АА вечером была. У Грюнвальд по воскресеньям собираются какие-то люди (но не литературные), был Протопопов (человек, когда-то усиленно говоривший о садах-городах и т. п.). Оттуда АА вернулась в Шереметевский дом. Сегодня после Наппельбаумов (они были кислыми и надутыми (АА заметила это и спрашивала потом, не знаю ли я причины этого), однако фотографию обещали сделать).

В двенадцать часов — я в Шереметевском доме. Пунин и АА занимались составлением краткой автобиографии АА; Пунин записал, что отец АА был инженером-механиком флота, что родилась она на берегу Черного моря, около Одессы, что годовалым ребенком была привезена в Царское Село и жила там все детство, что была в царскосельской гимназии и т. д. Перечислены и все основные критические статьи и работы о ней: книга Виноградова, Эйхенбаума, Чуковского ("Ахматова и Маяковский"), Иванова-Разумника, Голлербаха ("Образ Ахматовой") и др.

27.01.1926

1910. Масленица. Ехала в Царское Село в одном вагоне с Е. Зноско-Боровским и М. Кузминым.

1910. Середина августа (не позже 15-го). Уехала из Царского Села в Киев, к матери.

1910. Август. Уехала к матери в Киев.

1910. Первая половина сентября. Уехала из Киева в Царское Село по вызову Николая Степановича.

1910. Начало сентября. Получив от Н. Гумилева письмо, извещавшее об его отъезде в Африку, АА вернулась из Киева в Царское Село.

1910. 13 сентября. У Гумилевых в Царском Селе был прощальный вечер (перед отъездом Н. Гумилева в Африку). Были: С. Маковский, М. Кузмин. Ал. Толстой с женой, С. Судейкин с женой, В. Чудовский, В. Комаровский.

В. Чудовский был у Гумилевых в первый раз, АА познакомилась с ним в этот день.

29.01.1926

Пришел к АА в Шереметевский дом. Сегодня она ночевала в Мраморном дворце. Простудилась, и в 6 часов утра начался кашель...

АА пришла в Шереметевский дом и легла. Лежит и больна. Но отрицает, что простудилась, — утверждает, что у нее просто заболевание — поветрие в Петербурге, какая-то легкая форма эпидемической болезни — грипп, что ли?

Пунин просил АА узнать, где и когда появились первые музеи. АА спрашивала Шилейко, и тот прочел ей целую главу из Плиния (Старшего). Читал по-латыни и тут же переводил. АА восхищается Плинием: "Много нового, интересного узнала... Какой ум! Какой человек! Какие люди! Эпоха!..".

АА любит звуки латинской речи, и ей приятно, даже не понимая смысла, слушать, как читают по-латыни.

АА читает Давида. "Все новые и новые работы находятся". Я удивился: "Неужели же нет книги, где все работы Давида были бы перечислены?" — "Во Франции, наверное, есть..." — "Но неужели же не знают определенно, есть такая книга или нет?" АА махнула рукой; коварно: "Не знают! Смело могут не знать!".

Днем (в 1 1/2 я забегал к АА в Мраморный дворец) застал ее сидящей в шубе за столом, в полутемной, в холодной "столовой". Она переводила Сезанна. В большой комнате за письменным столом через открытые двери виднелся Шилейко.

Я просидел у АА минут пятнадцать и ушел.

Письмо Duddington все еще лежит на столе и все еще не отправлено, потому что Пунин не может до сих пор составить биографическую справку.

Я сказал, что Пастернак занялся собиранием сведений о Есенине, — тот самый Пастернак, который незадолго до смерти Есенина бил его в Москве...

"Что ж! Может быть, это и правильно", — может быть, и следует, чтобы человек, враждебно настроенный до смерти, после смерти переменил бы отношение, потому что смерть смывает все.

Говорили очень много о Гумилеве 11-12 года и о людях, его окружавших в этот период.

В "Трудах и днях" я забыл отметить, что Николай Степанович вернулся из Африки в 1911 г. разочарованным, очень пессимистически настроенным... АА сильно журила меня за это — "ругалась неистово" ("ругается" АА интонацией, а не словами, конечно). Говорила, что такое состояние Гумилева имеет громадное значение в биографии. Что с этого момента произошел резкий поворот в его отношении к экзотике; сказалось это, прежде всего, на стихах ("Чужое небо" после поворота); и АА подробно, до мелочей, углубляла эту мысль, а я, растерянный и недовольный собой, слушал и запоминал...

Николай Степанович с этого момента стал гораздо серьезнее, хотел учиться, узнавать и т. д. Позже — в 12-13 году, когда АА тащила его в "Бродячую собаку" или куда-нибудь, он часто отговаривался, был недоволен, говорил, что ему все это надоело, неинтересно и что он предпочитает остаться дома, читать, работать... Такое настроение было у него в продолжение Цеха, и оно все укреплялось и углублялось; под его влиянием Николай Степанович поступил в университет, занялся переводами и т. д., и т. д.

Перед войной Николай Степанович и АА хотели взять в Петербурге две комнаты (квартиру Городецкого, из которой тот выезжал). И все это прервала война. Сбила такое настроение, да и возможность работать... Николай Степанович уехал на фронт. А приехать с фронта в Петроград — это значило дорваться... Дорваться до всего: до ресторанов, до еды, до питья, до людей, до женщин, наконец... — до всего, что раньше, до войны, было ему неинтересно и что оставлял для работы и накопления знаний...

Война перевернула все вверх дном. Прервала всю литературную деятельность и все, к чему он стремился...

А потом — Париж (1917-18 гг.). В Париже он очень страдал — АА это знает наверное, хоть Николай Степанович и не говорил ей об этом. Да и довольно раз прочесть "К Синей Звезде", чтоб понять, до какой силы доходило его страдание...

А когда он вернулся из Парижа — ему казалось, что он возвращается наконец к тому, что он оставил с началом войны: оживленную литературную деятельность, глубокий внутренний интерес к такой деятельности. Он энергично принялся за работу, за все... Но тут "наступили тяжелые годы", возможности т а к работать не было, Николай Степанович не понял, что работать ему невозможно... Тут и голод, и холод, и тысяча других внутренних и внешних препятствий.

Много говорили о Вячеславе Иванове и истории его взаимоотношений с Николаем Степановичем.

Вот характерная фраза. Я записал в "Трудах и днях", что Вячеслав Иванов резко и грубо бранил Николая Степановича в одном из заседаний Академии. АА сказала, чтоб я зачеркнул слово "грубо", и добавила: "Вячеслав Иванов задушит — и это не будет грубо...".

Что-то я спросил про Вячеслава Иванова: "Он искренним был, когда сказал это..." — что именно, не помню. АА быстро и определенно сказала: "Он никогда искренним не был...".

Когда АА первый раз пришла на "башню" (с Николаем Степановичем, в 1910 году), Вячеслав Иванов — по-видимому, из желания унизить Николая Степановича — стал особенно выхваливать АА: говорил о ней как о поэте, который пришел заместить Анненского, и т. д. АА считает, что враждебное отношение Вячеслава Иванова к Николаю Степановичу было выражено впервые, когда Николай Степанович читал "Открытие Америки".

Но однако, когда Николай Степанович приехал из Африки и явился к Вячеславу Иванову, тот целовал его: "Очень, очень идет борода, носите бороду... Очень мило", — говорил он про бороду Николая Степановича, которую тот отрастил за время пребывания в Африке. За внешней ласковостью не было, однако, ничего искреннего.

Явная и уже не скрываемая враждебность проявилась, когда Николай Степанович читал "Блудного сына". И дальше — все хуже и хуже были их отношения.

Николай Степанович говорил постоянно о Вяч. Иванове — его любимая тема такого разговора была — о том, что Вячеслав покровительствует бездарной молодежи — Верховскому, Бородаевскому и другим; что он хочет себе подчинить всех, что это невыносимо и мучительно. И это было мучительно для Николая Степановича.

В отдельных комнатах "башни" Вяч. Иванов уговаривал АА разойтись с Николаем Степановичем, утверждал, что он неподходящий для нее человек, всячески хулил его.

АА замечает: "Интересно, что сказал бы Вячеслав теперь, если спросить его о Николае Степановиче, ничего не напоминая ему...".

АА предполагает — даже не предполагает, а спрашивает себя — не потому ли началась враждебность В. Иванова, что он был отстранен от "Аполлона"? АА не знает, в какой форме это было. Но в какой форме может быть вообще человек, приглашаемому вначале, объявлено о том, что теперь будут обходиться без него?

В 1910 г. в Париже Николай Степанович вел очень большие разговоры об "Аполлоне" с Маковским; возвращался от него часто в два-три часа ночи (Маковский был болен). Интересно узнать бы содержание этих разговоров.

К этому — справка: литчастью "Аполлона" заведовал сначала Волошин (по-видимому; см. письмо Николая Степановича из Коктебеля), а Николай Степанович — уже потом.

Говорили много об окружении Николая Степановича до Цеха. Я просил АА дать мне характеристики Кузмина, Зенкевича, Потемкина, Ауслендера...

АА считает, что в этой компании Кузмин был заправилой, задавал тон в поведении и интересах других. Кузмин был несомненно образованнее, культурнее... Кузмин был модный поэт, пусть молодой, но, так сказать, принятый всеми.

Работать с Кузминым серьезно нельзя было; приходили к Кузмину, кто-нибудь начинал серьезный и интересный разговор, а Кузмин предлагал гадать по стихам. Садились, начинали гадать... Вот пример.

Кузминские "юрочки" также в достаточной степени мешали настоящей и серьезной работе.

Даты Кузминского дневника очень неправильный облик Николая Степановича дают. При чтении его — впечатление, что Николай Степанович ходил с Кузминым по ресторанам, по погребкам и больше вообще ничего не делал. А в действительности эти рестораны просто были местом, где нужно было утолить потребность в еде, т. е. попросту пообедать. Обедал в ресторане, потому что не ездить же было в Царское Село к обеду! Манера Кузмина вести дневник не дает возможности хоть сколько-нибудь уяснить себе облик Гумилева. А для самого Кузмина такая манера вести дневник — совершенно безболезненна, потому что он давал свои мнения о прочитанных книгах, о своей деятельности литературной, много читал, думал — его мысли читаются с интересом, — у него ко всему своеобразный подход, свой стиль... АА с интересом читала написанное Кузминым о Гете, о Стравинском и т. д. — в печати...

Николай Степанович никогда — это его особенность — не давал другим узнать своей сущности, своих мыслей, своих мнений, своих знаний, своей биографии. А и в эту пору он очень много и читал, и работал, и думал... И просто обидно, что вот кузминский дневник — пестрит датами обедов, и ни звуком не упоминает о действительно интересных моментах, что такие сведения — ненужные и совершенно незначительные — сохранились, а не сохранилось ничего из того, что нужно до зарезу, что интересно...

Например, у меня нет сведений о том, когда заболела Маня Кузьмина-Караваева, нет никаких указаний на историю их взаимоотношений несомненно очень важную для биографии Николая Степановича...

АА, например, убеждена, что Николай Степанович за время путешествия 1910 года изучил многие не затронутые прежде стороны французской поэзии, в частности, Готье, о котором он начинает говорить и над которым работает с 1911 года, — это и сказалось на его стихах. Но нет никаких прямых указаний на это — именно на то, что во время путешествия Николай Степанович изучил Готье. А АА помнит, что, вернувшись из Африки, Николай Степанович поразил ее своими новыми познаниями во французской поэзии и литературе (Николай Степанович всегда читал в путешествиях). Покупал книги — и читал очень много.

О Зноско АА говорила, что он в своем роде замечательный человек, рассказывала о том, как он был на Японской войне и вернулся с Георгиевским крестом; о том, какой он шахматист, о его произведениях — он был писателем...

"Маленький, розовенький, курносенький... Николай Степанович любил его..." — задумчиво и вспоминая сказала АА.

О Потемкине говорила, что он был громадного роста, силач, борец, пьяница, — и когда напивался, дебоширил вроде покойного Есенина. Поэтому за ним всегда присматривали приятели и не давали ему пьянствовать.

В. А. Шеголева рассказывала, что Потемкин был влюблен в АА; АА никогда этого не знала, потому что Потемкин не высказывал этого (да и Щеголева вспоминает, что Потемкин, говоря о своей влюбленности в АА, добавлял, что она никогда об этом не узнает). АА помнит, что действительно Потемкин, бывало, подсаживался к ней в "Бродячей собаке" и говорил какие-то "многозначительные и непонятные" вещи. АА строго взглядывала на него, убивала его какой-нибудь фразой, и он отходил, чтоб уж во весь вечер больше не подходить к ней.

Раз как-то Потемкин провожал АА домой...

Ауслендер был очень молод — красив, тип такого "скрипача": с длинными ресницами, бледный и немного томный. Он — еврей.

Ауслендер не изменился и посейчас.

Зноско, Потемкин, Маковский — сейчас в Париже. Если б их спросить о Николае Степановиче, они бы рассказали охотно и просто — они не то что позднейшие — Г. Иванов, Оцуп ("...не Адамович — он все-таки другой человек!") — эти с ложью.

Стремление Николая Степановича к серьезной работе нашло почву в Цехе. Там были серьезные, ищущие знаний товарищи-поэты — Мандельштам, Нарбут которые все отдавали настоящей работе, самоусовершенствованию...

Городецкий сблизился с Николаем Степановичем осенью 1911 — перед Цехом незадолго. Весной 1911 с Городецким у Николая Степановича не было решительно ничего общего — и никаких отношений.

Интересно следить за датами собраний Цеха: с одной стороны — количество собраний в 1901, в 1902 и 1903 году (сначала — три раза, потом два раза в месяц, а потом и еще реже). С другой стороны — видно, что собрания у Городецкого перестали бывать: "Нимфа" — как ее звали — жена Городецкого, Анна Алексеевна, искала развлечений, веселья, и конечно, такие собрания с казавшимися ей скучными и неинтересными и некрасивыми людьми, как Николай Степанович, Мандельштам, например, — были ей не по душе... Жена Городецкого была красивой, но... о духовных интересах можно не говорить с особенной настойчивостью!

Часто бывает — я спрашиваю у АА какую-нибудь дату. Она из своего архива — из корзинки — достает развалившуюся, разлезшуюся тетрадь в коленкоровой обложке, тетрадь ее стихов, и начинает перелистывать: по датам стихов, по стихам определяет точное время того или иного события. Так сегодня искала дату приезда Николая Степановича из Африки в 1911 году. Перелистала страницы — стихотворения от 15, 16, 17, 18, 19 марта — и по ним видно, что Николай Степанович не приехал. Но АА помнит, что он приехал 25 марта, потому что были разговоры тогда, что он в отсутствии был ровно полгода — с 25 сентября 1910 по 25 марта 1911.

Кстати, еще о памяти АА. Мы говорили о Есенине. АА рассказала о том, как Есенин фотографировался в Царском Селе у памятника Пушкина. "Откуда Вы это знаете?" — спросил я. АА ответила, что со слов В. Рождественского, который рассказывал ей об этом при мне же — я вместе с ним тогда пришел к АА. А было это в начале 1925 года или в конце 1924, причем этот рассказ имел характер какого-то незначительного замечания — по поводу — в разговоре о другом. Я совершенно забыл об этом и с большим трудом вспоминал — и то, когда АА подробно восстановила весь разговор.

Еще о пессимизме Николая Степановича по приезде из Африки в 1911 году. Николай Степанович говорил, что "золотой двери" нет, что всюду одно и то же, — безнадежно говорил...

АА, упрекая меня за то, что я не записал о таком состоянии Николая Степановича по приезде из Африки, не записал хотя бы одним словом: "приехал разочарованный", — стала доказывать мне, какое значение имеют такие одинокие, конспективные слова, и привела в пример обрывочную запись Жуковского о смерти Пушкина — ту, которую он набросал для себя для памяти, только чтобы не забыть что-нибудь. А какое значение приобрела эта запись! АА сказала, что говорит не о письме Жуковского (к отцу?) — блестящем, с громадной силой и пафосом написанном, а о той скромной, трудно понятной, обрывочной и конспективной записи, которая так много дала исследователям-пушкинистам, — Щеголеву, например, для его исследования "Дуэль и смерть Пушкина".

У АА не остается времени для занятий Гумилевым, и она очень сожалеет об этом: все отнимает перевод монографии о Сезанне.

Я спросил: "Правда, что на первом заседании Цеха в 1911 году вы читали три стихотворения "В Царском Селе"?. И АА, которая, конечно, отлично помнит, что она читала — на каждом, а не только на первом заседании Цеха воскликнула с неподражаемо показанным отвращением: "Не помню... не хочу помнить... И мне противно!!". Рассмешила меня, я не мог удержаться, а потом с лукавым удивлением озадаченно спросила большими глазами исподлобья взглянув на меня: "Что?"...

1911.

20 ноября. На заседании Цеха у Лозинского АА читала "Любовь покоряет обманно"...

20 октября. На заседании Цеха у Городецкого АА читала "В Царском Селе" (три стихотворения), незадолго перед тем написанные.

Первый день Пасхи. Все ушли к заутрене. АА всю ночь просидела у постели Николая Степановича, у которого был жестокий приступ лихорадки.

1 мая. АА и Николай Степанович в ложе с Вячеславом Ивановым на "Забаве дев" М. Кузмина в Малом театре.

5 мая. АА и Николай Степанович на заседании О. Р. Х. С. в редакции "Аполлона". Верховский читал доклад о Дельвиге.

13 мая. АА и Николай Степанович на заседании О. Р. Х. С. в "Аполлоне". Городецкий читал доклад о Никитине.

12 апреля. АА и С. Толстая у Кузмина (на башне?).

13 июля. АА приехала в Слепнево (из Парижа).

15 октября. АА и Николай Степанович на заседании О. Р. Х. С. в редакции "Аполлона". Чудовский читал доклад о пушкинской "Русалке".

Август — сентябрь. В день убийства Столыпина АА приехала в Киев из Царского Села (на вокзале в Царском Селе ее провожал Николай Степанович).

1911. Москва. "Идет, роняя слезы" (записано по косвенным данным и, может быть, неверно).

31.01.1926

1912.

В июле АА приехала в Москву на несколько дней. Ее встретил Николай Степанович. Вместе были в редакции у Брюсова. АА познакомилась с ним. Это единственный случай, когда АА видела Брюсова.

(АА приехала в Москву из Подольской губернии.)

Из Москвы АА и Николай Степанович уехали в Слепнево и в августе из Слепнева приехали в Петербург. Две недели жили в меблированных комнатах "Белград", а затем переехали на Малую, 63, в Царское Село.

В октябре АА с Николаем Степановичем были у Н. С. Кругликова и АА познакомилась с ним. Это был ее первый выход после того, как родился Лева.

Апрель-май. Во Флоренции написано стихотворение "Здесь все то же, то же, что и прежде...".

Одной из причин поездки АА в Италию была ее беременность. А Николай Степанович поехал ее провожать и сопровождать.

В декабре АА с Николаем Степановичем была на выступлении футуристов (Бурлюк, Маяковский, Е. Гуро, Крученых).

В конце года АА была (с Николаем Степановичем) в Панаевском театре на "Древе Жизни"; была свидетельнице скандала в Панаевском театре.

2 декабря 1912. "Глубокоуважаемой Анне Андреевне Ахматовой на добрую память. В. Зубов. Петербург, 2 дек. 1912" — на книжке Gedichte 0.3 (Gedruckt in 100 mit der Hand numerierten Exemplaren. Dieses Exemplar tr gt die Nr 52).

АА присутствовала в "Бродячей собаке", когда писалась пьеска "Изгнание из Рая" (сама не участвовала).

1912. "Нива" № 44, стр. 873 — напечатано стихотворение "Приходи на меня посмотреть...".

16 января. Понедельник. АА была с А. И. Гумилевой в Большом зале консерватории (Итальянская опера) на "Гугенотах". Оттуда АА отправилась в "Бродячую собаку".

1.02.1926

Читала биографию Сезанна.

1910-1912.

У Потемкина есть экспромт на АА.

3.02.1926

Одно из заседаний Цеха, имевшее шуточный характер, было в "Бродячей собаке". Решили, что "самое веселое, что можно сделать, — это выбрать АА председателем" (обычно кроме синдиков — Гумилева и Городецкого — никогда никто не председательствовал). Это был единственный случай, когда АА председательствовала в Цехе. (Это, по-видимому, к зиме 1912-13 года.)

8 сентября 1913 АА приехала из Слепнева в Петербург (Царское Село).

У АА в Мраморном дворце был и обедал О. Мандельштам. Рассказывал о Крыме. Говорил о Надежде Яковлевне.

5.02.1926