Альпийская крепость

Софи метнула взгляд на генерала. Тот все еще стоял, опираясь руками о карту, но исподлобья наблюдал за ней; скорее даже не наблюдал, а прислушивался к ее разговору с полковником.

— Завтра же вылетаете в Вену, а оттуда — в Швейцарию, — как-то слишком буднично проговорил полковник, чтобы можно было столь же буднично воспринять сказанное им.

— Уж не поспешили ли вы с опробованием любимого коньяка, полковник?

— Увы, Инга следит за моим поведением строже любого фельдфебеля.

— Эта полушведка-полугерманка умудряется следить за моральным обликом каждого из нас, — «успокоила» его Софи, мысленно добавив при этом: «И не только за моральным обликом она следит — вот в чем проблема!.». — Но вам достается больше остальных. А что вы хотите: сотрудница международного Красного Креста[13]. Однако мы не о том говорим. Кто это там желает отослать меня в Вену? Неужто рейхсмаршал Геринг?

— Да нет, похоже, что Скорцени.

— Кто?! Скорцени? — насторожилась Софи. — С какой стати обер-диверсант рейха вдруг начал устраивать судьбу бедной, беззащитной женщины?

— …И даже не в Вену, — все еще не способен был погасить Ведлинг чувство восторга, — а в Швейцарию. Где, кроме всего прочего, вы сможете защитить свою диссертационную работу по искусствоведению, которую, если помните…

— Помню, полковник, помню… Только причем здесь Скорцени? И вообще не отвлекайтесь.

— Если уж вас решил взять под свое крыло сам обер-диверсант рейха, это, Софи, знаете ли…

— Подробности, как я понимаю, в личной беседе?

— В Вену мы отбываем вместе. Но у вас свое задание, у меня — свое, и беседовать с вами будет офицер СД.

— Уж не Штубер ли его фамилия? — оживилась Софи. — Штурмбаннфюрер Вилли фон Штубер?

— Я понимаю, что речь идет о сыне хозяина замка. Нет, это не он. Этого зовут Арнольд Гредер. Полковник войск СС, то есть штандартенфюрер[14].

— В роли посыльных в СД теперь выступают полковники? — она спросила об этом, только чтобы получить хоть какие-то дополнительные сведения о «гонце» Скорцени.

— Все зависит от важности миссии. И потом, в свое время Гредер был знаком с Вилли Штубером. Судьба сводила их в начале войны, в Украине, где-то на берегах Днестра. Однако в родовом замке Штуберов бывать ему не приходилось. Да и вообще война развела их с молодым бароном. Конечно, он мог послать к вам своего подчиненного или же вызвать вас к себе, но, как видите…

— Тогда кое-что проясняется. Итак, мне следует ждать в гости штандартенфюрера Арнольда Гредера?

— Он возглавляет местное отделение службы безопасности, — слегка приглушил голос Ведлинг, как бы предупреждая, что Софи должна быть с ним повежливее. — Только неделю назад назначен. Через час он будет в замке.

Положив трубку, Софи опустилась в стоявшее рядом кресло и уставилась на генерала.

— Я не ослышался: к нам в гости следует ждать штандартенфюрера Арнольда Гредера? — спросил фон Штубер, все еще не отрывая взгляда от карты.

— Ведлинг утверждает, что с вашим сыном он познакомился еще в начале войны с Советами, где-то на Днестре.

— Везет же нам с Вилли на этого проходимца, — покачал головой барон, заинтригованно как-то глядя в окно. — Я с Гредером тоже был знаком.

— Причем произошло это при каких-то не очень приятных для вас обстоятельствах?

— Зачем вам знать такие подробности, обер-лейтенант?

— Уже гауптман, — как бы вскользь заметила Софи.

— Вас повысили в чине?

— Только что мне сообщили, что соответствующий приказ о присвоении чина издан. Однако вернемся к знакомству с Гредером. Возможно, ваши сведения помогут лучше понять, с кем придется иметь дело. Ведь Гредер назначен начальником местного отделения СД.

— Даже так?! Не самая приятная новость.

— Как я и предполагала. Мне нужно знать, как вести себя с этим человеком, тем более, что встреча должна произойти в вашем доме. Или, может, попросить полковника Ведлинга, чтобы он перенес встречу в свой кабинет?

— Наша встреча не была настолько конфликтной, чтобы мне пришлось изгонять его из родового замка Штуберов.

— Как я и предполагала, — повторилась Софи. — Вежливость и снисходительность — герб любого истинно аристократического рода.

— Прекрасно сказано, Софи. Так вот, о нашем знакомстве с Гредером… В мае 1937 года при посадке в нью-йоркском аэропорту Лейкхерст загорелся, а затем и взорвался наш огромный дирижабль «Гинденбург», который Гитлер и Геринг рассматривали в качестве флагмана германского воздушного флота. Корпус этого гиганта был на восемь метров длиннее, нежели корпус известного вам судна «Титаник». Если бы вместо очень взрывоопасного газа водорода, которым были наполнены все пятнадцать отсеков-баллонов этого дирижабля, мы закачали туда гелий, Германия сейчас лидировала бы в этом виде воздухоплавания, которое составило бы победную конкуренцию обычной авиации, мореплаванию и всему наземному транспорту.

— Почему же этого не произошло?

— Потому что, узнав о закладке в рейхе огромных дирижаблей, еврейское лобби (еврейских авиа-автомобиле, и прочих концернов, финансируемых еврейскими банками) в американском конгрессе немедленно добилось того, чтобы в США был принят закон, запрещающий продажу Германии негорючего газа гелия, единственное в мире месторождение которого было открыто к тому времени только в США, в штате Техас. Есть все основания считать, что и катастрофа красавца «Гинденбурга», названного одним из поэтов «Гордым ангелом», причины которой, к слову, до сих пор так и не выяснены, тоже результат антигерманского еврейского заговора. Причем следует признать, что евреи добились своего: Германия, а вслед за ней и Англия, тотчас же свернули свое дирижаблестроение, что, на мой взгляд, было в корне неправильным. Повторяю, — постучал карандашом по карте генерал, — в корне… неправильным. Из-за одной катастрофы погубить целое направление авиастроения и воздухоплавания! Какой в этом смысл?!

— И какое же отношение к гибели «Гордого ангела» имел Гре-дер?

— Он отвечал за безопасность дирижабля, этого красавца с двухэтажной пассажирской палубой, с шикарными каютами и роскошным рестораном, а также с ванной, читальным залом, обзорными галереями, двумя лифтами… К счастью, после того как пассажирская гондола переломилась, большая часть пассажиров, более шестидесяти человек, спаслась[15].

— Но вы, следует полагать, не были в их числе?

— Я был в комиссии по расследованию катастрофы. Причем подключили меня в тот момент, когда расследование уже зашло в тупик. Гредера спас от суда, а возможно, и от казни, сам Гитлер, не желавший, чтобы этого офицера представили ему и всему миру в виде козла отпущения.

— И чем же руководствовался фюрер? Какими-то особыми заслугами Гредера?

— Ни о каких былых заслугах речи не велось. Их попросту не было. Здесь дело в ином. Гитлер желал знать имена настоящих виновников взрыва на дирижабле, знать его политическую, экономическую, национал-сионистскую и прочие подоплеки.

— Следует понимать так, что фюрер спасал Гредера вопреки вашему стремлению во что бы то ни стало предать его суду?

— К сожалению, меня подключили к расследованию уже после того, как фюрер отказался от этого ритуального жертвоприношения.

Софи молча кивнула головой, давая понять, что теперь кое-что прояснилось.

Посидев еще с минуту в кресле, она поднялась и пошла к себе на второй этаж, попросив ординарца позвать ее, когда появится штандартенфюрер Гредер.

8

Это был тот редкий случай, когда, собрав у себя в рейхсканцелярии нескольких высших руководителей империи, Гитлер не стремился сходу завести себя, завладеть вниманием и душами подчиненных, довести их и себя до некоего ораторско-философского исступления. Он медленно, с неуверенностью человека, лишь недавно оправившегося после тяжелейшего инсульта, прохаживался у своего стола, и, казалось, занят был только тем, что прислушивался к старческому шарканью своих шагов.

— Ситуация складывается таким образом, — наконец заговорил он, не отрывая взгляда от пола и не останавливаясь, — что в конце концов мы все же будем побеждены. Да, как бы мы ни старались скрыть эту правду жизни от самих себя, в этой войне мы потерпим поражение. Теперь это уже очевидно.

«Хорошо, что фюрер не пригласил на это совещание Геббельса, — с грустью подумал Скорцени, — тот наверняка бросился бы уверять его, что доблестные германские войска остановят вражеские полчища у стен столицы, а бывшие западные союзники русских согласятся на сепаратные переговоры, и все такое прочее…».

Как и все присутствовавшие, обер-диверсант рейха понимал, что наконец-то он настал, этот «день великого прозрения», когда фюрер, прежде всего сам фюрер, вынужден взглянуть в глаза правде жизни и принять решение: как быть дальше.

— Вы уже знаете, вести переговоры о перемирии Черчилль отказался, — голос Гитлера был по-старчески ворчливым и неровным, при том, что говорил он в нос, по-гайморитному гундося. — Да, теперь мы уже окончательно можем сказать себе и всему миру, что именно Англия, ее руководство, будут нести перед миром всю ответственность перед будущими поколениями за разгром Западной Европы, за гибель западноевропейской цивилизации[16]. Запомните мои слова: в грядущей войне Европа будет уничтожена в течение одного дня. Вы не ослышались: именно так, в течение всего лишь одного дня.

Обычно подобные слова фюрер восклицал, глядя в потолок, потрясая поднятыми вверх руками и всячески вводя себя в транс. Однако ничего подобного сейчас не происходило. Скорцени вдруг почувствовал, что это уже не тот фюрер. Совершенно не тот.

Скорцени вдруг панически поймал себя на том, что Гитлер теряет в его глазах тот ореол величия и мудрости, тот образец для подражания, тот символ связи с Высшими Посвященными, символ непререкаемости авторитета, благодаря которым, собственно, и формировался в былые времена его культ. Тот величественный культ «фюрера Великогерманской нации», благодаря которому германская нация сумела возродиться после Первой мировой войны и стала такой, какой она встретила Вторую мировую, то есть воистину великой.

— Если наш народ… Если какая-то часть нашего народа в той, следующей, войне уцелеет, ей нужно будет не только возродить Германию, но и восстановить основу западной цивилизации, объединив при этом элиту западноевропейского мира против русского жидо-коммунизма и азиатчины.

«Но ведь собрал-то он нас не для того, чтобы напичкивать подобной банальщиной, — хотелось верить Скорцени. — Раньше он, конечно, мог сколько угодно впадать в такие разглагольствования, поскольку фронтовые успехи позволяли ему предаваться любым бредовым фантазиям. Но время-то и в самом деле другое»

— Не те времена сейчас, не те! Даже фюрер теперь уже понимает это, — проворчал сидевший слева от Скорцени обергруппенфюрер и генерал-полковник войск СС Зепп Дитрих, не очень-то и заботясь о том, чтобы сам фюрер слова его не расслышал.

— Важно постичь глубину этого понимания, — едва слышно, почти не шевеля губами, ответил Скорцени.

— Я помню, как мужественно вы действовали в Арденнах, оберштурмбаннфюрер[17], — воспользовался Дитрих тем, что Гитлер вновь на какое-то время впал в полузабытье, в какую-то вневременную интеллектуальную прострацию. — Если бы тогда нам подбросили подкрепления, мы могли бы очистить все нидерландское побережье. Это я вам говорю, Зепп Дитрих.

— В целом мы все-таки действовали неплохо, — едва слышно проворчал Скорцени. — Военные историки вынуждены будут признать это.

— Военные историки — это всего лишь армейское дерьмо. Что они могут смыслить во всем том, что происходило в Арденнах? Попомните мое слово, что этого наступления англо-американцы нам никогда не простят[18].

— Стоит предположить…

— Вспомните, как они зверствовали, хватая в своем тылу ваших провалившихся парней. Припоминаю, как…

Предаваясь каким-то своим воспоминаниям, Дитрих уже был готов окончательно игнорировать чувственные экзальтации фюрера, но в это время Гиммлер осуждающе взглянул на некстати разболтавшихся подчиненных, и они вынуждены были приумолкнуть. Тем более что и фюрер тоже вдруг словно бы очнулся и заинтересованно взглянул на генерал-танкиста от СС.

Пока что оставалось загадкой, почему среди приглашенной на совещание правящей элиты вдруг затесался этот, один-единственный, вояка-фронтовик — коренастый, «простаковатый на вид и грубоватый на слово», как охарактеризовал его однажды рейхсляйтер Борман, генерал. И добро бы кто-нибудь из фельдмаршалов, командующих группой армий, а то ведь всего лишь командующий 6-й танковой армией СС, да к тому же расквартированной сейчас где-то в Австрии.

— Однако я призвал вас сюда, в эти освященные вечностью стены, вовсе не для того, чтобы оплакивать исход нынешней войны, гибель нынешнего, Третьего рейха германцев. — Теперь Гитлер стоял, опираясь растопыренными ладонями о стол. Скорцени видел, что ноги его подогнуты, он уже как бы и не стоит, а пребывает в каком-то полуприсесте, словно бегун, безнадежно засидевшийся на стартовой линии после второго фальстарта. — Нам следует подумать над созданием Четвертого рейха, позаботиться о том, чтобы его творцы начинали свою деятельность, имея достаточный запас драгоценностей и валюты. Должен вам прямо сказать: я хочу оставить творцам последующего великого рейха богатое наследство. Настолько богатое, чтобы оно оказалось достойным возрождаемой Великогерманской идеи. У тебя, Борман, будет особое задание.

— Как всегда готов, мой фюрер, — медленно как-то выходил из состояния своей партийной полудремы рейхсляйтер. Все это время он сидел откинувшись на спинку кресла, но при этом массивная голова его покоилась на груди, упираясь подбородком в лацкан френча армейского образца.

В последнее время Борман предпочитал ходить в таком вот, грязно-песочного цвета френче без каких-либо знаков различия, но тем самым отличаясь от всех остальных приближенных фюрера, обычно присутствовавших на подобных совещаниях.

— Я хочу, чтобы ты сейчас же отбыл в Берхтесгаден, а затем в Оберзальцберг и в Штирию, в Мертвые горы. Мы должны срочно наметить все те тайники — в ставке «Орлиное гнездо», в шахтных штреках, горных пещерах и озерах, в стенах и подземельях местных замков и храмов, наконец, под хозяйственными постройками надежных крестьянских усадеб, — в которых будут сосредоточены государственные и наши с вами личные сокровища.

Улавливая суть задания, которое фюрер давал своему заместителю по партии[19], Геринг все более нервно подергивал не в меру разжиревшим затылком, свисающим за ворот неуместно белого для подобной «похоронной церемонии» и непростительно парадного кителя. Скорцени хорошо помнил, что именно Геринг первым всерьез задумался над спасением своих сокровищ от варваров. Вот только место для собственного «острова сокровищ» стал искать неподалеку от ставки фюрера «Бергхоф» и своей собственной бункер-виллы, именуемой в народе «Герингхаузом». Но из этого не следовало, что именно он первым зародил идею «Альпийской крепости», просто дальше уходить некуда: горы — последняя надежда всяк терпящих поражение.

— Вы не ослышались, господа, и личные тоже, — понемногу оживал фюрер, пытаясь придать своему голосу надлежащие твердость и решительность, — поскольку большая их часть отныне должна служить идее будущего рейха. Запасы золота и серебра, изделия и полотна древних мастеров, наиболее ценная храмовая утварь — все это мы обязаны спасти от варваров, от разграбления; спасти ради наших последователей, ради идеи национал-социализма.

Произнося все это, Гитлер вновь обращался исключительно к Борману, вызывая тем самым ревнивое негодование у рейхсмаршала.

— Мы должны вернуться к идее «Альпийской крепости», — высказался он, как только фюрер завершил очередную часть своего монолога. — Создавая вокруг ставки «Бергхоф» мощный укрепрайон, который бы охватил западные районы Австрии и весь юг Германии, мы получим прекрасный горный редут, в котором отборные войска смогут держаться достаточно долго, чтобы диктовать врагам свою волю. Это позволит не только превратить Альпы в неприступную крепость, но и в надежную, тайную сокровищницу. Мы должны вернуться к этой идее, потому что пора, мой фюрер, давно пора!

9

Из шифрограммы Даллес знал, что в Швейцарию под именем дона Чигарро должен прибыть генерал-майор Уильям Донован[20], но до последней минуты не верил, что подобный визит вообще в принципе возможен. Начальник Управления стратегических служб США — и вдруг столь неожиданный, рисковый вояж!

Конечно, благополучная нейтральная Швейцария — это не объятая войной Германия, и уж тем более — не Россия, так что опасаться ему здесь особо нечего. Тем не менее должно было произойти нечто из ряда вон выходящее, чтобы сам шеф разведки Соединенных Штатов оставил свой офис на Чепел-Хилл в Бэрр-вилле и подался на армейском самолете в Италию, дабы оттуда прилететь в Берн.

— Не трудно догадаться, что, исходя из принципов безопасности, в Вашингтоне были против моей поездки сюда, — выкладывал свою «домашнюю заготовку» Донован, сидя за массивным обеденным столом в номере Аллена. — Но я принадлежу к тем немногим руководителям разведки, которые предпочитают лично инспектировать свои наиболее важные резидентуры.

— К тому же у вас произошла довольно… — Даллес замялся, подыскивая самое безобидное слово, — основательная, что ли, беседа с генералом Дуайтом Эйзенхауэром.

Шеф управления разведки с такой грустью осмотрел бокалы с пивом и огромные «альпийские» отбивные, исходящие паром на еще более огромных мисках и присыпанные тонко нарезанным жареным картофелем — словно все это благополучие у него бездушно отбирают, и угрюмо, с виноватым видом спросил:

— Значит, об этом разговоре вам тоже известно?

«Причем с куда более пикантными подробностями, чем вы способны представить себе, генерал», — мысленно ответил Даллес. Но при этом сочувственно пожал плечами и щадяще произнес:

— Лишь в самых общих чертах, как вы понимаете, сэр.

В своих стычках с людьми в мундирах Главнокомандующий союзными силами в Европе генерал Эйзенхауэр вообще никогда особой деликатностью не отличался. А уж в беседе с начальником управления разведки он попросту рассвирепел. И было от чего свирепеть.

В течение нескольких месяцев агентура Донована уверяла его и Президента США, что фюрер готовится перенести свою канцелярию и штаб Верховного командования вермахта в подземелья некоего подземного города СС «Регенвурмлагеря», он же «СС-Франкония». При том, что никто ему, Главнокомандующему союзными войсками в Европе, не способен был толком объяснить, что собой представляет эта «подземная страна СС». Да, чуть ли не каждый день поступали все новые сведения о том, что будто бы немцы переносят туда, в подземелья, заводы по производству ракет «Фау» и ядерной бомбы, создают запасы урановой руды, строят подземные аэродромы, а также лаборатории по созданию непобедимых «солнечных дисков»[21] и бессмертных, не ведающих ни боли ни страха зомби-воинов; а еще — создают мощные склады с оружием и продовольствием, разводят подземные огороды, животноводческие фермы и все такое прочее.

И поскольку в последние месяцы Гитлер все равно не появлялся в Берлине, предпочитая отсиживаться в своей далекой восточно-прусской ставке «Вольфшанце», почти под носом у русских, а тут еще маршал Жуков на несколько месяцев остановил продвижение своих войск в Польше и почему-то стал окапываться на правом берегу Вислы, — то вроде бы все сходилось.

Получалось так, что русские благородно позволяли англо-американцам увязать в многомесячных боях, теряя сотни тысяч своих парней на фронтах Германии, на всем пространстве уже даже не вплоть до Берлина, а вплоть до Эльбы. А сами ждали, пока Гитлер вместе со всей верхушкой рейха пожалует в эту подземную мышеловку, «Регенвурмлагерь», чтобы взять их там вместе со специалистами, технологиями и заводами по производству «Фау», «солнечных дисков» и даже такой вожделенной для Сталина атомной бомбы!

Причем все яснее становилось, что, чем сильнее оказывался напор вверенных Эйзенхауэру союзных экспедиционных сил, тем ближе были к заветной цели войска Жукова, до поры отсиживавшиеся на берегах Вислы. К тому же русские генералы готовились в первых рядах бросить на доты «СС-Франконии» поляков из лихорадочно формирующейся Армии Людовой, чтобы ворваться в подземелья на их спинах, а точнее, по их трупам.

Не успели еще агенты Объединенного комитета по разведке Верховного командования союзных экспедиционных сил в Европе[22] развеять и части мифов, сотворенных германцами вместе со сказочниками Донована, как по каналам подведомственного тому же Доновану УСС начала массированно поступать информация о создании какого-то сверхмощного укрепрайона в Альпах, в одних донесениях именуемого «Альпийском редутом», в других — «Альпийской крепостью» или «Национальным редутом». При том, что ни в одном из них не подавалось четких очертаний этого укрепрайона, а воздушная разведка, находящаяся под личным патронатом главкома Эйзенхауэра, вообще не обнаруживала каких-либо фортификационных работ ни на одном из участков предполагаемого укрепрайона, от горных массивов Шварцвальда на западе Южной Германии, до Баварских Альп на востоке[23].

Уже сама чехарда с названиями способна была взбесить Эйзенхауэра; во всяком случае, она порождала сомнения в достоверности всех этих пугающих воображение сведений. Но самое ужасное, что, базируясь на них, Эйзенхауэру какое-то время приходилось докладывать Президенту Трумэну о том, что одни и те же сверхсекретные конструкторские бюро, лаборатории и заводы руководство Германии одновременно эвакуирует и в «Регенвурм-лагерь», и в «Альпийскую крепость», и, что уж совсем представлялось бредом, куда-то в подземелья Антарктиды.

В сведениях, поставляемых Донованом штабу экспедиционного корпуса, указывалось на переброску неких отборных дивизий рейха в сердцевину «Альпийской крепости», в то время как на поверку оказывалось, что эти дивизии истекают кровью на Восточном, а некоторые даже на Западном фронтах, то есть буквально под носом у генералов объединенных сил. Что неопровержимо подтверждалось показаниями пленных офицеров из этих дивизий, а также имеющимися при них документами.

Так вот, подноготная появления шефа Даллеса в Европе в том и заключалась, что Эйзенхауэру осточертели фантазии «сказочников и баснописцев» из УСС. После очередного недоумения высказанного Трумэном по поводу его доклада в связи с перспективами развития событий в Германии, главком объединенных сил буквально озверел. Он через окружение Президента потребовал Донована к себе, и тогда уж высказал все, что думает по поводу ценности и достоверности донесений агентов внешней разведки США. Причем сделал это с солдатской прямотой и в самой грубой форме.

А поскольку главным источником всей этой массированной дезинформации выступал, как оказалось, резидент УСС в Швейцарии, то его шефу не оставалось ничего иного, как последовать настоятельному совету главкома Эйзенхауэра: «Так вот, лети к этому своему засидевшемуся в Берне баснописцу Даллесу и вытряхни из него душу! Только обязательно сделай это, пока то же самое не сделал я». О чем и успел сообщить Даллесу один из проверенных людей из штаба Эйзенхауэра.

Вот почему, встречая сейчас начальника внешней разведки США, резидент в Швейцарии как никогда явственно чувствовал, что он находится на грани провала. Не перед швейцарской контрразведкой, которой по большому счету было наплевать на его деятельность, и не перед контрразведкой рейха, которая чувствовала себя в этой стране вольготно и вела себя крайне нагло, а, что самое страшное, — перед своим руководством.

Едва они сделали по несколько глотков пива, как Донован, — смертельно уставший, с бледновато серым лицом стареющего коммивояжера, — достал из внутреннего кармана и положил перед Даллесом несколько листиков бумаги.

— Простите? — вопросительно уставился на них резидент в Берне.

— Там наиболее важные сведения, относящиеся к созданию по приказу фюрера на Юге Германии некоей «неприступной Альпийской крепости».

— Вы находите, сэр, что?.

— Лично я уже ничего не пытаюсь там найти. Всего лишь настаиваю, чтобы вы прочли этот сводный материал. Сейчас, в моем присутствии и., обязательно вслух.

Донован произнес это с максимально возможным в данной ситуации тактом, но Даллес почувствовал: в эти минуты шеф УСС очень сожалеет, что не может позволить себе взъяриться, взорваться, осатанеть, как это делал при встрече с ним самим главком Объединенных союзных сил Эйзенхауэр.

10

«…Потому что пора, мой фюрер, давно пора!» — именно так, совершенно неожиданно для всех присутствующих завершил свое обращение в Гитлеру рейхсмаршал люфтваффе.

А ведь Скорцени помнил, что тогда, в октябре прошлого года, Гитлеру сразу же донесли из Австрии, что рейхсмаршал занят не планированием боевых операций люфтваффе, а спасением своих фамильных ценностей.