Помоги проекту - поделись книгой:
Из воспоминаний адмирала Д. Н. Сенявина о начале его офицерской службы и об отношении к здоровью: «В начала 1780 года нас экзаменовали, я удостоен был из первых и лучших. 1-го мая произведен в мичмана и написан на корабль „Князь Владимир“. Чины явлены нам в Адмиралтейств-коллегии в присутствии всех членов вместе с тем дано нам каждому на экипировку жалованья вперед за полтрети т. е. 20 руб., да сукна на мундир с вычетом в год, да дядюшка Алексей Наумович подарил мне тогда же 25 руб. Итак, я при помощи мундира и 45 руб. оделся очень исправно. У меня были шелковые чулки (это был парад наш), пряжки башмачные серебряные превеликие, темляк и эполеты золотые, шляпа с широким золотым галуном. Как теперь помню, шляпа стоила мне 7 руб., у меня осталось еще достаточно денег на прожиток. Время тогда было благодатное, во всем изобилие и дешевизна чрезвычайная и, конечно, теперь невероятная. Правда, лакомых вещей было мало, но зато были мы сыты, румяны и хорошо одеты, одним словом, ни в чем не нуждались, и я могу сказать, будучи мичманом и далее капитаном, получая жалованья в год в первом чине 120 руб., а капитаном 450 руб., я жил, право, богаче как теперь в генеральском чине. В наше время мы, молодые, скоро и хорошо росли, но не скоро старились, до 20 лет называли нас „ребенок“, „молокосос“ и проч. Старики наши как будто бы нарочно заботились более о здоровье нашем, чем изнурять оное излишними науками, а паче, ни к чему после не пригодными. Я был тогда на 18-м году и резв до беспамятства».
Летом 1831 года в Кронштадте также вспыхнула эпидемия холеры. Смертность была очень большая. Матросы и обыватели, считая, что погибают от отравленной воды, расправлялись со всеми подозрительными личностями.
Всюду шествовали похоронные процессии. Черные плащи сборщиков трупов (из арестантов) в круглых широких шляпах и факелами в руках приводили людей в ужас. К осени холера утихла, а к зиме исчезла совсем, оставив после себя много сирот. Император Николай Первый, подавая пример подданным, первый выделил 5 тысяч рублей на сиротский дом для девочек. Еще 20 тысяч рублей собрали офицеры и матросы по подписке.
Из воспоминаний художника-мариниста А. П. Боголюбова, служившего лейтенантом, об эпидемии холеры в Кронштадте: «Наступила холера 1846–1847 годов. Скучная была жизнь в этой нездоровой крепости, народ мёр сильно, адмирал Дурасов храбро ходил по экипажам и больницам, водил меня за собою. Раз я ехал с ним на катере в Раниенбаум, на пути гребец почувствовал себя дурно. Приехав в Ковш, адмирал вышел и тотчас же велел мне отвезти больного обратно в госпиталь. По пути больного терли щетками, но с ним была сильная сухая холера, и когда его понесли на носилках ребята, он скончался. Впечатление было неприятное, но что делать, от судьбы не убежишь… Я уже в это время был второй год в лейтенантском чине, и мне дали орден Св. Анны 3-й степени, что немало меня установило в среде товарищей. Но осенью добрый мой адмирал А. А. Дурасов вдруг захворал холерою и на вторые сутки скончался. В нем и его семье я потерял истинно добрых и почтенных людей, ибо адмиральше очень многим обязан по части светского воспитания, которому она меня выучила, часто подсмеиваясь остроумно над моими резкостями слова и действий. Они переехали в Петербург, а я серьезно захворал, что и пригвоздило меня в Кронштадте».
В это же время произошел и холерный бунт в Севастополе. Там врачи, стараясь предупредить кронштадтский кошмар, переусердствовали в профилактических мероприятиях: людей заставляли обливаться холодной водой, город изолировали от остальной России, что сразу вызвало большой рост цен на продукты. Бунт начался в матросских слободках центральной части города и Корабельной стороны. Часть врачей при этом была убита. После подавления бунта несколько матросских слободок было снесено, и многие матросские семьи выселены из Севастополя.
Ведущая роль в лечении моряков в портах принадлежала госпиталям. Еще в 1723 году Петр велел учредить в Кронштадте госпиталь, который и построили в 1730 году – три деревянных на каменном основании флигеля. Однако очень скоро оказалось, что этого явно недостаточно. Во время частых эпидемий госпиталь был переполнен и условия содержания больных были невыносимыми. В то время так и говорили:
Именно поэтому в 1740 году был построен дополнительный госпиталь в Ораниенбауме и часть больных отправляли туда. Оба госпиталя вмещали 400 человек. Там имелась аптека, церковь, кухня, конторы и квартиры врачей.
К примеру, Архангелогородский морской госпиталь 30-х годов XVIII века был рассчитан на 100 коек, для его оснащения было закуплено по 12 чаш оловянных больших и малых, 50 деревянных тарелок, 100 больших войлоков и 60 подушек оленей шерсти. В каждой госпитальной палате стояло по 9 кроватей, отдельная палата для больных «селивацией» (сифилисом) на 12 человек. Кроме того, были предусмотрены помещения для «анатомии» (прозекторская), лекаря, подлекаря, комиссара и священника, здания для погребов, сарая, бани (в том числе отдельная для больных сифилисом). Лекарства для госпиталя бесплатно отпускались морской аптекой, для отставных морских чинов – за плату.
При каждом морском госпитале обязательно была аптека. При каждой аптеке была лаборатория, для надзора за которой выделялся караул из гарнизона. Караул был не лишним, так как в лаборатории могли изготовить не только лекарство, но и яд. Помимо лаборатории рядом с каждой флотской аптекой в обязательном порядке садили огород для целебных растений.
В обязательном порядке при каждом госпитале была и церковь, где можно было поставить свечку за здравие, помолиться целителю Пантелеймону, ну а если не поможет, то и отпеть. А вот типичный штат морского госпиталя середины XVIII века: штаб-лекарь, комиссар, аптекарь, писарь, 2 подлекаря, 4 лекарских ученика, 2 надзирателя, 1 пивовар, 6 поваров и хлебников, 24 работника и 30 инвалидов на пропитании. Помимо всего прочего морские госпиталя были и основной базой для подготовки флотских фельдшеров. В госпиталь они поступали как школьники для обучения медико-хирургической науке. Набирали их из солдатских, матросских и унтер-офицерских детей. Как правило, ежегодно набиралось от 4 до 10 человек в возрасте 12–13 лет, которые учились от 3 до 5 лет, после чего производились в фельдшеры и распределялись на корабли и флотские части.
В 1761 году Кронштадтский госпиталь полностью сгорел, но всех больных спасли и перевели на полковой двор. Решили строить новый госпиталь, но в 1764 году в Кронштадте произошел новый пожар, и стало уже не до нового госпиталя. Теперь больных матросов временно расположили во дворце в Средней гавани, а кроме того, наскоро выстроили несколько временных бараков. Во дворце больными матросам было плохо. Здание долго без ремонта, текла крыша, палаты тесные и все соединены от чего трудно изолировать заразных больных. В 1783 году дворец… сгорел. Поэтому почти тысячу больных разместили где попало. Разумеется, о качественном лечении говорить уже не приходилось.
Строительством нового госпиталя руководил адмирал Самуил Грейг, но и новый, выстроенный им, госпиталь был сырым и вмещал менее половины имеющихся больных. С 1788 часть больных стали снова отправлять в Ораниенбаум.
Николай Первый в 1832 году также велел строить в Кронштадте новый большой госпиталь, который и был построен в 1840 году. Он вмещал 1500 больных и 300 запасных мест. Оснащен был по последнему слову техники того времени, и морское ведомство рекомендовала его как образец для всех портов.
Главными переносчиками заразных болезней были вездесущие крысы. Едва со стапелей на воду начали сходить первые суда российского флота, как на них тут же объявились вездесущие крысы – главный источник бесконечных эпидемий, уносящих тысячи и тысячи моряцких душ. Главным местом обитания крыс являлся корабельный трюм. Там они жили и размножались, оттуда совершали свои дерзкие набеги на верхние палубы.
В трюме крысам было вольготно, ведь именно там хранилось продовольствие, была вода и главное – там было мало людей. Отныне российские мореплаватели должны были терпеть лишения не только от штормов и бурь, но и от маленьких проворных хищников. Крысы уничтожали продукты, портили снасти и такелаж, но главное – разносили заразу. Кто теперь подсчитает, сколько команд вымерло прямо в море, так и не увидев долгожданной земли? Кто подсчитает, сколько моряков, пораженных крысиными эпидемиями, с ядром на ногах было выброшено за борт? Счет идет на сотни и сотни тысяч… Официальные отчеты российской адмиралтейств-коллегии извещали, что в иные морские кампании ХVIII века на кораблях Балтийского флота вымирало от крысиных эпидемий до половины экипажей…
Особенно сильно доставалось от крыс в дальних плаваниях. Вот как описывает ситуацию на одном из парусных судов в дальнем плавании один из его участников: «Мы питались сухарями, но то были уже не сухари, а сухарная пыль, смешанная с червями. Крысы и черви сожрали самые лучшие сухари. Они сильно воняли крысиной мочой…»
Во времена парусного флота моряки были не слишком разборчивы в еде. Рассуждали они здраво: коли эти серые твари уничтожили все продукты, то пусть тогда сами станут пищей. Потребление крыс было делом нередким. Приевшаяся за долгие месяцы плаваний солонина, помноженная на полное отсутствие брезгливости, привела к тому, что вплоть до начала ХIХ века на многих европейских флотах крысы считались неплохим деликатесом не только на матросском столе. Документально известно, что большим любителем нежного крысиного мяса был знаменитый адмирал лорд Нельсон, который, будучи еще вечно полуголодным мичманом, любил жарить пойманных разбойников на железном противне. Уже в бытность Нельсона адмиралом в один из его дней рождения друзья его флотской юности преподнесли прославленному флотоводцу необычный сюрприз – жареную крысу. Восторгу адмирала не было предела! К чести российских мореходов, они не употребляли в пищу серых тварей никогда, как бы трудно им ни приходилось…
Но поедаемые людьми крысы платили людям той же монетой. Серые хищники никогда не брезговали человечиной. Оголодав, они смело атаковали зазевавшихся, особенно больных и истощенных, объедая им в первую очередь носы, пальцы и уши. Битва за океан жалости к слабым не знала никогда!
Всем известна старинная морская примета: «Если крысы бегут с корабля – жди беды!». В чем же здесь дело? Может, эти хищники наделены каким-то сверхъестественным чутьем? Разумеется, никакое особое чутье здесь ни причем. Все объясняется гораздо проще. Живя глубоко в трюме, крысы обычно первыми замечают опасность – ведь течи всегда начинаются именно там. Спасаясь от прибывающей воды, они устремляются все выше и выше, пока не оказываются на палубе среди людей. Обезумев от перенесенных испытаний, они мечутся возле своих заклятых врагов, которые тут же начинали их убивать. Не видя иного выхода, крысы бросались в воду. Самоубийством здесь, однако, и не пахло. Крысы просто спасались вплавь. Многочисленные опыты давно показали, что взрослая крыса способна держаться на воде до десяти часов и проплывать расстояние в пять-шесть километров в открытом море! Поэтому если кораблекрушение происходило не слишком далеко от берега, крысы имели куда больше шансов спастись, чем люди.
Сильно страдали от крыс и сами корабли. Вот строки из письма командующего российской эскадрой в Средиземном море адмирала Григория Андреевича Спиридова, одержавшего в 1770 году блестящую победу над турками при Чесме: «На корме ниже задних портов крысы прогрызли более десяти дыр, где кучами собирались пить и греться, воду из дыр доставали, отчего на корабли течь большая и гады все жрали. Были крысы, что лазили на марс, бушприт и жрали паруса, в крюйт-камере патроны и картузы объедали, выпускали из бочек воду, о провизии я уже не говорю…»
Победить турок адмиралу оказалось куда легче, чем ненасытных маленьких хищников! Издавна на русском флоте существовала неписаная традиция – за пойманную крысу давали чарку водки. Предания рассказывают о настоящих мастерах этого дела, которые, в конце концов, спивались от обилия чарок…
В журнале «Морской сборник» № 10 за 1851 год была, к примеру, опубликована заметка «Окуривание судов ртутью», в которой говорится следующее. «Когда разведутся на судне крысы и другие гады во множестве, то прибегают к окуриванию трюма, раскладывая в нем легкий огонь, преимущественно из свежих дубовых щепок, или просто раскаливая угли; потом закрывают люки и оставляют так на сутки. Не всегда, однако, способ этот оказывался действительным, ибо довольно было остаться живыми нескольким гадам, чтобы опять они расплодились. В Nautical Magazine, за август нынешнего года, приведен следующий пример окуривания одного английского судна ртутью: около 2,5 фунтов ртути вылили в чугунный горшок, подвесили его к бимсу над балластом. В горшок положили зажженный факел; люк тотчас закрыли и замазали глиной, чтобы испарения не могли выйти наружу. Полчаса времени было достаточно для того, чтобы убийственные испарения ртути произвели потребное действие. Когда сняли люки, в корабле не осталось ни одного живого гада или насекомого, которыми, можно сказать, корабль кишел до закрытия люков. Средство слишком сильное и едва ли для здоровья экипажа безвредное».
К началу XIX века ситуация со смертностью на судах русского флота начала меняться в лучшую сторону. Уже во время подготовки к первой отечественной кругосветной экспедиции ее руководителями Крузенштерном и Лисянским были предприняты все возможные меры для обеспечения здоровья офицеров и матросов. Для примера приведем один из параграфов приказа о мерах по предупреждению заболеваний: «Когда случится дождь во время ночи, и вахта была по должности оставлена вся наверху, то всем господам вахтенным офицерам бдительно смотреть, чтобы никто не ложился в койку в мокром своем платье, ибо ничто не может быть вреднее здоровью. Фланелевые рубашки даются команде больше для того, чтобы надевать их, сменившись в дождь с вахты, то и не позволить им ни под каким видом ложиться спать, не взяв сей осторожности, поелику от беспрестанного и бдительного только присмотра всех офицеров за одеждою, благовременною переменою оной и чистотою команды зависит людей здоровье, следовательно, и благополучный успех нашего вояжа… Я, со своей стороны, за первый и важнейший долг почту быть неусыпным в стараниях моих, касающихся до сохранения здоровья команды. Не сомневаюсь, будут следовать и все офицеры сему примеру».
В Центральном военно-морском музее в Санкт-Петербурге хранится подлинник «Журнала» приказов командира корабля «Нева», отражающий все стороны жизни корабля и заботу Лисянского о здоровье матросов. Один из пунктов приказа по кораблю гласит: «Движение для команды столько же нужно, как и покой, и для того господам вахтенным и стараться занять людей подвахтенных во время дня таким образом, чтоб ни одному не оставалось времени для сна, а ночью их не тревожить без самоважнейших обстоятельств». Из этого же документа видно, что на «Неве» матросы, как и офицеры, стояли на три вахты, тогда как на других кораблях матросы стояли на две вахты, что приводило к истощению организма и к заболеваниям. Провизия была заготовлена в большом количестве и самая лучшая. Белые сухари не испортились в течение двух лет, а петербургская и гамбургская солонина выдержала все путешествие.
Из противоцинготных средств в первое кругосветное плавание закупили большое количество сахару, чаю, клюквенного соку, кислой капусты, сушеных дрожжей, горчицы, лука, солодового и елового экстракта и лучших лекарств того времени. Вся команда была снабжена хорошей одеждой. Кроме закупленных Лисянским противоцинготных средств, в ходе самого плавания, во время стоянок, производились сборы диких растений: дикого лука, сараны, макарши, черемши, разных ягод, хвои можжевеловой, сосновой, еловой.
На стоянках возобновлялись также запасы свежего мяса, овощей, фруктов, вина. Пищевой рацион устанавливался в зависимости от климата и здоровья команды. В сырых климатах производилась топка печей, частое вентилирование, окуривание помещений и другие санитарно-профилактические меры, способствующие укреплению здоровья матросов. Командиры кораблей проявляли большую заботу об отдыхе экипажа, особенно после многодневных штормов, с которыми им не раз приходилось бороться. Работа во время стоянок была организована так, что ежедневно часть команды сходила на берег.
Надо отметить, что первое русское кругосветное плавание снаряжалось с большой тщательностью и долго служило примером для кораблей, отправлявшихся в дальние вояжи. Известный русский гидрограф Н. А. Ивашинцев писал в 1849 году: «…И теперь еще, когда уже многое по части мореплаванья и морской гигиены усовершенствовано, путешествие капитанов Крузенштерна и Лисянского может служить примером во всех отношениях».
В 1801 году в мире был наконец-то разрешен вопрос консервирования продуктов. Это было настоящей продовольственной революцией. Особенно значимым стало это изобретение для моряков. Впервые консервы были использованы русскими моряками в кругосветном плавании Отто Коцебу на шлюпе «Рюрик» в 1815–1818 годах. Тогда же Коцебу впервые взял в плавание прибор для получения искусственного льда и прибор по возгонке морской воды, незадолго перед тем изобретенные. С помощью льда стало возможно более длительное время хранить свежее мясо, а с помощью возгонки воды – всегда иметь на судне запас пусть не слишком вкусной, но все же достаточно свежей пресной воды. Это была еще одна победа в деле поддержания здоровья мореплавателей.
К 20-м годам XIX века былые эпидемии и массовая смертность на парусных судах ушли в небытие. Разумеется, болезни и смерти все равно происходили, но уже не в таком количестве, как в XVIII веке.
Глава четвертая
Всякий кок свое варево хвалит
Есть такая старая и хорошо известная поговорка: «Море любит сильных, а сильные любят хорошо поесть»! Здесь все правильно: хилому и тщедушному в море делать нечего, особенно это было актуально для парусного флота, где приходилось очень много тяжело работать физически. Данную аксиому флотские начальники понимали всегда, а потому исторически на флоте кормили всегда гораздо лучше, чем в армии (по крайней мере, так было положено по уставу).
Тот, кто думает, что основу флотского меню составляли знаменитый флотский борщ, макароны по-флотски и компот, жестоко ошибаются. Ничего этого не было и в помине. Данные блюда – атрибуты совсем иного времени иного флота – парового и броненосного. На парусных кораблях основу питания составляла солонина и различные каши.
В отличие от других флотов мира, на русском всегда налегали на хлеб. Когда на судах имелся свежий ржаной хлеб – это было настоящим праздником не только для матросов, но и для офицеров. На втором месте по признанию после ржаного хлеба у матросов шла кислая капуста. Ее всегда заготавливали во множестве. В плавании она хранилась в больших бочках, пронзительно воняла, но при этом помогала от цинги-скорбута. Любили матросы погрызть и репку. Из каш более всего обожали гречневую, когда же ее сдабривали топленым маслом и салом, то лучшего кушанья и желать было нельзя! Из жидких блюд наибольшей популярностью пользовались щи (из все той же кислой капусты), если же они были еще жирными и наваристыми – это считалось лакомством. Разумеется, свежее мясо всегда всеми было тоже любимо, но питаться им доводилось нечасто. Гораздо чаще приходилось довольствоваться осточертевшей всем солониной. Чтобы хоть как-то избавиться от соли и сделать ее несколько мягче, солонину перед употреблением вываривали в кипятке. На берегу матросам все же стремились давать свежее мясо, когда же его не было, старались разнообразить стол зеленью или ягодами. Для выращивания последних в Кронштадте заводили многочисленные огороды. Любили моряки и сушеную да соленую рыбку, тем более что она помогала переносить качку. При этом в Архангельске наибольшей популярностью пользовалась сушеная треска, в Кронштадте колюшка, а в Севастополе черноморская султанка, то в Свеаборге – соленая салака и сельдь.
Как правило, парусное судно брало продовольствие максимум на полгода. Большее время его просто нельзя было хранить. Дольше всего из продуктов хранилась солонина, но и она со временем становилась столь жесткой, что прожевать ее было просто невозможно. Даже по внешнему виду и твердости солонина напоминала дерево. Чтобы ее размягчить, куски рубленной солонины бросали в чан с водой, затем туда же залезал выделенный матрос, который ногами мял соленое мясо, чтобы хоть как-то его размягчить.
Употреблять сухари тройной закалки могли только люди с молодыми и крепкими зубами. Обилие червей в сухарях порой было таково, что старослужащие матросы зачастую советовали молодым матросам есть галеты в темноте, чтобы не видеть, как они выглядят. Ко всему прочему галеты мало уступали кирпичу по прочности, поэтому моряки имели обыкновение бить ими по столу перед употреблением для того, чтобы сухарный монолит растрескался. К тому же при этой операции вылетала и часть червей.
Ввиду того, что хранение свежей провизии представляло неразрешимую проблему, устав предписывал командирам кораблей закупать свежее мясо и зелень, где это возможно. А в необжитых местах рекомендовалось посылать людей на берег для сбора съедобных растений, а также для охоты и рыбной ловли.
Вот как выглядит ассортимент продуктов и их количество на одного матроса в месяц (месяц считался в 28 суток) согласно Морскому уставу Петра Первого. Продукты и их количество на месяц, выдаваемые на одного моряка рядового состава. Для удобства русские меры веса и объема XVIII века переведены в более привычную читателю десятичную систему измерения веса и объема.
Так, мяса (говядины) полагалось – 2 кг 500 г, свинины – 2 кг 500 г, рыбы – 1 кг 640 г, сухарей – 18 кг 450 г, гороха – 4 кг 100 г, крупы гречневой – 2 кг 500 г, крупы овсяной – 4 кг 100 г, масла сливочного – 2 кг 460 г, пива – 86,1 литров (это значит, что в день каждый матрос выпивал по современным меркам 5–6 бутылок пива!). Водки полагалось на месяц 1,968 литра, уксуса – 0,77 литра и, наконец, соли – 0,614 кг. Привычных ныне овощей, фруктов, макарон и специй в морском рационе предусмотрено не было. Некоторые продукты для морских команд доставлялись из губерний «натурой», другие заготовлялись на адмиралтейских заводах или поставлялись подрядчиками.
В целом средняя калорийность дневного рациона российского матроса эпохи парусного флота составляла около 3900–4300 килокалорий, без учета калорийности пива. Это вполне соответствует и сегодняшним нормам питания мужчины в возрасте 20–40 лет, занятого физическим трудом.
Отсутствие в рационе овощей и фруктов, хотя бы таких, как чеснок, лук, капуста и репа, имеет свое объяснение. Во-первых, в тогдашних корабельных условиях почти невозможно было обеспечить длительную сохранность не только овощей, но даже свежего хлеба. Овощи быстро сгнивали, а хлеб плесневел. Мясо при этом можно сбыло хранить в виде копченостей, солонины или же живым скотом. Во-вторых, употребление в пищу овощей и фруктов всегда чревато заболеванием дизентерией или холерой. В XVIII веке первой половине XIX века уже прекрасно знали о прямой связи между овощами и желудочными болезными, однако ничего не знали о влиянии чистоты на заболеваемость. В-третьих, в XVIII веке и первой половине XIX века еще не установили связь между цингой и отсутствием витаминов. Тогда полагали, что цинга является последствием морской качки, скученности и плохой воды, то есть она есть почти неизбежное зло. Именно поэтому морякам выдавалось столь большое количество пива, чтобы меньше пили затхлой воды. С этими же профилактическими целями в рационе моряков присутствовал уксус, несколько капель которого на ведро жидкости, как известно, убивает холерный вибрион.
Установленная продуктовая норма считалась «порцией» и полагалась одному рядовому матросу. При этом на моряков, занимавших более высокие должности, полагалось и больше продуктов. Так, полторы порции выдавалось подлекарям, первому трубачу, тимерманам, первому профосу, сержантам, шхиманматам, шхиманам, подконстапелям, боцманматам, боцманам, подштурманам, штурманам, подшхиперам и шхиперам третьего ранга.
Вышестоящим чинам продукты натурой или в виде готовой пищи уже не выдавались. Вместо этого им выдавались деньги на продукты. Капитан-командору – на 6 порций, капитану – на 4 порции, капитан-лейтенанту, лейтенанту, секретарю, ундер-лейтенанту, комиссару, лекарю, мичману, попу, шхиперам первого и второго ранга, констапелю первого ранга – на 2 порции. Понятно, что тот же капитан-командор не мог физически в месяц съесть 30 килограммов мяса, сгрызть сто десять килограммов сухарей и выпить двадцать четыре бутылки водки, которые запить пятьюстами шестнадцатью литрами пива (что составляет более тысячи современных пивных «банок»!). Именно поэтому и выдавались деньги, на которые корабельные офицеры могли покупать для себя уже более дорогие продукты, в соответствии со своими гастрономическими запросами.
Ну а какой был порядок и организация приготовления пищи? На линейном корабле русского флота имелись две поварни (термин «камбуз» придет на флот гораздо позднее) – капитанская и общая. В общей поварне пищу готовили в общем котле всем, кто получает продукты в виде готовой пищи. На руки пища выдавалась в котелки («бачки») из расчета по семь человек (артель) на котелок. В капитанской поварне пищу готовили слуги офицеров. При этом было установлено, что капитану пища варится в отдельном котле, лейтенанты и лекари должны объединяться по двое на котел, а мичманы по четверо на котел, гардемарины, соответственно, по шестеро. Священнику, если он был монашеского чина, как и капитану, был положен отдельный котел. Если же священник был «обычного чина», то питался наравне с офицерами.
Приготовлением пищи в общем котле, раздачей пищи занимались повара, которых было три на линейных кораблях первого ранга, два на фрегатах, корветах и бригах и один на более мелких судах. За состояние продовольственной тары отвечал бочкарь – купор. Лекарь и его помощники отвечали за качество пищи. При этом в обеих поварнях запрещалось готовить пищу в неурочное время, прежде всего из-за боязни пожара. Запрещалось класть в общий котел продукты не из корабельных припасов, за исключением свежего мяса или рыбы. Это делалось для предотвращения возможных заболеваний от некачественных и испорченных продуктов. Любопытно было и то, что категорически запрещалось остатки пищи или испорченную пищу общего котла отдавать офицерской скотине, хотя бы и за плату. Эти остатки выбрасывались в море или же скармливались корабельной скотине. Последнее запрещение исключало возможность воровства матросских продуктов для скармливания личным свиньям, курам и т. п. Статьями Морского устава особо предписывалось офицерам и фискалам следить за доведением до рядовых всего положенного им питания. Наказания за хищение продуктов суровы вплоть до «лишения живота». Но, разумеется, продукты все равно воровали.
Горячая пища на кораблях русского парусного флота выдавалась два раза в день – утром и вечером. По дням недели предписывалось готовить определенное меню. Так, в понедельник утром полагалась каша гречневая, а вечером горох вареный, во вторник – утром и вечером мясо с кашей овсяной, в среду – утром каша гречневая, а вечером горох вареный, в четверг – утром и вечером мясо с кашей овсяной, в пятницу – утром и вечером рыба с кашей овсяной, в субботу и воскресенье – утром и вечером мясо с кашей овсяной.
За обеспечение корабля продовольствием, его сохранность, приготовление пищи, полноту выдачи в поварню и из поварни морякам отвечал корабельный комиссар, который получал его из флотских магазинов (складов), закупал в портах. Хранением и выдачей продуктов в поварню занимался один из баталеров. В горячее время помимо всего прочего выдавался еще и сбитень (своеобразный коктейль из воды, водки, меда и пряностей). Иногда сбитень заменяли, так называемым шотландский кофе – горячий сухарный отвар с сахаром.
Из отчета о командировке гардемаринов: «По прибытии 20 гардемаринов 31-го марта 1716 года в Ревель, на учебу в Европу им выдано на дорогу парусинное платье и назначено на человека следующее месячное довольствие: денег по 2 рубля 40 копеек, сухарей по 2 пуда 10 фунтов, гороху 15 фунтов, круп 15 фунтов, соли 2 1/2 фунта, муки ржаной на квас по 1 четверти, вина по 25 чарок, уксусу по 1 1/2 кружки, рыбы вялой по 5 фунтов, ветчины по 19 фунтов».
Времена императрицы Елизаветы Петровны были особенного голодными для флота. Тогда продовольствие на суда практически не поставлялось. Чтобы хоть как-то выжить, как мы уже писали выше, матросы на берегу разводили огороды, с которых питались сами да еще подкармливали бедных офицеров-однодворцев с их семьями.
Реформы екатерининской эпохи навели относительный порядок в обеспечении продовольствием офицеров и матросов, улучшив рацион и исключив всякую самодеятельность в питании. Выдача продуктов на руки была отменена, и вводилось единое время приема пищи: завтрак 7:00-7:30, обед 12:00–12:30, ужин 19:00–19:30. С 11 до 12 часов продолжался так называемый адмиральский час – предобеденный перерыв (для подготовки к приему пищи и распития казенной чарки вина).
Матросу русского флота в конце XVIII века полагалось получать в месяц: мяса говяжьего (свежего или солонины) 5,5 кг, сухарей – 18 кг, гороху – 4 кг, гречневой крупы – 2,5 кг, овса – 4 кг, масла – 2,5 кг, соли – чуть более 0,5 кг, уксуса – полкружки, водки – двадцать восемь чарок (около 3,5 л).
Прием пищи осуществлялся два раза в день. И на берегу, и в море матросы питались артелями по семь человек у котла. Делалось это для удобства расчета, так как сколько полагалось еды семи матросам в один день – ровно столько же полагалось и одному человеку в неделю. Пищу варили в одном большом котле «по единому, а не по прихотям, в чем смотреть комиссару, под лишением чина», при этом поварам (кокам) категорически запрещалось что-либо принимать для приготовления пищи у команды, кроме свежего мяса и рыбы, да и то только в указанные дни.
При приготовлении горячей пищи в море была одна существенная трудность. Дело в том, что печи на судах российского флота традиционно складывали из кирпичей. Очень часто во время штормов кирпичные печи попросту разваливались, и команда на несколько дней оставалась без горячей пищи. Затем печь выкладывали заново, но с первым же штормом все повторялось. Проблему печей решили только к 70-м годам XVIII века, когда, наконец-то, начали устанавливать железные печи.
Матросская норма считалась одной порцией. От нее велся счет порциям всех должностных лиц команды, которые получали свои порции деньгами. Они так и назывались – «порционные деньги». Эта практика просуществовала до самой революции, да и сегодня частично сохранилась в ВМФ как пресловутый нынешний офицерский продпаек, выдаваемый деньгами.
Разумеется, определенная норма довольствия на практике соблюдалась далеко не всегда. Как и сегодня, часто практиковались замены одного продукта на другой, причем не всегда равноценный. В море капитаны судов имели право в случае нужды сокращать, по своему усмотрению, норму питания. Кроме этого часто матросы недоедали и по более прозаичной причине – из-за воровства, которое во все времена было настоящим бичом российского флота.
Из книги И. Гончарова «Фрегат „Паллада“: „Идучи Балтийским морем, мы обедали почти роскошно. Припасы были свежие, повар отличный. Но лишь только задул противный ветер, стали опасаться, что он задержит нас долго в море, и решили беречь свежие припасы… Вследствие этого на столе чаще стала появляться солонина; состарившиеся от морских треволнений куры и утки и поросята, выросшие до степени свиней, поступили в число тонких блюд. Даже пресную воду стали выдавать по порциям: сначала по две, потом по одной кружке в день на человека, только для питья“.»
В свободное от службы время матросы с удовольствием занимались рыбной ловлей. Часть рыбы употребляли в пищу, другую продавали, деньги, как правило, пропивали. Подрабатывали матросы и огородничеством. В Севастополе и Николаеве разводили сады. В Кронштадте матросов часто нанимали офицеры, имевшие в загородной части острова дачи. Большая часть овощей привозилась на Санкт-Петербургский рынок зеленщиками. Бывало, что лодки, следовавшие в Кронштадт с закупленными продуктами, переворачивались в пути от шторма или от перегрузки, гибли люди и все закупленное.
Иногда матросский стол бывал разнообразен грибами и ягодами, которые собирали во время летних практических плаваний в Финском заливе на островах. Перед уходом судов в морскую кампанию на каждое судно принимали бочки с солеными огурцами и квашеной капустой. Матросы, вчерашние крестьяне, их очень любили, к тому же огурцы и особенно капуста помогали от цинги-скорбута.
Однако хрустящую капустку и бочковые огурчики давали не всегда. Из журнала заседания адмиралтейств-коллегии за 1741 год: «Слушав от комиссариата экстракт учиненной по премимории из медицинской канцелярии, в которой объявляет, таким образом, та канцелярия рассуждает, вперед для предосторожностей матросов и солдат против цинготной и других болезней, осиновую кору с сосновыми и еловыми шишками настаивать с пивом или с ячными квасами, а не с вином, и к оному пиву или квасу весенним временем несколько дней пред употреблением класть еще хрену, сколько употреблено будет, а именно по одному фунту на 6 ведер и раздавать оное пиво и квас…» Разумеется, матросы были не особенно довольны осиновой корой с еловыми шишками, которыми, по их мнению, начальники только портили пиво.
На перегонах новостроенных судов из Архангельска в Кронштадт трюмы обычно загружали знаменитой поморской сушеной треской, которая пользовалась необычайной популярностью на отечественном флоте во все времена. И сегодня все мы любим за хорошим дружеским разговором выпить пивка под сочную тараньку. Учитывая, что матросы тогда пили пиво почти как воду (по два с половиной литра в день), вяленая треска шла у них за милую душу и была не только любимейшим лакомством, но и неофициальной внутренней валютой, на которую можно было выменять, что душе угодно.
Во время средиземноморских кампаний стол офицеров и матросов был разнообразен местными экзотическими фруктами, или, как тогда говорили матросы, померанцами. Известен случай, когда во время Первой Средиземноморской экспедиции адмирала Спиридова в 1769 году матросы, получив для употребления «померанцы», с удовольствием съедали кожуру, выбрасывая за борт сердцевину.
Разумеется, во всех российских портах и в особенности в Кронштадте всегда весьма популярна была свежая рыба. И офицерские семьи, и матросские с удовольствием добавляли ее в свой не слишком разнообразный рацион. Старались обеспечить себя рыбой и командиры кораблей, так как это позволяло экономить казенные продукты. Свежая рыба была намного приятней, чем надоевшая солонина. Рыбу ловили летом с берега и со специально выделяемых для рыбалки корабельных шлюпок, а зимой со льда маленькую, но все же съедобную колюшку. При этом особо всегда ждали весну. Именно весной, особо хорошо шла любимая всеми пахнущая свежим огурцом корюшка, которую ловили в огромных количествах. Об этом даже имелся немудреный стишок:
По-своему были рады корюшке и снабженцы. Изобилие дармовой рыбы позволяло им наживаться на списываемых мимо кораблей продуктах. Впрочем, свежей рыбке радовались в Кронштадте вообще все.
Любопытно, что когда в начале XIX века в матросский рацион ввели питье лимонного сока от цинги, то матросы этому активно противились. Лимон считался у них последним делом и многие предпочитали выплевывать последние зубы, чем пить этакую кислятину. Решена данная проблема была радикально: кто выпивал чарку лимонного сока или съедал лимон, тому давали и положенную чарку вина. После данного распоряжения более никаких недоразумений относительно употребления лимонов на русских судах никогда уже не возникало.
В течение всего XVIII века на российском флоте неоднократно пытались внедрить в употребление в море весьма любимого русским народом сбитня. Варили флотский сбитень в портовых поварнях из солода и квасов с добавлением перца и имбиря для крепости, а затем разводили кипяченой водой. Однако столь любимый на берегу, в море сбитень не пользовался популярностью. Матросы его не очень любили, предпочитая вино и пиво.
Из донесения совета докторов адмиралтейств-коллегии о проведенном исследовании полезности сбитня для матросов: «Доктор с лекарями в медицинской канцелярии представляли, что от того сбитня более причины служителям приключиться не может, разве запор и тягость в животе. Когда воды много пить будут, токмо оный сбитень приводится в дачу с водою и потому к приключению болезней, как-то через прошедшую кампанию явно учинилось, то впредь опасности не усматривается». Несмотря на эти увещевания, матросы все равно сбитень не пили. После этого пытались для улучшения вкуса добавлять мед и вино. Но сбитень все равно на флоте так и не прижился…
Из воспоминаний адмирала В. С. Завойко о питании в кругосветном плавании в 1834–1836 годах на транспорте «Америка»: «У нас был запас свиней, почему команда три раза в неделю ела свежее мясо; также мы посолили там (в Рио-де-Жанейро –
Порой, уходя в море, моряки брали с собой живых быков, свиней и кур. Это позволяло обеспечить на некоторое время команду свежей пищей, но очень загрязняло суда, и вносило сумятицу в корабельную жизнь. Из воспоминаний А. Де-Ливрона, совершившего в начале 60-х годов XIX века кругосветное плавание на корвете «Калевала»: «Во время тропического плавания команде были розданы азбуки и книги для чтения, а офицеры и гардемарины должны были учить людей грамоте и читать им рассказы и повести. Последнее было одним из любимых наших занятий, тем более что мы всегда были окружены очень внимательною аудиторией. Многие матросы с восторгом слушали чтение и, глядя в лицо чтеца, казалось, хотели схватывать слова в момент их схода с языка. Им читали Гоголя, Некрасова, декламировали „Братьев-разбойников“ Пушкина и пр. Особенно им нравились русские сказки. Матросы также в свою очередь рассказывали на баки свои сказки. В круг обыкновенно собиралась кучка слушателей, к которым примащивались иногда наши гардемарины и кадеты.
Что касается свежего мяса, то на переход океанами из Бреста было взято для команды шесть живых быков, десятка два баранов и несколько свиней с поросятами, а через месяцы плавания быки были уже съедены, но зато число баранов умножилось, и свиньи очень зажирели. Очередного быка били обыкновенно до ужина, и это было целым событием на судне. Многие выходили наверх, чтобы видеть ловкость нашего мясника-любителя, коренастого бакового матроса Василия Иванова. У него бык падал всегда с первого удара; ему приятно было слышать возгласы одобрения со стороны зрителей. Он все делал чрезвычайно быстро, и не более как в полчаса времени части убитого быка уже висели в беседке на фока-штаге, а палуба на месте убоя была прибрана и вымыта.
В свежую погоду и качку с быками бывало немало затруднений: они становились неспокойными, беспрестанно падали, мычали и теряли жвачку. На палубной настилке наколачивались для них сосновые рейки, дабы они могли упираться ногами, когда размахи корабля очень увеличивались, и под ноги им насыпали крупный песок. Гусей и уток обыкновенно не берут в море – уж очень галдят и нарушают тишину, столь необходимую на военном судне, в особенности во время общих работ и учений. Когда я плавал в Средиземном море на корабле „Ретвизан“, то перед всяким ученьем гусям приказывали перевязывать клювы каболкой».
А как же происходила процедура приема пищи матросов на парусных судах в море? Любое плавание – это прежде всего утомительная своим однообразием череда вахт. Чтобы ни случилось, но неизменно каждые четыре часа с последним ударом склянок следует смена ходовых вахт. Вот колокол отбил шесть склянок. Это значит, что до полудня остался один час, и настало время снимать пробу с обеда.
– Пробу подать! – командовал вахтенный лейтенант.
С камбуза появляется кок с подносом в руке. На подносе миска со щами, ложка и сухарь. Кок степенно приближается к старшему офицеру:
– Прошу ваше благородие снять пробу!
Тот брал деревянную ложку, зачерпывал душистого варева. Пробовал, долго жевал, затем кивал головой:
– Добро! Выдачу разрешаю!
Кок столь же степенно удалялся. После этого происходил прием традиционной чарки. После этого боцмана снова свистели, на этот раз уже к каше.
На палубе споро расстилали брезент. Каждая артель имела свою посуду и определенное место для приема пищи. Артельщики несли с камбуза баки со щами и горячей солониной. Все чинно рассаживались вокруг своих бачков. Артельщик резал солонину, чтобы каждому досталось по равному куску, и бросал ее в бак, подливая уксус. Один из сидящих, тем временем, читал вслух молитву. Затем матросы разбирали ложки и по очереди, начиная с артельщика, приступали к трапезе: в начале черпали жидкое, и только после этого брались за мясо. Прием пищи считался делом серьезным, а потому, как правило, матросы всегда ели молча, не отвлекаясь на пустые разговоры. Ели по очереди – сначала навар, затем мясо или рыбу, то есть весь обед в принципе состоял из одного блюда. Иногда матросы получали и второе в виде каши с постным маслом.
В английском флоте коки собирали оставшиеся после еды кости, хрящи, кожуру, очистки и, когда возникали проблемы с продуктами, варили из всего этого так называемый «потаж». Можно только представить, что представляло это жуткое варево из отбросов. В отличие от англичан, на русском флоте потаж не варили, но Морской устав предписывал, однако, беречь пищевые остатки в виде жира и сала для последующего приготовления каш. Для тех же, кто не берег казенные харчи, предусматривалось весьма серьезное наказание – «купание с раины».
Из книги И. Гончарова «Фрегат „Паллада“: „Обед – это тоже своего рода авральная работа. В батарейной палубе привешиваются большие чашки, называемые „баками“, куда накладывается кушанье из одного общего, или братского, котла. Дают одно блюдо: щи с солониной, с рыбой, с говядиной или кашицу; на ужин то же, иногда кашу. Я подошел однажды попробовать. „Хлеб да соль“, – сказал я. Один из матросов, из учтивости, чисто облизал свою деревянную ложку и подал мне. Щи превкусные, с сильною приправой луку. Конечно, нужно иметь матросский желудок, то есть нужен моцион матроса, чтобы переварить эти куски солонины и лук с вареною капустой – любимое матросами и полезное на море блюдо. „Но одно блюдо за обедом – этого мало, – думалось мне, – матросы, пожалуй, голодны будут“. – „А много ли вы едите?“ – спросил я. „До отвалу, ваше высокоблагородие“, – в пять голосов отвечали обедающие. В самом деле, то от одной, то от другой группы опрометью бежал матрос, с пустой чашкой, к братскому котлу, и возвращался осторожно, неся полную до краев чашку“.»
Что касается офицеров, то у них с питанием имелись свои корпоративные проблемы. Офицеры питались в кают-компании, а капитан корабля – в собственной каюте или вместе с офицерами. Хозяйственными вопросами, связанными с питанием офицеров, ведал «содержатель кают-компании», выбираемый офицерами из своей среды сроком на один месяц. Он отвечал за казенную посуду, хранение и расходование казенных денег и все расходы фиксировал в специальной книге, доступной всеобщему контролю. Более того, каждый должен был расписаться в этой книге в знак своего согласия с тем, что в ней было отмечено.
Офицерский стол в русском флоте также отличался от матросского. Мало того, в первый период существования регулярного русского флота и офицеров в нем кормили «по чинам». Так, на питание генерал-адмирала казна расходовала в тридцать раз больше денег, чем на питание матроса; на адмирала, соответственно, в двадцать шесть раз; на капитана-командора – в восемь раз; на капитана второго ранга – в четыре раза; на питание всех прочих офицеров – в два раза.
Сейчас даже трудно представить, что до 70-х годов XVIII века на русском флоте отсутствовали как таковые кают-компании, а офицеры питались каждый сам по себе. Так как у каждого офицера был свой собственный денщик, который был обязан накормить вовремя своего господина, а так как камбуз был на всех один, это приводило к постоянным недоразумениям. При этом зачастую драки между денщиками за место в очереди на камбуз выливались в скандалы между самими офицерами. Если прибавить, что офицерская среда тоже была далеко не однородна: один офицер мог позволить себе весьма изысканные деликатесы, то другой при этом не был в состоянии купить себе порой даже куска белого хлеба. Такое социальное неравенство среди офицеров тоже способствовало постоянным скандалам и взаимной неприязни. Из-за того, что каждый из офицеров хранил свои собственные продукты отдельно от других в собственных ларях под замком, повсеместно процветало воровство. Драки денщиков на камбузе и взаимные обвинения офицеров были почти ежедневны и не слишком способствовали сплочению офицерского коллектива. Материалы адмиралтейств-коллегии 30-60-х годов XVIII века пестрят разборами бесконечных «камбузных» скандалов. Нередки были случаи, когда после взаимных обвинений офицеры хватались за грудки, а то и за кортики и шпаги… Что и говорить, порой обстановка на русских кораблях даже во время непродолжительных практических плаваний была весьма напряженная.
Особо жалкое зрелище представлял собой откомандированный на другой корабль офицер середины XVIII века. Он стоял на причале в ожидании шлюпки со своим денщиком, окруженный грудой мешков и кулей с мукой и крупой и вязанками дров. Даже дрова для топки печи корабельный офицер должен был иметь свои собственные! При этом сложившееся положение дел считалось флотскими начальниками вполне нормальным и на данную ситуацию адмиралы смотрели как на неизбежное зло, к которому просто надо привыкнуть.
Выход из затянувшегося продовольственного хаоса нашел адмирал Самуил Грейг, который обязал всех корабельных офицеров, независимо от их должности и чина, совместно питаться в кают-компании из общего котла. Для эксперимента были выделены два фрегата. Поначалу решение столоваться вместе вызвало у офицеров резкое неприятие, но вскоре корабельное офицерство по достоинству оценило все преимущества грейговской системы питания. Теперь желающий разнообразить свой стол в плавании обязан был передавать все привозимое ему из деревни в общий котел. Отныне отдельный стол имел только командир корабля. Нравственная обстановка на российских кораблях сразу же резко изменилась в лучшую сторону.
Историк российского флота Ф. Ф. Веселаго писал об этом так: «Нельзя не упомянуть об одном, с первого взгляда незначительном, но, в сущности, весьма важном улучшении судовой жизни офицеров и нижних чинов. При прежних порядках матросам выдавалась на руки провизия на неделю, и пища приготовлялась в котлах вскладчину. Остальные же высшие чины, до командира судна включительно, должны были заботиться каждый о своем пропитании, иметь отдельное хозяйство, свою посуду и заготовлять и сохранять во время плавания нужную для стола провизию. Некоторые офицеры, конечно, составляли артели, но другие питались отдельно. Такое положение, кроме увеличения на судах беспорядка, нечистоты и тесноты, заставляло в продолжение целого дня держать в камбузе неугасаемый огонь и служило источником беспрестанных ссор между прислугой, отражавшихся и на отношениях самих офицеров. Для устранения подобного беспорядка было постановлено: на руки матросам провизии не выдавать, а приготовлять им всем пищу в одном братском котле. И из того же котла отпускать по одной порции унтер-офицерам и другим чинам, получающим полуторную порцию, и дозволить им готовить для себя какое пожелает добавочное кушанье, а за не взятую половину порции отпускать им деньги. Иеромонаху, комиссару, шкиперу и „прочим подобным чинам“ – иметь один общий стол и, наконец, капитану с офицерами устроить свою „кают-компанию“.
Соединение в кают-компании сослуживцев-офицеров разных чинов в одно целое, кроме удобств и улучшения стола, имело громадное влияние как на смягчение нравов морских офицеров, так и на развитие среди них общественности и близких дружеских отношений. Вместе с тем, в кают-компании, как на почве нейтральной, до известной степени внеслужебной, всякий член имел возможность при обсуждении какого-нибудь специального технического вопроса высказать свободно свое мнение, и здесь же молодые моряки могли приобретать от старых служивых множество полезных практических сведений; влиянием большинства сглаживались угловатости отдельных личностей, незаметно пополнялось общее образование моряков, и развивались вкусы к облагораживающим искусствам, как например, музыке и пению».
Офицеры обычно питались два-три раза в день в зависимости от обстановки. Завтрак каждый из офицеров съедал, приходя в кают-компанию и не дожидаясь прихода старших начальников, однако подача блюд заканчивалась за полчаса до подъема флага. Также достаточно демократично происходил и вечерний чай. Что касается обеда, то он обставлялся по возможности торжественно. Согласно установленному распорядку дня, свободные от вахты офицеры в чистом платье собирались в кают-компании и ждали капитан-лейтенанта (старшего офицера), который являлся старшим кают-компании. С его приходом батюшка читал «Отче наш» и только после этого начинался обед. Приходить на обед после капитан-лейтенанта считалось признаком дурного тона, то есть на морском сленге «гафом». Во время приема пищи в кают-компании не было принято говорить о служебных делах.
Как правило, еду офицерам готовили отдельно от матросов и значительно лучшего качества. Помимо этого один из офицеров брал на себя обязанности заведующего кают-компанией. Заведующему также подчинялись артельщики – выбранные матросами люди (артельщик избирался один человек от 50), которые отвечали за покупку продуктов, их хранение и приготовление на камбузе коком. Со временем питание офицеров в море значительно улучшалось. На корабли второго ранга в середине XIX века выделялась на год уже вполне приличная сумма – 1395 рублей. Помимо этого офицеры и сами скидывались на улучшение своего стола. На собранные офицерами деньги заведующий закупал дополнительные продукты, зелень, спиртное. Матросы-гарсоны и кают-юнги (вестовые в кают-компании) круглые сутки держали в кают-компании горячий чай, чтобы сменившиеся с верхней вахты и продрогшие офицеры могли согреться, пропустив несколько стаканчиков. Особенно популярен был крепкий чай с лимоном, почему-то именовавшийся адвокатом.
Поделиться книгой: