая ладонью рот, вышептывает ему жалобы на судьбу: не любит ее Тахтарбай, обманывает, бьет. И зачем опять вздумал басмачествовать Закирбай? И он, и ее господин Тахтарбай, и вся их семья? Что хорошего? Какая польза? Чтоб пришли кызыласкеры и стреляли? Жена Тахтарбая не верит в успех ив безнаказанность басмачей.

-- Почему они собрались в банду?--расспрашивает ее Юдин.

Жена Тахтарбая шепчет:

-- Приехал большой курбаши Ады-Ходжа к Закир-баю, к Суфи-беку и к мулле Ташу. "Вставай, говорит, пойдем побеждать. Все врут урусы. Красной Армии у них нет, совсем нигде нет. Никто нам не помешает. Все товары возьмем, богатыми будем..." Ады-Ходжа много говорил. Из-за границы, говорил, помощь будет. Все наши в банду пошли... Как не пойти? Закирбая боятся. Раз он сказал: "Иди", -- идут. Кто может ему сказать: "Нет"? Убили урусов, тебя убьют, что нам хорошего будет?..

2

Пока день, пока банда внизу, пока тихо в кочевке, надо все учесть и все взвесить. Быть может, удастся бежать? Какое настроение в кочевке?.. Бывает, ненадолго -- в юрте никого нет. Надо попробовать выйти. Юдин выглянул. Снаружи у входа нет никого. Вышел. Я и Зауэрман ждем. У Зауэрмана есть еще остатки махорки; редкие свои цыгарки он дает мне докуривать, Я очень благодарен ему и завидую некурящему Юдину.

Юдин возвращается.

-- Ничего. Все тихо. Все ждут возвращения Закирбая, сами ничего не решают... А бежать?.. Нечего и говорить!.. Наблюдают, да и куда побежишь? Через две минуты такую охоту устроят, что...--Юдин умолкает, оборвав фразу.

Я все-таки не хочу поверить в невозможность бегства. Переждав немного, выхожу из юрты. Горячий солнечный свет, вся яркость чудесного дня. И при первом же шаге сжимаю зубы: разбитые ступни опухли, и я ощущаю пронзительную боль. Ерунда! Иду. Распласталась трава, в нескольких метрах -- обрывчик, ручей; за ручьем--редкий арчевник. Иду медленно, Осматриваюсь, не поворачивая головы, только кося глаза. Между юртами ленивые люди; один из них остановился, наблюдает за мной. Перехожу вброд ручей, останавливаюсь за ближайшим кустом. Басмач издали наблюдает: зачем я сюда пошел?.. Да, если бы я побежал, промедления в охоте не было бы. Убежать нельзя.

Возвращаюсь в юрту. Сипит кумган. Где-то вдалеке блеют овцы. Скучно!

3

Юдин осмелился зайти в одну из юрт. Юрта была бедна и грязна. Ее кошма изветшала, деревянный остов ее коряв и задымлен. Вместо одеял постелены сшитые рваные шкуры. Больной барашек лежал в юрте. Он был завернут в тряпки, и его выхаживали, как человека. В куче детей прыгал козленок--дети играли с ним. Хозяин приветливо встретил Юдина, усадил его на почетное место, угощал айраном и мясом и сказал, что мясо редко бывает в его юрте, потому что он беден, -- у него только два барана и одна большая коза, а детей у него--видишь сколько!.. Хозяин жаловался на судьбу и на Закирбая, хозяин говорил, что басмачом он вовсе не хочет быть, но Закирбай его кормит, и что же делать ему, когда Закирбай велит? "Я не пошел в банду, потому что не хочу убивать и грабить. Награбленное Закирбай все равно возьмет себе, а у меня было два барана, и опять будет два барана". И еще жаловался Юдину бедняк, говорил, что придут кызыласкеры, конечно, придут, и что тогда будет? Закирбай побежит в Китай и велит всем бежать, а как бежать? Хорошо Закирбаю -- потеряет много скота, много имущества, а все равно богатым останется, ему можно терять... А он, бедняк, что потеряет? Двух баранов, юрту... Не на чем ему увезти юрту--лошади нет, яка нет. Тогда что делать? Помирать с голоду надо?.. Да?.. А остаться здесь он не может... Закирбая боится, кызыласкеров боится...

Юдин говорил с бедняком... И надеялся Юдин, что бедняк поможет нам бежать. Но бедняк замахал руками. Нет, "менэ уим чекада", что примерно значит по-русски -- "моя хата с краю". Сам он ничего худого нам делать не будет, но и помогать тоже не будет... Как можно нам помогать? Закирбай убьет его, если узнает.

-- И куда убежишь? Разве можно скрыться отсюда?.. Нет, друг, не сердись, иди в юрту Тахтарбая, сиди, жди. Убьет тебя Закирбай, не убьет,--разве тут можно что-нибудь изменить? Его воля. Я боюсь Закирбая, иди, я не слышал, я ничего не знаю...

Юдин распрощался с забитым и подневольным киргизом и рассказал мне о нем, когда я вернулся в юрту, убедившись в невозможности бегства.

...И все-таки--если даже можно выйти из юрты,-- у нас сейчас относительная свобода. Она продлится до возвращения главарей. Они могут вернуться в любую минуту.

4

В юрту входит жидкобородый басмач в синем халате. У него впалые щеки, черные обломки зубов, гнойные слезящиеся глаза. Подсаживается, с таинственным видом шепчет, обрызгивая меня слюной. С отвращением отстраняюсь, но он все тянется за мной, все шепчет, и гримаса его, должно быть,--изображение улыбки...

Что он хочет? Что ему нужно? Жестами объясняю: не знаю его языка. Тогда он перебирается к Юдину. Юдин хмуро выслушивает его.

Это Умраллы. Он пастух из другого рода. Он в служках у Закирбая. У него повадки раба.

Юдин позже мне объясняет: Умраллы спрашивал, хотим ли мы бежать. Умраллы говорил, что поможет нам, но слишком фальшиво звучали его уверения в сочувствии нам. Юдин решил не доверяться ему.

Кто был Умраллы? До сих пор я не знаю. Может быть, юродивый, может быть, провокатор. В этот день все время он вертелся около нас. Чего только не говорил он Юдину! И о том, что пойдет с нами, куда мы пойдем, и о том, что даст нам оружие, и о том, что мы великие люди... Но на всякую просьбу Юдина он с неизменной таинственностью шептал: "Потом... потом..." Он был похож на обезьяну, и ужимки его были нелепы, и был он словно в экстазе--то шептал, то выкликал пронзительным голосом бессвязные слова. Возбужденный, плюющийся, он был странен, и я не мог побороть отвращения к нему. Другие басмачи с ним обращались презрительно, выгоняли его из юрты, толкали его, как собаку, ногой, когда он мешал им пройти, а он шептал, шепелявя, и временами, ни к кому не обращаясь, улыбался и юлил и лез к нам.

5

До последней минуты звала на помощь захваченная басмачами Гульча. Уже трещали двери почтово-телеграфной конторы, а бледный почтарь все еще взывал в телефонную трубку. Пуля пробила мембрану, и связь с Гульчой оборвалась.

Как ветер, с одиннадцатью пограничниками помчался на выручку начальник заставы Суфи-Кургана Любченко. На заставе остались его жена и ребенок. На заставе остались шесть бойцов-пограничников во главе с помначзаставы -узбеком Касимовым.

В одиннадцать часов утра 23 мая семьсот басмачей осадили заставу, рассыпавшись по склонам окружающих гор.

На заставе не было пулемета. Басмачи перерезали телефонную связь и отвели арык, питавший заставу водой. Четверых пограничников Касимов послал на ближайшую вершину--ту, от обладания которой зависела участь заставы. Дело было бы кончено, если бы эта вершина была сдана. Один пограничник защищал конюшню. Касимов с последним--шестым пограничником отстаивал постройки заставы и кооператив. Жена Любченко взяла винтовку и тоже стреляла. Басмачи кричали:

-- Сдавайся, Касимов, все равно нарежем полос для собак из твоей проклятой груди.

И Касимов крикнул в ответ:

-- Сдавайтесь сами! Чекисты не сдаются! Они--побеждают!..

Шесть пограничников под начальством Касимова отстреливались до ночи. Семь мужчин и одна женщина отстреливались от семисот...

В этот день мы томились в юрте Тахтарбая, родного брата курбаши Закирбая. Сам Закирбай был в числе осаждавших заставу.

6

Вечер. В юрте сгущаются сумерки. Монотонно сипит на очаге кумган, да лениво похрустывает ветвями огонь. Вокруг одно и тоже: тишина. А у нас--ожиданье. Им это сразу лопнуло, рассыпалось по кочевке шумя ржаньем, топотом, суетой. В кочевку примчалась орава всадников. Тяжелое дыхание, потный халат, грузная туша -- ввалился в юрту Тахтарбай, сел у огня.

Держа на руках грудного ребенка, жена Тахтарба сидела у котла на корточках, помешивая громадной, как ковш, деревянной ложкой кипящую шурпу.

-- Уедешь, и нет тебя, а я беспокоюсь...

Разразившись тяжелой бранью, Тахтарбай выхватил из котла громадную ложку с кипящим супом, привстал потянулся, ударил... Рука женщины залилась кровью ошпаренный ребенок пронзительно завизжал, жена Тахтарбая, не смея отскочить, только пригнулась, прикрывая собою ребенка и беззвучно обливая его слезами. Тахтарбай ударил ее еще два раза и сел на место.

Я увидел лицо древнего варвара с бешеными, не знающими пощады глазами...

В полном молчании Тахтарбай алчно пожирал суп, Отвалившись, рыгнув, обгладив руками бороду, он кольнул Юдина злыми свиными глазками.

-- Суфи-Курган взят.

Юдин, понимая, что это значит для нас, молчал.

Отдышавшись, Тахтарбай поднялся, кряхтя, упираясь руками в землю, и вышел из юрты.

Юдин встал, томительно потянулся, заложив на затылок руки, и, не глядя на нас, вышел вслед. Из-за войлока юрты донеслись голоса.

Тахтарбай вернулся один, опустился рядом с Зауэрманом, что-то долго шептал ему на ухо. Потом оба легли на животы, ногами ко мне, продолжая шептаться. Мирно, может быть, дружественно? Замолчали. По движению локтя Зауэрмана я понял: он пишет. Что? Почему такая скрытность? Какие могут быть тайные переговоры у них? Привстали. Тахтарбай похлопал по плечу Зауэрмана, опять вышел из юрты.

Я вопросительно взглянул в глаза Зауэрману. Я не решился прямо спросить его, что все это значит. Зауэрман отвел глаза в сторону, промолчал, лег спиною ко мне. Подозрение мое становилось уверенностью. Что мог я подумать? Они решили отпустить старика Зауэрмана--его одного. Потому и молчит Зауэрман, не решаясь сказать мне правду...

Входит Юдин со сжатыми плотно губами, с окаменевшим, тяжелым лицом. Садится рядом со мной. Не могу удержаться:

-- Ну, что?

-- Кончено наше дело...

Я молчу. Потом спрашиваю:

-- Что именно? Резать?.. Или иначе?

-- Да уж... -- мрачным смешком отвечает Юдин.

В юрту ввалились басмачи -- старики, молодежь, расселись по кругу, загомонили, затараторили. Один втащил чан с кровавым, изрезанным на большие куски мясом. Взял топор и тут же, у моих ног, дробит кости. Мясо хлюпает и обрызгивает меня кровью. Я гляжу на топор, на кровавое мясо, на невозмутимое лицо басмача в не могу избавиться от возникающих сопоставлений.

"Что же они еще тянут?.."

Юдин наклоняется ко мне, шепчет:

-- Ну, как, Павел Николаевич... Поедете второй раз на Памир?

Второй раз?.. Вопрос так нелеп, что я не могу удержать улыбки.