Грустничное варенье

Под ветровкой, которой Лара укрылась с головой, стало трудно дышать. Сощурившись, девушка открыла глаза и зашевелилась, чувствуя, что отлежала руку и плечо. Магнитола молчала. От неудобной позы, в которой Лара, видимо, провела немало времени, ломило шею. С трудом подавив стон, она села, стараясь остаться незамеченной.

– Проснулась? Если ты обещаешь спать и дальше, дорога будет вполне сносной, – весело заявил Егор.

Лара собиралась огрызнуться, но вовремя спохватилась. За окном проносились невыразительные среднерусские пейзажи, луга и леса. Она бросила взгляд на промелькнувший верстовой столбик. 211-й километр.

– Мы проехали! – вскрикнула она.

Егор хмыкнул:

– Это вряд ли. До Байкала еще, скажем, несколько… дней. Навигатор показывает…

– К черту навигатор! Прекрати! Мы проехали Владимир! Ты меня не разбудил, а там – там была Лилина запись.

И, вне себя от злости, Лара перегнулась вперед и включила магнитолу. Смотреть на Егора у нее просто не было сил.

– Скоро Владимир, – ошибалась вслух Лиля. – Я была там уже дважды, и Бог знает сколько еще буду… Сегодня едем по объездной, так что красоты останутся в стороне. И не только соборы, но и Владимирский централ. Говорят, отсюда не совершалось удачных побегов, ни одного. Прямо русский Алькатрас… Простите, но творение Михаила Круга включать не стану. И так уже мотивчик закрутился в голове, ведь правда? Надо чем-то его перебить.

При вступительных аккордах новой песни Егор на миг отвлекся от дороги, обернувшись к спутнице:

– Эй, я же не знал, где включать. Я тебе сказал – посмотри. Ты ничего не ответила. Пеняй на себя. Ты же, видимо, со мной не разговариваешь?

– Следующий раз – около Нижнего Новгорода, – процедила Лара.

– Понял, около Нижнего Новгорода, – легко согласился он. – Санитарная остановка нужна?

Лара демонстративно сложила на груди руки. Она видела, как Егор покачал головой:

– Если ты и дальше собираешься играть в молчанку – дело твое. Тогда я буду останавливаться, когда считаю нужным и где считаю нужным. Идет?

Он подождал пару секунд.

– Чудненько.

И включил радио на волне бизнес-новостей, давая понять, что больше ничем не побеспокоит. Лара присмотрелась к его настроению: постепенно рассеивается легчайший лавандовый дым. Что-что, никак чувство вины? Неужели ее вспышка пробила броню в его хладнокровном бытовании? Ведь он только что даже пытался оправдываться… Ну что ж, возможно, Арефьев не совсем безнадежен, с мстительным удовлетворением размышляла Лара, и ей очень захотелось, чтобы он мучился подольше. Неважно, из-за чего – таким черствым это полезно.

Через две сотни километров они остановились на заправке. Пахло бензином и пылью, но порывы ветра доносили запах влажного дождевого леса. Пока Егор жевал хот-дог и потягивался, разминая затекшие мышцы, Лара успела сделать пару кадров. Просто жанровые зарисовки: кот дремлет в выставленном на продажу цветочном кашпо, молодая женщина кормит грудью ребенка, прикрыв его одеялком и распахнув пошире пассажирскую дверь, случайно встретившиеся знакомцы-дальнобойщики хлопают друг друга по плечу. Дома Лара долго колебалась, брать ли ей фотоаппарат, но уже сейчас понимала, что едва не совершила огромную ошибку. К счастью, в сумке с камерой, которую она, скорее по привычке, чем осознанно, схватила в последний момент в коридоре, оказались и сменные батареи, и карточки, так что на ближайшие дни занятием она обеспечена. Едва ли не впервые пришла в голову мысль, что ей вряд ли когда-нибудь еще придется предпринять что-нибудь настолько же масштабное – даже если она не умрет в ближайшее время. Почти вся Россия промчится мимо, а они так и останутся странниками, летящими, скользящими, ничего не касаясь и ни на чем не оставляя своего следа… Как призраки. Для этого пути Егор, Лара и Лиля были равны.

Дорога шумела неумолчно, как бурливая река, и заправка была на ней лишь маленьким островком, куда пристают суденышки, чтобы пополнить запасы и снова двинуться в путь. Уже пропали приметы близости большого города, не было ни торговых центров, ни вездесущего Макдоналдса, а номера регионов на машинах попадались сплошь незнакомые.

К полудню Лара и Егор добрались до окрестностей Нижнего Новгорода. Лара уже давно не находила себе места, изнывая от желания включить диск и услышать голос сестры. Бизнес-волну Егор сменил на что-то свое, электронное, Ларе глубоко чуждое. Под такую музыку она, бывало, проводила ночи в клубах, но для этого требовалась текила, каблуки и мужские взгляды. Сейчас был пасмурный день, джип и навязанная компания не из числа приятных. Лара стиснула зубы и уговаривала себя выждать еще три километра, а потом поступиться принципом, засунуть упрямство куда подальше и все-таки заговорить с Арефьевым, напомнив об очередной Лилиной записи. Но то ли Егор вспомнил и сам, то ли Лара ерзала слишком явно, однако клубный транс прервался на середине.

– А впереди – Нижний и Ока, между прочим! – радостно возвестила Лиля, и у Лары в который раз сбилось дыхание: она почти видела, как сестра кивнула головой в подтверждение своих слов и выразительно поиграла бровью. – Мост, через который мы поедем, может завалиться в любую минуту, сложиться, как карточный домик! Хотя его и ремонтировали в прошлом году, но я не очень-то верю в наши ремонты. Весь смак в том, что при постройке мостика бетонные блоки не сваривали, а склеивали – эпоксидкой. Хорошо не соплями. Забавнее, чем ехать по такому мосту, наверное, только летать на самолете из картона. Хотя вообще-то я не инженер, а мост стоит уже много лет, так что зря я иронизирую! Местная достопримечательность, между прочим, как Пизанская башня: та тоже все никак не упадет. В любом случае, нам нужен этот мост! И сейчас послушаем что-нибудь бодренькое, чтобы – если мост сложится, то хотя бы с музыкой… Так, что у нас тут есть… А, вот, знаю.

Бразильская певица нежно запела, умоляя своего друга взять ее с собой в Аруанду и обещая, что там их ждет рай. Лара не знала, где это, Аруанда, но ее помимо воли заворожил жаркий южный мотив босановы. Безмятежность, надежда, легкость, все то, о чем она уже забыла и чего навсегда лишилась, замелькало где-то вдалеке, в самом дальнем уголке ее души.

Когда они въехали на мост, облака расступились, выглянуло солнце и подожгло реку.

Ока, полноводная от нетерпения, готовая слиться с Волгой, была широка и искриста от полуденного света. Егор опустил козырек, а Лара, прищурившись, все смотрела на текущую воду, деревья по берегам, красные ленты на капотах едущего навстречу свадебного кортежа. И думала о том, что только что сказала сестра: мост может разрушиться. Несмотря на то что долины Аруанды полны золотого песка и счастья, несмотря на радостный гудок свадебных клаксонов. В любое мгновение. Как карточный домик.

На следующей остановке Лара привела себя в порядок. Она выходила из дома в полной уверенности, что может выглядеть как ей заблагорассудится, все равно там, куда она едет, никто ее не знает. Точнее, она вообще обо всем этом не думала. И уж тем более даже в страшном сне ей не могло привидеться, что Егор Арефьев станет ее сопровождать. Теперь, при каждом новом взгляде на него, она нервничала – и бесилась из-за этого. Кудрявые волосы его были аккуратно причесаны, хотя неизвестно, каких сил ему это стоило. Рядом с ним, подтянутым, спортивным и, кажется, совсем не уставшим, Лара казалась себе драной кошкой, пусть и с вымытыми, но наспех собранными в хвост волосами, бледными покусанными губами и кругами под глазами от недосыпа и слез. Сон на заднем сиденье автомобиля ее тоже не красил, футболка была уже изрядно помята, а взгляд стал совершенно чумной. Так что она молила бога, чтобы на следующей заправке оказался нормальный туалет с зеркалом, а не просто конура с дыркой в полу и буквами М и Ж, начертанными чьей-то некрепкой рукой.

К счастью, ее мольбы были услышаны, и к машине она вернулась умытой, причесанной и явно посвежевшей. Ей не хотелось, чтобы Арефьев решил, будто она прихорашивалась для него или что-то вроде этого. Но еще больше не хотелось, чтобы он глядел на нее с жалостью, как на приблуду с перебитой лапой. Сам-то он всегда был безупречен.

Егор ждал, открыв дверь и держа на коленях два стаканчика с дымящимся кофе. Лара подошла неожиданно, и, обернувшись, он заметил ее, сглотнул, на горле нервно дернулся вверх-вниз кадык. Резко двинувшись вперед всем телом, он чуть не опрокинул на себя горячий стакан: несколько капель кляксами упали на светлую джинсовую ткань. Егор крепко выругался вполголоса, и Лара удивленно замерла. Она не слышала раньше, чтобы он ругался, и не поняла, что произошло, а гамма чувств, вспыхнувшая вокруг него, пронеслась так быстро, что не удалось уловить и половины.

– На, я взял тебе кофе, – Егор протянул стаканчик довольно грубо, почти всунул ей в руки, чудом не облив теперь и ее, а сам тут же скрылся в здании заправки. Лара проводила его ошарашенным взглядом. Она впервые видела выдержанного, застегнутого на все пуговицы Егора Арефьева в таком смятении.

С каждой новой сотней километров молчать становилось все тяжелее. Злость на Арефьева рассеивалась, исподволь оттесняемая скукой, и Лара уже не очень понимала, зачем так себя ведет. Наверное, из принципа. Снимать она могла только на остановках – из окна, даже открытого, толковых кадров не получалось, слишком быстро все мелькало и менялось. Другой мир, жизнь дороги, со своими правилами, с дружественно настроенными водителями на встречной, которых не знаешь не то что по имени, а даже в лицо. Верстовые столбики, незнакомые, часто забавные названия населенных пунктов, указатели, посты ДПС и мобильные экипажи, притаившиеся в кустах с радарами, о которых предупреждали миганием дальнего света несущиеся навстречу машины. Каждый раз, когда встречные моргали фарами, Егор сбрасывал скорость и поднимал в ответ раскрытую ладонь – в знак благодарности. Вроде бы мелочь, но Лара обращала на это внимание. И исподтишка следила, тянутся ли пальцы Егора к рычажку под рулем, чтобы в свою очередь дать знать другим, что за поворотом их поджидают гаишники. Такое маленькое добро без награды, услуга, не требовавшая ничего взамен, а оттого еще более ценная.

После обеда в придорожной кафешке с выгоревшими пластиковыми стульями и обжигающе острым харчо, настолько острым, что невозможно было есть, Лара позвонила отцу.

– Как дорога? – Велесов-старший спрашивал явно не о состоянии дорожного полотна. Лара зажмурилась:

– Да, папа, как дорога? Как может быть дорога, когда ты отправил меня в нее вместе с… У меня даже слова нет подходящего! Спасибо тебе большое.

– Ларик…

– Знаешь, как ты меня подвел? – грустно вздохнула она. – Уж от тебя-то я подставы не ждала…

В машину она вернулась смурная, и Арефьев сразу это заметил.

– Ты поговорила с отцом? – и, видя, что насупившаяся Лара не собирается отвечать, покачал головой:

– Все-таки высказала ему свое «фу», не утерпела. Зря. Не бурчи на него, бурчи лучше на меня. Он заботится о тебе. И знает, что в поездке о тебе могу позаботиться я. Все лучше, чем пускаться одной во все тяжкие по нашим дорогам.

– Ну да, ты же у нас защитник… – пробормотала она сердито и отвернулась. Арефьев наступил на больную мозоль. Она и сама была не рада, что дала волю раздражению. Одно дело – они с Арефьевым в машине, и совсем другое – папа, который теперь сидит и переживает за нее, и будет переживать еще долго. Черт, стоило бы и промолчать. Однозначно стоило промолчать! Это ведь папа… Кто знает, увидятся ли они еще? А ведь он всегда был рядом, когда Лара в нем нуждалась.

Она представила его удивительно явственно. Наряжающего с ними елку, или тянущего по сугробам двое санок вместо одних. Он всегда был рядом. Водил в парк, в цирк, в поликлинику, не пропуская на диспансеризации даже гинеколога. В очереди к педиатру именно он сидел молча и терпеливо, среди переругивающихся мамаш со своими сопливыми хнычущими чадами. А позже, когда у Лары и Лили разыгрывались первые любовные трагедии, именно он утешал девочек и вытаскивал их, рыдающих из ванной.

С тяжелым чувством Лара закрыла глаза. Она то выныривала, то утопала в тяжелом обморочном сне без сновидений и с каждым пробуждением чувствовала себя все более разбитой. И тут же начинала маяться, дожидаясь лишь очередной нарисованной Лилиной рукой снежинки на карте. Собираясь проехать за рулем весь путь сама, она и не предполагала, что придется вот так мучиться от безделья и тягостных мыслей. Арефьеву-то хорошо, он следит за дорогой, а ситуация на ней все время меняется, так что ему не до скуки.

Заговаривать Егор больше не пытался. Иногда он искал Лару глазами в зеркале заднего вида, а может, ей так казалось, и Арефьев просто изучал дорогу позади. Бывало, он на мгновение оборачивался к Ларе, проверяя, спит она или нет, и то уменьшал звук, чтобы не мешать ее сну, то с облегчением включал на полную громкость, чтобы взбодриться, и даже легко постукивал большим пальцем по рулю в ритм. Лара не могла решить, что из этого раздражает ее больше.

Ближе к вечеру она стала гадать, где они заночуют. Казань уже проехали, и от чак-чака[2], купленного на подъезде к городу, остались только желтые сладкие крошки на дне пластиковой коробочки. Они съели сладость вместе, хотя Лара и не снизошла до того, чтобы поломать для Егора слипшийся кусок печенья и меда на мелкие части. К ее досаде, он вполне справился сам, хотя Лара и видела, как Арефьеву неудобно вести машину, держа в одной руке сладкий липкий чак-чак. Но он не попросил – а она не предложила.

На закате она проснулась оттого, что машина больше не едет. Не было подпрыгивания на трещинах в асфальте, музыки и шума трассы, похожего на близкий прибой. Егора в машине тоже не оказалось, и Лара выпрямилась, оглядываясь по сторонам и силясь понять, что происходит. Голубое небо покрывали розоватые родимые пятна облаков.

Дверь распахнулась.

– Вылезай, приехали. Я снял номер, – бросил Арефьев и открыл багажник. Пока она выбиралась, неповоротливая и почти больная от проведенного в дороге дня, он уже подхватил сумки и понес к небольшому трехэтажному дому с вывеской «Отель», одному из представителей настоящего дорожного китча с непременной кирпичной башенкой и крытой металлочерепицей крышей. Схватив рюкзачок с урной, Лара последовала за Егором, и джип пикнул включившейся сигнализацией.

Номер оказался небольшой, чистый и безликий, как все гостиничные номера в мире. Не разбирая сумку, не ужиная и не расстилая постель, Лара, как была, в футболке и джинсах, рухнула на покрывало. Все тело ныло, как побитое, – она давненько так не уставала. Как будто разгружала вагоны. А ведь просто день в пути, один-единственный, большую часть которого она дремала. Думать про состояние своего спутника Лара себе запретила. Он сам напросился.

После этого упрямого вывода она накрыла голову второй подушкой и отключилась.

Глава 4. Когда меняется свет

Скрежет. Кхр!.. Кхр!.. Громкий отвратительный скрежет разбудил Лару среди ночи.

Проснувшись от испуга и не сразу понимая, где находится, она села на кровати. Тьма стояла кромешная до плоскости, до одномерной бархатности, будто глаза все еще оставались закрытыми. Лара несколько раз моргнула. В ушах гулко, молотом бухала кровь, а откуда-то сбоку снова загрохотало, громко, однообразно и тревожно, как будто от ударов сминалось что-то большое и металлическое, и Лара все никак не могла уяснить, что происходит.

Она вскочила и тут же больно запнулась – судя по ощущению, о сумку, брошенную у кровати. Замерла на мгновение, скорее догадываясь, чем различая окно, закрытое плотной шторой и, очевидно, распахнутое за нею настежь. Противное скрежетание выматывало, дергало по нервам, и нужно было непременно узнать, что это такое. Выставив руки вперед, Лара добралась до окна, нащупала тяжелую ткань и слегка дернула. За ней обнаружилась дверь на балкон.

За асфальтовой парковкой при гостинице начинался пустырь, и границу между ухоженностью и запустением означил одинокий фонарь. В круге его желтого, тусклого света существо непонятного пола, в одеянии, больше всего напоминавшем халат, топтало большую груду чего-то, вытряхнутого прямо на землю и слабо поблескивающего. При каждом новом ударе ноги по округе и разлетался этот невыносимо резкий звук, одновременно скрежещущий и хрустящий.

Лара ловко перелезла через перила балкона, радуясь, что комната оказалась на первом этаже, и направилась к фонарю. Она была заинтригована происходящим и изо всех сил пыталась разобрать, кто это существо и что оно топчет. Страшно ей почему-то не было, хотя вокруг стояла глухая безлюдная ночь.

При ее приближении существо перестало хлопотать над своей блестящей кучей и обернулось. Лара увидела морщинистое лицо, золотые сережки в дряблых, оттянутых мочках, остриженные седые волосы и ухмылку, в которой сбоку не хватало одного зуба.

– А, привет, – проговорила старуха. – Разбудила тебя?

– Да…

– Извиняй, – развела она руками. – И так вроде на пустыре топчу… Но люди, они везде, куда ни плюнь. Всегда кого-нибудь да разбужу. Ты хоть не вопишь, и на том спасибо.

Только сейчас Лара разглядела, что под ногами хрумкали обычные алюминиевые банки от пива и газировок. Их было столько, что не сосчитать, почти все уже скомканные, стоптанные, похожие на диковинные скорлупки. Старуха развернула и встряхнула мешок из-под картошки и принялась бросать их туда.

– Давай-ка, – деловито кивнула она Ларе. – Помогай, вдвоем быстрей управимся.

Ее звали Сорочиха – так она представилась. На глаз Лара определила, что навряд ли Сорочиха бездомная нищенка: пахло от нее обыкновенно, а точнее, не пахло никак, а бесформенное одеяние, которое девушка издалека приняла за халат, оказалось кофтой и красной юбкой, вполне опрятной, но надетой почему-то поверх штанов. На смуглом чистом лице пронзительно выделялись водянистые, почти бесцветные глаза. Была Сорочиха худа и даже костиста, и руки ее, проворно завязавшие мешок узлом, напоминали птичьи лапы.

– И зачем все это? – поинтересовалась Лара.

Старуха смерила ее насмешливым взглядом с ног до головы:

– Москвичка? Сразу видать. Сорок копеек за банку, а в килограмме банок по сорок набирается, стало быть, шестнадцать рублей за кило… Время разбрасывать банки, и время собирать банки… Разбросала я довольно, теперь вот собираю, – она перекинула мешок за плечо и зашагала прочь. Обернулась: – Идешь? Чаем напою.

И отчего-то Лара пошла за нею. Девушка отчетливо видела настроение своей новой знакомой, злого умысла в нем не было. Ночь достигла своего темного зенита, спать не хотелось, и больше Ларе в этот час делать было нечего.

Вдвоем они быстрым шагом пересекли пустырь. Здесь начинался район низкой, деревенской по виду застройки, самая окраина города. Старуха отперла дверь последнего домишка на улице и пригласила девушку войти.

– А мы где? – Ларе вдруг пришло в голову, что она и правда не знает. – Что за город хотя бы?

– О-о, милая моя, ты с такими вопросами завязывай, до добра не дойдешь… Набережные Челны, слыхала про такие? КамАЗы делаем тут! Как тебя к нам занесло-то?

– На Байкал еду.

– Далеко, – цокнула языком Сорочиха. Она уже ставила на плиту чайник и доставала из буфета блюдце с печеньем. Лара оглядела кухню, маленькую и чисто прибранную, с кружевной салфеткой на холодильнике, домотканым цветастым половичком на полу и щербатой посудой на столе. Старая чайная заварка, с вечера – если не раньше – оставленная в большой чашке из серого дешевого фаянса, уже подернулась маслянистой пленкой.

– Вы тут одна живете?

– Одна, – лаконично отозвалась хозяйка, и вокруг нее на мгновение всплеснула такая темно-синяя тоска, что Лара предпочла не вдаваться в дальнейшие расспросы. Она молча изучала обстановку и обитательницу дома. И снова уверилась в том, что не похожа Сорочиха на побирушку.

– Рассказывай, – велела вдруг старуха, отхлебнув из чашки воду, едва подцвеченную чаем.

Лара растерялась:

– Что рассказывать? Нечего…

– Да и правильно, кому это все интересно? – тут же весело отозвалась Сорочиха. – А если серьезно, не просто же так ты ко мне притащилась…

– Вы позвали! – совсем опешила Лара. Она во все глаза смотрела на старуху, начиная побаиваться, что та не вполне в своем уме. А психи ведь и с добрыми намерениями могут таких дел наворотить… Лара начала обдумывать благовидный предлог, чтобы побыстрее убраться восвояси, удивляясь, как она вообще тут оказалась.

Сорочиха подперла щеку кулаком и посмотрела на собеседницу почти с умилением. Потом в оживлении, обрадовавшись чему-то, хлопнула себя по худой коленке, обтянутой застиранной тканью штанов:

– Вот люблю я людей! Хотят попросить – а не просят, хотят спросить – а не спрашивают. А если спрашивают – то не то. А все почему? Потому что себя боятся. Других тоже боятся, но себя – больше.

Лара не сообразила, к чему относились слова Сорочихи, и ждала пояснений. Но старуха встала и, потеряв всякий интерес к гостье, принялась рыться в ящиках. Выдвинув их один за другим, она долго перебирала мешочки, кульки, свернутые в полиэтиленовые комочки. И в огорчении села на табурет, вздохнув:

– Закончились. Карамельки. Люблю «Раковые шейки», с молодости, хоть ты что со мной делай, люблю, и все. Не верь никому, кто говорит, что люди меняются. Как вырастем, так до старости все те же. А что до тебя…

Сорочиха сощурилась, глядя на девушку так пристально, что той окончательно стало не по себе. Бесцветные, будто вылинявшие глаза буравили и выпытывали, вынимали из Лары что-то сокровенное.

Это все длилось и длилось, подобие сна наяву, и вдруг навалилось такое оцепенение, что невозможно стало даже пошелохнуться.

Наконец старуха отвела взгляд и захрустела печеньем. Лара с какой-то неуютной дрожью осознала, что чай давно остыл, а за окном светает. Сорочиха кивнула:

– Все будет благополучно. Выдержишь. То, чего тебе так хочется, произойдет. Все будет. Только потерпи, и получишь, что хочешь.

– И что, будто вы знаете, чего я хочу? – недоверчиво улыбнулась Лара.

– Ой, вот уж секрет! – Сорочиха махнула рукой. – Ответ. Ты хочешь найти ответ на вопрос. Вот и поезжай дальше. Все ж правильно делаешь, собралась в дорогу, начала дорогу – надо и заканчивать. А там и ответ подоспеет. В конце дороги.

– И какой же?

– Ишь ты, хитрая. Ответ только в конце дороги, говорю ж. Так-то было б совсем просто! – Сорочиха глянула на нее строго и погрозила пальцем: – Так что пока не трогай то, что в кармане. Не время.

– В каком кармане? – испуганно замерла Лара, и рука ее непроизвольно легла на выпуклость джинсовой ткани, надежно скрывающей пузырек со снотворным.

– В таком кармане! – передразнила ее хозяйка. – Не торопись. Ты торопыга, все тебе сразу нужно. А так не бывает. Только дорога, только время… Время – единственное, что дает ответы.

– Ничего время не дает! – Лара неожиданно рассердилась. Ей до смерти надоели эти глупости, которыми так любят сыпать окружающие: «время лечит», «все проходит», «утро вечера мудренее» и так далее, и тому подобное. Она не понимала, что происходит, кто эта странная старуха перед ней, откуда она знает про карман, и все это стало ужасно раздражать. И пугать.

– А вот ты почем знаешь? Не болтай, чего не знаешь, и за умную сойдешь.