Наш общий друг. Часть 1

— Навѣрно эта исторія исполнена драматизма!

— Можетъ статься, это человѣкъ ни откуда?

Послѣ этого мистрисъ Венирингъ складываетъ руки, какъ умоляющее дитя (такъ страшно поразительны причуды леди Типпинсъ), и, обратившись къ своему сосѣду по лѣвую руку, произноситъ дѣтскимъ лепетомъ:

— Пожалуйста! Сказочку! Человѣчекъ невѣдомо откуда!

Услышавъ это, четыре буффера воодушевляются всѣ заразъ и снова восклицаютъ:

— Ну, ужъ теперь вы не можете отказаться!

— Клянусь вамъ, — говоритъ тихимъ голосомъ Мортимеръ, — я совершенно смущенъ, видя, что глаза всей Европы обращены на меня, и единственнымъ мнѣ утѣшеніемъ служить то, что всѣ вы въ глубинѣ вашего сердца посѣтуете на леди Типпинсъ, когда убѣдитесь — не убѣдиться въ этомъ нельзя, — что этотъ человѣкъ невѣдомо откуда — прескучная матерія. Сожалѣю, что мнѣ приходится нарушить интересъ романа опредѣленіемъ мѣсторожденія этого человѣка, но я долженъ сказать, что онъ пріѣхалъ изъ того мѣста (названіе это ускользнуло изъ моей памяти, но вѣроятно каждый изъ васъ легко припомнитъ его) — изъ того мѣста, гдѣ приготовляютъ вино.

Юджинъ подсказываетъ:

— Дэй и Мартинъ?

— Нѣтъ, не оттуда, — возражаетъ невозмутимый Мортимеръ: — тамъ фабрикуютъ портвейнъ. Мой герой происходить изъ страны, гдѣ выдѣлывается капское вино. Замѣть себѣ, милый другъ: то, что ты сказалъ, несообразно со статистикой и весьма некстати.

За столомъ у Вениринговъ всегда замѣчательно то, что никто не обращаетъ вниманія на самихъ Вениринговь и что всякій, желающій что-нибудь сказать, обыкновенно обращается не къ нимъ, а къ кому-нибудь другому.

— Человѣкъ этотъ, — продолжаетъ Мортимеръ, обращаясь къ Юджину, — по имени Гармонъ, — единственный сынъ отъявленнаго стараго плута, который нажилъ состояніе мусоромъ.

— Звоня въ колокольчикъ? — спрашиваетъ мрачный Юджинъ.

— И при помощи ручной лѣстницы и корзины, если угодно. Отъ того ли, отъ другого ли, только онъ разбогатѣлъ въ качествѣ мусорнаго подрядчика и жилъ въ какой-то лощинѣ, среди холмовъ, сплошь состоявшихъ изъ мусора. Этотъ угрюмый старый негодяй нагромоздилъ въ своемъ имѣньицѣ, словно какой-то вулканъ, цѣлый горный хребетъ, геологической формаціей котораго былъ мусоръ: каменно-угольный мусоръ, растительный мусоръ, костяной мусоръ, крупный мусоръ и просѣянный мусоръ всѣхъ сортовъ.

Тутъ Мортимеръ, вспомнивъ мимоходомъ о мистрисъ Венирингъ, обращаетъ къ ней съ полдюжины словъ, но потомъ постепенно отъ нея отворачивается, обращается къ Твемло и, не получая отъ него отвѣта, рѣшительно поворачивается къ буфферамъ, которые принимаютъ его съ энтузіазмомъ.

— Нравственное существо — кажется, можно такъ выразиться — нравственное существо этой образцовой личности находило величайшее наслажденіе въ томъ, чтобы проклинать всѣхъ своихъ ближайшихъ родныхъ и выгонять ихъ изъ дому. Старый негодяй прежде всего наградилъ такими любезностями — что было вполнѣ естественно, конечно, — подругу своего сердца, жену, а потомъ оказалъ такую же справедливость и дочери. Онъ выбралъ ей жениха по своему нраву, но не по вкусу ей, и принялся готовить ей въ приданое — не умѣю сказать сколько — мусору, но что-то очень много. Когда дошло до этого, бѣдная дѣвушка почтительно объявила отцу, что она втайнѣ помолвлена съ «другимъ» и что задуманный имъ бракъ можетъ обратить въ прахъ ея сердце и въ мусоръ всю ея жизнь. Достопочтенный родитель, говорятъ, тутъ же проклялъ ее и выгналъ изъ дому въ холодную зимнюю ночь.

Тутъ алхимикъ (который, повидимому, мало интересовался разсказомъ Мортимера) предлагаетъ бургонскаго буфферамъ. Какимъ-то чудомъ воодушевившись, всѣ четверо заразъ, буфферы пропускаютъ въ себя тихонько вино съ своеобразною гримасой наслажденія и потомъ вскрикиваютъ хоромъ:

— Пожалуйста, продолжайте!

— Денежныя средства «другого» были, какъ обыкновенно бываетъ въ такихъ случаяхъ, самаго ограниченнаго свойства. Я думаю, что выражусь не слишкомъ сильно, если скажу, что «другой» просто-напросто голодалъ. Онъ однако женился на молодой дѣвушкѣ. Поселившись въ бѣдномъ домишкѣ, единственнымъ украшеніемъ котораго были, можетъ быть, душистая жимолость да козелистникъ, обвивавшійся вокругъ дверей, онъ жилъ тамъ съ нею, пока она не умерла. Вы можете обратиться въ регистратуру округа, гдѣ стоялъ тотъ домишко, если желаете узнать офиціальную причину ея смерти. Но горе и нужда, безспорно, тоже способствовали ей, хотя они и не вписываются въ реестровыя книги. Несомнѣнно во всякомъ случаѣ то, что эти два недуга сгубили «другого»: онъ былъ такъ убитъ потерей молодой жены, что пережилъ ее однимъ только годомъ.

Въ вяломъ Мортимерѣ есть что-то такое, что какъ будто говорить вамъ, что хотя онъ и принадлежитъ къ хорошему обществу, которое не должно поддаваться впечатлѣніямъ, но въ то же время не чуждъ маленькой слабости поддаваться впечатлѣнію собственнаго разсказа. Онъ скрываетъ ее съ величайшимъ стараніемъ, но все-таки она у него есть. Мрачный Юджинъ тоже не лишенъ этой черты: въ ту минуту, когда страшная леди Типпинсъ торжественно заявляетъ, что если бы «другой» остался въ живыхъ, она поставила бы его на первомъ мѣстѣ въ спискѣ своихъ обожателей, и когда зрѣлая молодая особа пожимаетъ плечами и смѣется какому-то конфиденціальному замѣчанію со стороны зрѣлаго молодого джентльмена, сумрачность Юджина сгущается до такой степени, что онъ принимается почти свирѣпо играть своимъ дессертнымъ ножомъ.

Мортимеръ продолжаетъ:

— Теперь мы должны возвратиться, какъ говорятъ романисты (хотя читатель вовсе не желаетъ, чтобъ они возвращались), — теперь мы должны возвратиться къ человѣку невѣдомо откуда. Четырнадцатилѣнимъ мальчикомъ онъ учился на мѣдныя деньги въ Брюсселѣ, когда послѣдовало изгнаніе его сестры изъ родительскаго дома. Онъ узналъ объ этомъ лишь по прошествіи нѣкотораго времени, — вѣроятно, отъ нея же узналъ, потому что матери ихъ уже не было тогда на свѣтѣ. Впрочемъ это обстоятельство достовѣрно мнѣ неизвѣстно. Онъ тотчасъ же бѣжалъ и перебрался въ Англію. Надо думать, что онъ былъ малый бойкій и находчивый, если сумѣлъ перебраться сюда, получая только по пяти су въ недѣлю на содержаніе, но такъ или иначе, а онъ въ этомъ успѣлъ. Онъ бросился къ отцу и сталъ просить его за сестру. Достопочтенный родитель немедленно проклялъ его и выпроводилъ за дверь. И вотъ растерявшійся, испуганный мальчикъ бѣжитъ, куда глаза глядятъ, искать счастья, садится на корабль, ѣдетъ на мысъ Доброй Надежды, поселяется между тамошними винодѣлами и наконецъ самъ становится маленькимъ хозяиномъ, фермеромъ, плантаторомъ — назовите, какъ хотите…

Въ эту минуту послышался сперва тихій шорохъ въ передней, а затѣмъ легкій стукъ въ дверь столовой. Алхимикъ подходить къ двери, сердито шепчется съ кѣмъ-то невидимымъ, смягчается, когда узнаетъ причину стука, и выходитъ вонъ.

— Онъ отыскался только на дняхъ, послѣ четырнадцатилѣтняго пребыванія на чужбинѣ.

Одинъ изъ буфферовъ внезапно удивляетъ трехъ остальныхъ своимъ самостоятельнымъ выступленіемъ и заявленіемъ своей индивидуальности, обратившись къ разсказчику съ вопросомъ:

— Какимъ же образомъ его разыскали и зачѣмъ?

— Ахъ да! Вы совершенно правы. Благодарю, что напомнили… Достопочтенный родитель умираетъ.

Тотъ же буфферъ, ободренный своимъ первымъ успѣхомъ, снова спрашиваетъ:

— Когда?

— Недавно. Мѣсяцевъ десять или годъ тому назадъ.

Тотъ же буфферъ опять проворно задаетъ вопросъ:

— Отчего умираетъ?

Но на этомъ, подъ оцѣпенѣлымъ взглядомъ, трехъ остальныхъ буферовъ, и увядаетъ его злополучное индивидуальное бытіе, не привлекая затѣмъ на себя вниманія ни одного смертнаго.

— Достопочтенный родитель, — начинаетъ сызнова Мортимеръ, вспомнивъ, что за столомъ сидитъ мистеръ Венирингъ, и обращаясь къ нему въ первый разъ, — достопочтенный родитель умираетъ.

Признательный Венирингъ съ важностью вторитъ: «умираетъ» и, скрестивъ на груди руки, расправляетъ свой лобъ, какъ бы собираясь слушать съ чувствомъ и съ толкомъ, но тотчасъ же видитъ себя вновь покинутымъ въ пустынѣ.

— Послѣ его смерти находятъ духовное завѣщаніе, — продолжаетъ Мортимеръ, улавливая взглядъ мистрисъ Подснапъ, напоминающій своимъ выраженіемъ взглядъ деревянной лошадки, — оно было написано вскорѣ послѣ бѣгства сына. По этому завѣщанію весь нижній пластъ мусорныхъ горъ, вмѣстѣ съ какимъ-то жильемъ у ихъ подошвы, переходитъ въ собственность стараго слуги мусорщика, его единственнаго душеприказчика, а остальная часть имущества, весьма значительная, назначается сыну. Старикъ завѣщалъ еще, чтобы его похоронили съ какою-то причудливой церемоніей и съ предосторожностями на случай возврата къ жизни въ могилѣ, но я не стану утомлять ими ваше вниманіе. Вотъ и все, за исключеніемъ…

Тутъ разсказъ снова прерванъ.

Алхимикъ возвращается, и всѣ глаза обращаются на него. Но всѣ на него смотрятъ не потому, чтобы каждому хотѣлось его видѣть, а потому что, вслѣдствіе необъяснимаго закона природы, люди вообще пользуются всякимъ случаемъ смотрѣть на что угодно, только не на того, кто обращается къ нимъ съ рѣчью.

— За исключеніемъ того, что наслѣдство сыну завѣщано условно, а именно съ тѣмъ условіемъ, чтобы онъ женился на дѣвушкѣ, которая когда писалось завѣщаніе, была четырехъ или пятилѣтнимъ ребенкомъ, а теперь уже невѣста. Объявленія и справки повели къ тому, что сыномъ оказался человѣкъ, о которомъ у насъ идетъ теперь рѣчь, и въ настоящую минуту онъ возвращается на родину, безъ сомнѣнія крайне удивленный, — возвращается, чтобы получить большое наслѣдство и вдобавокъ жениться.

Мистрисъ Подснапъ вопрошаетъ, хороша ли собой молодая дѣвица. Мортимеръ не можетъ отвѣтить на этотъ вопросъ:

Мистеръ Подснапъ вопрошаетъ, что станется съ большимъ наслѣдствомъ въ случаѣ неисполненія условія завѣщанія, касающагося этого брака. Мортимеръ отвѣчаетъ, что тогда, по особому параграфу завѣщанія, наслѣдство перейдетъ къ вышеупомянутому старому слугѣ, за устраненіемъ сына. Точно такъ же, если бы сына не оказалось въ живыхъ, наслѣдникомъ былъ бы тотъ же старый слуга.

Въ это время мистрисъ Венирингъ только что успѣла разбудить захрапѣвшую леди Типпинсъ, ловко толкнувъ ея костлявую руку подносомъ съ тарелками, и въ это же время всѣ, кромѣ Мортимера, увидѣли, что алхимикъ съ таинственнымъ видомъ подаетъ ему какую-то сложенную бумагу. Любопытство на нѣсколько мгновеній овладѣваетъ мистрисъ Венирингъ.

Но Мортимеръ, не смотря на всѣ старанія алхимика вручить ему бумагу, преспокойно освѣжаетъ себя рюмкой мадеры, не замѣчая письма, возбуждающаго общее вниманіе, пока наконецъ леди Типпинсъ (имѣющая обыкновеніе просыпаться въ совершенно безсознательномъ состояніи) не вспомнила, гдѣ она находится, и, сообразивъ все окружающее, не сказала:

— О человѣкъ, вѣроломствомъ превзошедшій Донъ-Жуана. Да примите же записку отъ командора!

Алхимикъ при этихъ словахъ подноситъ письмо подъ самый носъ Мортимеру, который оборачивается къ нему и спрашиваетъ:

— Что это такое?

Алхимикъ нагибается и шепчетъ.

Мортимеръ смотритъ на него во всѣ глаза и развертываетъ письмо. Онъ читаетъ его, перечитываетъ, смотритъ на адресъ, перечитываетъ въ третій разъ.

— Письмо это является необыкновенно кстати, — говоритъ онъ съ измѣнившимся лицомъ, обводя взглядомъ присутствующихъ. — Въ немъ заключеніе исторіи того человѣка.

— Какъ?! Ужъ женился? — спрашиваетъ кто-то.

— Отказывается жениться? — спрашиваетъ кто-то другой.

— Не нашли ли въ мусорѣ дополнительнаго завѣщанія? — спрашиваетъ третій.

— Нѣтъ, все не то, — говоритъ Мортимеръ. — Странное дѣло — никто не отгадалъ. Исторія выходитъ болѣе законченная и эффектнѣе, чѣмъ я ожидалъ. Этотъ человѣкъ утонулъ.

III

Еще человѣкъ

Когда шлейфы дамъ, всходившихъ по лѣстницѣ Вениринговъ, совершенно скрылись изъ вида, Мортимеръ, слѣдомъ за ними вышедшій изъ столовой, повернулъ въ библіотеку, обставленную новыми съ иголочки книгами въ новыхъ съ иголочки богато вызолоченныхъ переплетахъ, и попросилъ ввести къ нему посланнаго, доставившаго письмо. Явился мальчикъ лѣтъ пятнадцати. Мортимеръ взглянулъ на мальчика, а мальчикъ посмотрѣлъ на новую съ иголочки, только что написанную картину, изображавшую пилигримовъ, идущихъ въ Кентербери, и висѣвшую на стѣнѣ въ золотой рѣзной рамѣ.

— Чей это почеркъ?

— Мой, сэръ.

— Кто поручилъ вамъ написать это?

— Мой отецъ, Дусессъ Гексамъ.

— Развѣ онъ нашелъ тѣло?

— Онъ, сэръ.

— А кто такой вашъ отецъ?

Мальчикъ замялся, бросилъ укоризненный взглядъ на пилигримовъ, какъ будто они поставили его въ затрудненіе, и потомъ, загибая складку на правой калошкѣ своихъ панталонъ, сказалъ:

— Онъ промышляетъ на рѣкѣ.

— Далеко отсюда?

— Что далеко? — переспросилъ мальчикъ осторожно и снова направился въ Кентербери.

— До вашего отца.

— Конецъ порядочный, сэръ. Я пріѣхалъ сюда на извозчикѣ, и извозчикъ ждетъ денегъ. Если угодно, мы можемъ на этомъ же извозчикѣ и отправиться, а потомъ вы ужъ ему и заплатите. Я сперва поѣхалъ въ вашу контору по адресу, найденному въ бумагахъ, которыя были вынуты изъ кармановъ; только тамъ я никого не засталъ, кромѣ молодца моихъ лѣтъ; онъ-то меня и направилъ сюда.

Въ мальчикѣ была какая-то странная смѣсь полудикости и полуцивилизаціи. Голосъ у него былъ хриплый и грубый, лицо грубое и вся фигура грубая; но онъ былъ опрятнѣе другихъ мальчиковъ его типа; почеркъ его, хотя крупный и дѣтскій, былъ тоже хорошъ. Притомъ онъ смотрѣлъ на корешки книгъ съ какимъ-то возбужденнымъ любопытствомъ, которое проникало за переплеты. Человѣкъ не умѣющій читать, никогда такъ не смотритъ на книги, даже не раскрытыя, стоящія на полкахъ, какъ смотритъ на нихъ человѣкъ, умѣющій читать.

— Не знаешь ли, мальчуганъ, были ли приняты какія-нибудь мѣры пернуть его къ жизни? — спросилъ Мортимеръ, отыскивая свою шляпу.

— Вы этого не спросили бы, сэръ, если бы знали, въ какомъ состояніи онъ найденъ. Его такъ же легко было вернуть къ жизни, какъ фараоновы полчища, что потонули въ Чермномъ морѣ. Если Лазарь испортился наполовину противъ него, такъ воскрешеніе Лазаря было чудомъ изъ чудесъ.

— Каково! — воскликнулъ Мортимеръ, повернувъ голову, уже прикрытую шляпой. — Да вы, мой другъ, ужъ и Чермное море перешли?

— Читалъ о немъ съ учителемъ въ школѣ,- отвѣчалъ мальчикъ.

— И о Лазарѣ читали?

— Читалъ и о Лазарѣ. Но вы этого не говорите отцу. У насъ покоя въ домѣ не будетъ, если онъ узнаетъ. Меня въ школу сестра пристроила.

— У васъ, стало быть, добрая сестра.

— Сестра не дурная, — отвѣчалъ мальчикъ. — Она тоже умѣетъ читать; за то ужъ больше ничего не умѣетъ, да и читать-то я ужъ ее научилъ.

Мрачный Юджинъ, засунувъ руки въ карманы, вошелъ въ эту минуту въ библіотеку и услышалъ послѣднюю часть разговора. Когда мальчикъ проговорилъ свои послѣднія слова о сестрѣ, Юджинъ довольно грубо взялъ его за подбородокъ и, приподнявъ его лицо, внимательно посмотрѣлъ на него.

— Будетъ, будетъ, сэръ! — сказалъ мальчикъ вырываясь. — Встрѣтите въ другой разъ, надѣюсь, узнаете.

Юджинъ не отвѣтилъ ему, а обратился къ Мортимеру:

— Я поѣду съ тобой, если хочешь.

И всѣ трое отправились въ экипажѣ, въ которомъ пріѣхалъ мальчикъ. Два друга (когда-то вмѣстѣ учившіеся въ школѣ) закурили сигары и сѣли внутри, а гонецъ помѣстился на козлахъ рядомъ съ извозчикомъ.

— Послушай, Юджинъ, — заговорилъ Мортимеръ, когда кебъ покатился, — я состою въ почетномъ спискѣ стряпчихъ въ высшемъ Канцлерскомъ Судѣ и въ спискѣ атторнеевъ Общаго Права ровно пять лѣтъ; но, за исключеніемъ безвозмездныхъ порученій, получаемыхъ мною круглымъ счетомъ разъ въ недѣлю по дѣлу духовнаго завѣщанія леди Типпинсъ, которой нечего оставлять по завѣщанію, — у меня до сей минуты не было ни одного романическаго дѣла.

— И я, — сказалъ Юджинъ, — семь лѣтъ состою въ спискѣ, а не имѣлъ никакихъ дѣлъ, да и не буду имѣть. Если же и случится какое, такъ я не буду знать, какъ за него приняться.

— Что касается этого послѣдняго твоего замѣчанія, — проговорилъ Мортимеръ съ невозмутимымъ спокойствіемъ, — то я не могу сказать утвердительно, имѣю ли я какое-нибудь преимущество передъ тобой.

— Я ненавижу свою профессію, — сказалъ Юджинъ, положивъ ноги на противоположное сидѣнье.

— Не обезпокою ли я тебя, если и я вытяну ноги? — спросилъ Мортимеръ. — Благодарю. Я тоже ненавижу свою профессію.

— Мнѣ мою профессію навязали, — продолжалъ мрачный Юджинъ: — полагали, что наша фамилія нуждается въ адвокатѣ. Ну, вотъ и запаслись однимъ неоцѣненнымъ!

— Мнѣ мою профессію тоже навязали, — сказалъ Мортимеръ: — полагали, что наша фамилія нуждается въ стряпчемъ. Ну, вотъ и запаслись однимъ, неоцѣненнымъ!

— Насъ четверо, и имена наши написаны на двери какой-то темной кануры, называемой конторой, — сказалъ Юджинъ, — и на каждаго изъ насъ приходится по четверти писца — Касимъ Баба въ пещерѣ разбойниковъ, — и этотъ Касимъ — единственный достойный уваженія членъ всей компаніи.

— Я занимаюсь въ верхнемъ этажѣ, высоко по лѣстницѣ,- сказалъ Мортимеръ; — оттуда открывается широкій видъ на кладбище, и тамъ на меня одного имѣется цѣлый писецъ, которому нѣтъ иного дѣла, какъ смотрѣть на кладбище. Что изъ него выйдетъ, когда онъ достигнетъ полной зрѣлости, не могу вообразить. Мудрости ли онъ набирается въ этомъ гадкомъ грачиномъ гнѣздѣ, или замышляетъ душегубство; пріобрѣтетъ ли онъ послѣ долгаго одиночнаго заключенія способность просвѣщать себѣ подобныхъ, или отправлять ихъ на тотъ свѣтъ, — вотъ единственные интересные вопросы, представляющіеся тамъ для моего юридическаго ума. Дай мнѣ, пожалуйста, огня. Благодарю.

— Толкуютъ люди, — заговорилъ опять Юджинъ, произнося слова немного въ носъ и откинувшись назадъ, съ сложенными на груди руками, съ закрытыми глазами и съ дымящейся сигарой во рту, — толкуютъ люди объ энергіи. Если есть въ словарѣ подъ какой бы то ни было буквой отъ А до Z слово, которое я ненавижу всѣми силами души, такъ это слово — энергія. Это такое рутинное суевѣріе, такое попугайство! Ну что за чертовщина? Нужно, въ самомъ дѣлѣ, мнѣ выбѣжать изъ дому на улицу, схватить за горло перваго встрѣчнаго, по виду богатаго человѣка, и закричать: «Ступай сейчасъ же въ судъ, собака, и возьми меня своимъ адвокатомъ, не то — духъ вонъ!» А это-то и есть энергія.

— Совершенно согласенъ, Юджинъ. Но дай мнѣ благопріятный случай, дай что-нибудь такое, что стоитъ приложенія энергіи, и тогда я покажу, что такое энергія.

— И я покажу, — сказалъ Юджинъ. Весьма вѣроятно, что десятокъ тысячъ молодыхъ людей въ чертѣ лондонской городской почты говорили то же самое въ теченіе этого вечера.

Колеса катились; кебъ миновалъ Монументъ [2], миновалъ Тоуэръ, миновалъ Доки; проѣхалъ Ратклиффъ и Родерхитъ, проѣхалъ мѣста, гдѣ всяческій мусоръ, накопленный человѣчествомъ, ждетъ, пока собственною своею тяжестью не рухнетъ съ берега и не исчезнетъ въ рѣкѣ. Проѣхалъ кебъ между кораблями, будто выброшенными на берегъ, между домами, будто сползшими въ воду, то въѣзжая въ ихъ ряды, то выѣзжая изъ нихъ; проѣхалъ между бушпритами, смотрящими въ окна и между окнами, смотрящими на суда, и наконецъ остановился у одного темнаго угла, подмытаго рѣкою. Тутъ мальчикъ слѣзъ съ козелъ и отворилъ дверцы кеба.

— Вамъ теперь нужно пройти немного пѣшкомъ, сэръ, — нѣсколько ярдовъ.

Мальчикъ проговорилъ это въ единственномъ числѣ, какъ бы намѣренно устраняя Юджина.

— Какое непроходимое захолустье! — говорилъ Мортимеръ, скользя по камнямъ и разнымъ отбросамъ на берегу и въ тоже время слѣдуя за мальчикомъ, огибавшимъ уголъ.

— Вотъ тутъ живетъ мой отецъ, сэръ, — вотъ, гдѣ огонь свѣтится.

Низенькое строеніе это, повидимому, было прежде вѣтряной мельницей. На немъ торчали полусгнившіе остатки башенки, на которой, вѣроятно, помѣщались мельничныя крылья; но все это было едва различимо въ темнотѣ ночи. Мальчикъ приподнялъ щеколду у двери, и они тотчасъ же вступили въ низкую круглую комнату, гдѣ передъ горящими угольями стоялъ человѣкъ, пристально смотрѣвшій въ огонь, и сидѣла дѣвушка, занятая шитьемъ. Огонь горѣлъ въ заржавленной жаровнѣ, не вдѣланной въ очагъ. Воткнутый въ горлышко глиняной бутылки ночникъ въ видѣ луковицы стоялъ на столѣ, пылая и пуская копоть во всѣ стороны. Въ одномъ углу стояла деревянная койка, а въ другомъ находилась лѣстница въ верхнюю комнату, до того крутая, что походила больше на приставную. Къ стѣнѣ были прислонены три или четыре старыя весла; тутъ же стоялъ небольшой шкапъ съ самою грубою кухонною посудой. Потолокъ былъ нештукатуренный и служилъ поломъ для верхней комнаты. Доски въ немъ — старыя, суковатыя, растрескавшіяся и покривившіяся, — придавали комнатѣ мрачный видъ. Повсюду — на потолкѣ, по стѣнамъ и на полу — были замѣтны слѣды муки и суриковой краски, и все это, вмѣстѣ съ сыростью, производило впечатлѣніе гнили.