Помоги проекту - поделись книгой:
Руфь
РОМАНЪ МИСТРИССЪ ГЕСКЕЛЬ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Drop, Drop slow tears!
And bathe those beauteous feet,
Which brought from heaven
The news and Prince of peace
Cease not, wet eyes,
For mercy to entreat:
To cry for vengeance
Sin doth never cease In your deep floods
Drown all my faults and fears,
Nor let His eye
See sin, but through my tears.[1]
ГЛАВА I
Въ одномъ изъ восточныхъ графствъ находится провинціальный городокъ, пользовавшійся большимъ расположеніемъ государей изъ дома Тюдоровъ, и благодаря ихъ милостямъ и покровительству, достигшій до степени значенія, удивляющей современнаго путешественника.
Сто лѣтъ тому назадъ этотъ городокъ имѣлъ живописно-величавый видъ. Старинные дома, временныя резиденціи тѣхъ фамилій графствъ, которыя довольствовались развлеченіями провинціальнаго города, загромазживали улицы, придавая имъ тотъ неправильный, но благородный видъ, который мы еще донынѣ видимъ въ бельгійскихъ городахъ. Дома по обѣимъ сторонамъ улицы имѣли затѣйливый видъ отъ узорчатыхъ навѣсовъ и отъ рядовъ трубъ, выдѣлявшихся на голубомъ фонѣ неба; пониже также бросались въ глаза разнообразные выступы въ видѣ балконовъ и навѣсовъ. Весело было глядѣть на безконечное разнообразіе оконъ задолго до налога Питовыхъ временъ. Всѣ эти выступы и балконы вредили нижней части улицъ, которыя были темны и плохо вымощены широкимъ, круглымъ и неровнымъ камнемъ, безъ тротуаровъ; онѣ не освѣщались фонарями во время долгихъ зимнихъ ночей и не предоставляли никакихъ, удобствъ для людей средняго сословія, у которыхъ не было ни экипажей, ни слугъ, чтобы приносить ихъ въ носилкахъ къ самому крыльцу ихъ знакомыхъ. Ремесленники и торговцы со своими жонами и весь подобный людъ долженъ былъ ходить по городу пѣшкомъ, подвергаясь значительной опасности какъ ночью, такъ и днемъ. Широкіе, тяжелые экипажи принимали ихъ къ самымъ стѣнамъ домовъ въ узкихъ улицахъ. Непривѣтливые дома выдвигали свои подъѣзды почти до середины улицы, подвергая пѣшеходовъ на каждыхъ тридцати шагахъ новой опасности. Единственный свѣтъ давали по ночамъ масляные фонари, мерцавшіе надъ подъѣздами самыхъ аристократическихъ домовъ, давая ровно настолько свѣта, чтобы показать прохожихъ, прежде чѣмъ они снова исчезнутъ въ темнотѣ, гдѣ нерѣдко случалось, ихъ караулили воры.
Преданія объ этихъ прошлыхъ временахъ, даже до малѣйшихъ общественныхъ особенностей, даютъ намъ возможность яснѣе уразумѣть обстоятельства, подъ которыми сложился національный характеръ. Вседневная жизнь, среди которой народъ родился, которою онъ былъ поглощонъ прежде нежели сталъ въ нее пристальнѣе всматриваться, образуетъ цѣпи, которыя развѣ одинъ изъ тысячи имѣетъ довольно нравственной силы разорвать, когда наступаетъ пора, когда возникаетъ внутренняя потребность независимой, личной дѣятельности, осиливающая всѣ внѣшнія условія. Теперь всѣмъ намъ хорошо извѣстно каково рода цѣпи домашнихъ обычаевъ служили естественными помочами нашимъ предкамъ, прежде нежели они выучились ходить сами.
Нынѣ живописность этихъ старинныхъ улицъ совсѣмъ исчезла. Знаменитѣйшія фамиліи того округа: Астлей, Дометены, Уавергемы, стали какъ водится ѣздить на зиму въ Лондонъ и продали свои дома въ провинціальномъ городѣ лѣтъ пятьдесятъ тому назадъ или болѣе. А если городъ этотъ утратилъ прелесть для Астлеевъ, для Донстеновъ и для Уавергемовъ, то какже стали бы ѣздить туда Домвили, Бекстоны и Уильдсы, въ свои второстепенные дома, при возраставшей ктому же дороговизнѣ? Такимъ образомъ старинные дома простояли нѣкоторое время пустые, потомъ спекуляторы рискнули купить ихъ и обратить пустынные покои въ нѣсколько мелкихъ квартиръ для ремесленниковъ и даже (наклоните ухо, чтобы насъ не услышала тѣнь Мармадюка, перваго барона Уавергемъ) даже въ лавки!
Но все было еще сносно въ сравненіи съ другимъ нововведеніемъ, унизившимъ эти гордые хоромы. Лавочники нашли, что когда-то аристократическая улица слишкомъ темна и не выказываетъ въ выгодномъ свѣтѣ ихъ товаровъ; зубному врачу не видно было вырывать зубы, юристъ былъ вынужденъ требовать свѣчей цѣлымъ часомъ ранѣе, нежели онъ привыкъ дѣлать это живя въ плебейской улицѣ. Однимъ словомъ съ общаго согласія весь фасадъ по одну сторону улицы былъ сломанъ и перестроенъ въ плоскомъ, вульгарномъ и фидельномъ стилѣ Георга III. Корпусъ домовъ былъ слишкомъ проченъ, чтобы подвергнуться передѣлкамъ и потому посѣтителя неожиданно поражало, когда пройдя сквозь пошлаго вида лавку, онъ видѣлъ себя вдругъ у подножія большой дубовой лѣстницы съ рѣзьбою, освѣщонной окномъ съ цвѣтными стеклами, испещренными геральдическими узорами.
Надъ одною изъ такихъ лѣстницъ, за однимъ изъ такихъ оконъ, по которому лунный свѣтъ расписывалъ блестящіе узоры, Руфь Гильтонъ проводила безсонную ночь въ январѣ мѣсяцѣ, нѣсколько лѣтъ тому назадъ. Я говорю ночь, но вѣрнѣе то было уже утро. На старинныхъ часахъ сен-Севіура уже пробило два часа утра, а между тѣмъ болѣе дюжины дѣвушекъ сидѣли еще въ комнатѣ, куда входила въ эту минуту Руфь, и торопливо шили будто на цѣлую жизнь, не смѣя ни зѣвнуть, ни выказать иного какого либо признака усталости. Онѣ только слегка вздохнули, когда Руфь, посланная узнать который часъ, исполнила свое порученіе; онѣ очень хорошо знали, что какъ бы ни было поздно, а на слѣдующій день работа должна начаться въ восемь часовъ утра, хотя молодые члены ихъ были очень утомлены.
Мистриссъ Мезонъ трудилась не менѣе всякой изъ нихъ, но она была старше и сильнѣе ихъ, а главное — барышь былъ весь въ пользу ея. Но наконецъ и она замѣтила, что пора дать отдыхъ.
— Дѣвицы! сказала она: — теперь вы можете отдохнуть съ полчаса. Миссъ Соттонъ, позвоните, Марта принесетъ вамъ хлѣба, сыра и пива. Вы потрудитесь ѣсть стоя, подалѣе отъ работы и къ моему возвращенію чтобы были уже вымыты руки и готовы къ работѣ. Полчаса! повторила она выразительно и вышла изъ комнаты.
Любопытно было наблюдать какъ молодыя дѣвушки немедленно воспользовались уходомъ мистриссъ Мезонъ. Одна изъ нихъ, полная, тяжеловатая дѣвица положила голову на сложенныя руки и въ минуту заснула. Она отказалась отъ своей доли въ скромномъ ужинѣ, но съ испугомъ вскочила, едва послышались шаги мистриссъ Мезонъ, хотя они раздавались еще далеко по лѣстницѣ. Двѣ или три другихъ тѣснились къ узкому камину, вдѣланному съ величайшею экономіею мѣста и безъ всякихъ претензій на изящество, въ тонкую, простую перегородку, которою настоящій владѣлецъ дома отдѣлилъ эту часть большой, старинной залы. Нѣкоторыя ужинали хлѣбомъ и сыромъ, жуя точно также медленно и ровно и почти съ тѣмъ же тупымъ выраженіемъ лица, какое вы видите у коровъ на первомъ попавшемся лугу.
Иныя приподнимали любуясь нарядное бальное платье, тогда какъ другія изучали Эфектъ его артистическимъ порядкомъ, отступивъ на нѣсколько шаговъ. Кто потягивался, расправляя усталые члены, кто зѣвалъ, кашлялъ, сморкался, удовлетворяя потребностямъ, столь долго сдерживаемымъ присутствіемъ мистриссъ Мезонъ. Одна Руфь Гильтонъ, влѣзши на широкое, старинное окно, жалась къ стеклу, какъ птица жмется къ рѣшоткѣ своей клѣтки. Она отодвинула ставень и всматривалась въ тихую, лунную ночь. Ночь была вдвойнѣ свѣтла, почти какъ день, потомучто на всемъ лежалъ густой слой снѣга, падавшаго съ самаго вечера. Окно выходило на пустынный дворъ; мелкія стекла, стариннаго, страннаго вида, были замѣнены другими, дававшими болѣе свѣта. Разросшаяся неподалеку лиственица тихо покачивала пушистыми вѣтвями подъ едва замѣтнымъ ночнымъ вѣтеркомъ. Бѣдное, старое дерево! Было время, что оно стояло среди красиваго луга, среди мягкой травы, нѣжно обвивавшей его стволъ, но теперь лугъ былъ раздѣленъ на грязные, задніе дворы, а лиственица окружена и сжата каменными плитами. Снѣгъ густо ложился на ея вѣтви и по временамъ беззвучно падалъ на землю. Старыя конюшни также были измѣнены и образовали грязную улицу некрасивыхъ домовъ, рядомъ со старинными дворцами. И надъ всѣмъ этимъ поруганнымъ величіемъ склонялся въ неизмѣнной красотѣ пурпуровый горизонтъ неба!
Руфь прижала горячее лицо къ холодному стеклу и всматривалась утомленными глазами въ ночное, зимнее небо. Ей сильно хотѣлось набросить на голову платокъ и выбѣжать на дворъ полюбоваться луннымъ свѣтомъ. Было время, когда за желаніемъ тотчасъ же послѣдовало бы исполненіе, но теперь глаза Руфи наполнялись слезами и она неподвижно стояла, мечтая о минувшихъ дняхъ. Кто-то дотронулся до ея плеча въ то время, какъ мысли ея унеслась далеко, и она припоминала ночи прошлаго января, которыя хотя и походили на эти, но были далеко не тѣ.
— Руфь, милая! шепнула ей дѣвушка, невольно отличавшаяся передъ этимъ сильнѣйшимъ припадкомъ кашля: — приди, поужинай. Ты еще не знаешь какъ это подкрѣпляетъ на ночь.
— Меня подкрѣпило бы гораздо болѣе, еслибы я могла побѣгать, подышать свѣжимъ воздухомъ! отвѣтила Руфь.
— Только не въ такую погоду! возразила та, содрогаясь при одной мысли.
— А почему же не въ такую, Дженни? спросила Руфь: — о, я часто пробѣгала дома въ эту пору всю дорогу до мельницы для того, чтобы взглянуть на льдинки вокругъ большого мельничнаго колеса, а выбѣжишь изъ дома, и уже совсѣмъ не хочется возвращаться, даже къ матери, даже къ ней… прибавила она тихимъ, задумчивымъ голосомъ, звучавшимъ невыразимою грустью: — почему не въ такую, Дженни? повторила она, оживляясь, во со слезами на глазахъ: — сознайся, что ты никогда не видала эти мрачные, противные, развалившіеся дома вполовину, такими, какъ бы это сказать! такими красивыми какъ вотъ теперь, подъ этимъ чистымъ, нѣжнымъ покровомъ. А если даже они такъ скрасились, подумай, каковы же должны быть деревья, трава, плющь, въ такую ночь какъ вотъ эта!
Трудно было убѣдить Дженни любоваться зимнею ночью, въ которой она видѣла только холодное, печальное время; кашель начиналъ сильнѣе безпокоить ее и боль въ боку становилась невыносимѣе. Но она обвила рукою шею Руфи и стояла подлѣ нея, радуясь, что сиротка-ученица, еще не привыкшая къ трудной жизни швейной мастерской, находитъ себѣ удовольствіе хоть въ такомъ обыкновенномъ обстоятельствѣ, какъ морозная ночь.
Онѣ оставались такимъ образомъ, каждая погружонная въ свои собственныя мысли, пока не послышались шаги мистриссъ Мезонъ. Тогда онѣ вернулись на свое мѣсто, хотя не ѣвши, но освѣженныя.
Мѣсто Руфи было самымъ холоднымъ и темнымъ въ комнатѣ, хотя она считала его лучшимъ; она инстинктивно выбрала его, потому-что на противоположной стѣнѣ были остатки украшеній старинной залы, которая, судя по этимъ увядшимъ слѣдамъ, должна была быть великолѣпна. Стѣна была раздѣлена на свѣтло-зеленые панели, съ бѣлыми и золотыми узорами, и по этимъ панелямъ были нарисованы, т. е. небрежно набросаны геніальною рукою мастера восхитительнѣйшія гирлянды цвѣтовъ, неописанно роскошныя и до-того натуральныя, что вы какъ-будто чувствовали запахъ и слышали дуновеніе южнаго вѣтерка, колеблющаго эти алыя розы, эти вѣтви пурпуровой и бѣлой сирени, эти золотистыя, пушистыя гирлянды. Кромѣ всего этого тутъ были стройныя, бѣлыя лиліи, посвященныя богоматери, садовая мальва, акониты, анютины глазки, бѣлая буквица; каждый цвѣтокъ, что пышно украшаетъ старинные загородные сады, былъ нарисованъ тутъ среди своей граціозной зелени, но не въ томъ безпорядкѣ, въ какомъ я ихъ переименовываю. Внизу въ видѣ карниза тянулась гирлянда остролистника, а по его жосткимъ листьямъ были набросаны легкою драпировкою англійскій плющь, омела и зимній аконитъ. По обѣимъ сторонамъ спускались гирлянды весеннихъ и осеннихъ цвѣтовъ и все это увѣнчивалось великолѣпными лѣтними розами и яркими іюньскими и іюльскими цвѣтами.
Конечно Моннуайе или кто бы то ни былъ умершій творецъ всего этого, счелъ бы себя вполнѣ награжденнымъ, узнавъ какое удовольствіе доставляетъ его произведеніе, даже въ его настоящемъ упадкѣ, грустному сердцу молодой дѣвушки, вызывая, въ немъ образы другихъ такихъ же цвѣтовъ, когда-то расцвѣтавшихъ и увядавшихъ у нея дома.
Мистриссъ Мезонъ особенно желала, чтобы мастерицы ея поработали эту ночь, потомучто на слѣдующій вечеръ былъ назначенъ ежегодный, охотничій балъ. Это было единственнымъ удовольствіемъ города съ тѣхъ поръ, какъ прекратились провинціальные съѣзды. Многіе наряды она обѣщала «непремѣнно» доставить по домамъ на слѣдующее утро. Она не выпустила изъ рукъ ни одного заказа, боясь, чтобы онъ не достался ея соперницѣ, недавно поселившейся въ той же самой улицѣ.
Она рѣшилась подстрекнуть падающій духъ своихъ мастерицъ и слегка кашлянувъ, чтобы привлечь вниманіе, начала такимъ образомъ.
— Объявляю вамъ, дѣвицы, что меня просили, чтобы нѣкоторыя изъ моихъ мастерицъ находились ныньче въ прихожей залы собранія съ запасомъ башмачныхъ лентъ, булавокъ и другихъ мелочей на случай какого-нибудь поврежденія въ дамскихъ нарядахъ. Я пошлю четверыхъ, самыхъ прилежныхъ.
Послѣднія слова были произнесены съ особеннымъ удареніемъ, но не произвели большого эфекта; дѣвушки были слишкомъ утомлены, чтобы помышлять о суетѣ и тщеславіи или о какихъ бы то ни было удовольствіяхъ въ мірѣ, кромѣ своихъ постелей.
Мистриссъ Мезонъ была весьма достойная женщина, но подобно другимъ достойнымъ женщинамъ имѣла свои слабости. Одною изъ нихъ (весьма естественною при ея ремеслѣ) было слишкомъ большое пристрастіе къ внѣшности. Вслѣдствіе этого она уже давно избрала мысленно четырехъ дѣвушекъ, наиболѣе способныхъ поддержать честь ея «заведенія» и втайнѣ приняла свое рѣшеніе, но обѣщать награду самой прилежной было все же очень ловко. Впрочемъ мистриссъ Мезонъ вовсе не подозрѣвала несправедливости такого поступка: она, съ свойственнымъ людямъ софизмомъ, умѣла увѣрить себя, что все то справедливо, чего ей хочется.
Наконецъ признаки утомленія стали слишкомъ явны. Мастерицамъ было разрѣшено лечь спать, но даже это желанное позволеніе было вяло приведено въ дѣло. Онѣ медленно сложили работу, лѣниво двигались по комнатѣ, пока наконецъ все было прибрано и онѣ столпились на широкой, темной лѣстницѣ.
— О, какъ я протяну здѣсь пять лѣтъ! Эти страшныя ночи въ запертой комнатѣ, въ этой душной тишинѣ, гдѣ только и слышно какъ нитка взадъ да впередъ продергивается! проговорила Руфь вздыхая, и не раздѣваясь бросилась на постель.
— Но вѣдь не всегда, Руфь, такъ бываетъ какъ сегодня. Иногда мы ложимся спать въ десять часовъ, а къ духотѣ ты понемножку совсѣмъ привыкнешь. Это ты сегодня такъ истомилась, что слышала какъ иголка шуршитъ. Я такъ вотъ никогда этого не слышу. Дай я тебя раздѣну! прибавила Дженни.
— Стоитъ ли раздѣваться? Черезъ три часа мы должны быть уже и за работою.
— А въ эти три часа ты можешь отлично соснуть, если раздѣнешься и хорошенько ляжешь въ постель. Дай я раздѣну, милая.
Совѣтъ Дженни былъ исполненъ, но прежде нежели лечь, Руфь сказала:
— О, какъ бы я желала быть кроткою и терпѣливою; я думаю, я никогда этому не выучусь.
— Выучишься, я увѣрена. Многія изъ новыхъ дѣвушекъ бываютъ вначалѣ нетерпѣливы, но потомъ это проходитъ и спустя немного онѣ становятся ко всему равнодушны. Бѣдное дитя! она уже заснула! прибавила про себя Дженни.
Сама она не могла ни заснуть, ни успокоиться. Боль въ боку была сильнѣе обыкновеннаго. Она уже подумывала написать объ этомъ домой, но вспомнивъ какой налогъ отецъ ея силился выплачивать и какая семья, моложе ея, была еще у него на рукахъ, она рѣшилась терпѣть, утѣшая себя, что всѣ ея боли и кашель пройдутъ, какъ только наступитъ потеплѣе погода. Она положила беречь свое здоровье.
Но чтоже дѣлалось съ Руфью? Та стонала во снѣ, точно будто у нея сердце надрывалось Такой тревожный сонъ не могъ быть успокоеніемъ; Дженни рѣшилась разбудить ее,
— Руфь, Руфь!
— О, Дженни! сказала Руфь, поднимаясь съ постели и откидывая массы волосъ отъ горѣвшаго лба: — мнѣ казалось, будто у постели стоитъ маменька, что она по обыкновенію пришла посмотрѣть заснула ли я и хорошо ли мнѣ, а когда я хотѣла ухватиться за нее, она пропала и оставила меня одну. И не знаю куда она скрылась, такъ странно!
— Вѣдь это былъ сонъ; ты говорила о ней со мною, а отъ поздняго сидѣнья у тебя сдѣлался жаръ. Сосни опять. Я спать не буду и разбужу тебя когда на тебя найдетъ тревожный сонъ.
— Но какъ ты-то утомлена! милая моя, милая! — Вздыхая при этомъ, Руфь уже снова засыпала.
Настало утро. Какъ ни коротокъ былъ покой, но дѣвушки встали освѣжонныя.
— Миссъ Соттонъ, миссъ Дженнинсъ, миссъ Бусъ и миссъ Гильтонъ, будьте готовы сопровождать меня въ восемь часовъ въ собраніе.
Двѣ-три дѣвушки съ удивленіемъ переглянулись, но большинство предчувствовало выборъ, и зная по опыту непреложную власть, которою онъ былъ сдѣланъ, выслушало его съ тупымъ равнодушіемъ, которое стало свойственно этимъ существамъ съ заглохшимъ сознаніемъ жизни, вслѣдствіе ихъ неестественнаго, сидячаго образа жизни и часто на половину безсонныхъ ночей.
Но для Руфи этотъ выборъ показался необъяснимымъ: она зѣвала, лѣнилась, разсматривала красивую стѣну и переносилась мысленно домой, вполнѣ готовая принять выговоръ, который непремѣнно и послѣдовалъ бы въ иное время; но теперь, къ удивленію ея, ее отличали какъ одну изъ самыхъ прилежныхъ!
Какъ ей ни хотѣлось посмотрѣть на пышную залу собранія — гордость графства — послушать музыки и подивиться на ловкость танцоровъ, какъ ни ощущалась у нея потребность нѣкотораго разнообразія въ ея вялой и монотонной жизни, но она не могла радоваться преимуществу, которое, какъ она полагала, выпадало на ея долю единственно по недоразумѣнію. Она перепугала подругъ, неожиданно вскочивъ съ мѣста и подойдя къ мистрисъ Мезонъ, оканчивавшей въ это время платье, которое уже два часа тому должно было быть отослано на домъ.
— Позвольте мистрисъ Мезонъ, вѣдь я вовсе не могу считаться одною изъ самыхъ прилежныхъ; боюсь даже: мнѣ кажется что я вовсе не прилежна. Я была такая усталая; я задумывалась; а когда я думаю, то не могу быть внимательна къ работѣ.
Она остановилась, полагая, что довольно ясно высказала свое мнѣніе. Но мистриссъ Мезонъ не поняла и не желала дальнѣйшихъ объясненій.
— Хорошо, моя милая; постарайтесь выучиться думать и работать въ одно и тоже время, а если этого нельзя, то перестаньте думать. Вы знаете, что опекунъ вашъ ждетъ отъ васъ большихъ успѣховъ въ вашемъ занятіи; надѣюсь, что вы оправдаете его ожиданія.
Но дѣло было не въ этомъ. Руфь подождала еще съ минуту, хотя мистриссъ Мезонъ взялась за свою работу съ тѣмъ видомъ, который иной дѣвушкѣ, не «новенькой» ясно сказалъ бы, что она не желаетъ продолжать на этотъ разъ разговора.
— Во если я не была прилежна, то не слѣдуетъ и брать меня. Миссъ Вудъ гораздо болѣе моего трудилась, да и многія другія также.
— Несносная дѣвчонка! проворчала мистриссъ Мезонъ: я почти готова оставить ее дома за то, что она мнѣ такъ надоѣдаетъ.
Но взглянувъ на Руфь, она была какъ впервые поражена ея замѣчательною красотою. Какъ было не похвастать этими правильными линіями выразительнаго лица, этими черными бровями и глазами, каштановыми волосами и прекраснымъ станомъ? Нѣтъ, прилежна ли, лѣнива ли миссъ Гильтонъ, а она должна показаться на балѣ ныньче вечеромъ.
— Миссъ Гильтонъ, сказала мистриссъ Мезонъ съ холоднымъ достоинствомъ: — я не привыкла (какъ эти дѣвицы могутъ заявить вамъ) давать отчета въ моихъ рѣшеніяхъ. Что я сказала, то дѣло рѣшоное и я имѣю на то свои причины. Сядьте же на ваше мѣсто и постарайтесь быть готовы въ восьми часамъ. Ни слова болѣе! добавила она, полагая, что Руфь намѣрена возражать.
— Дженни, тебѣ слѣдовало бы идти, а не мнѣ, сказала Руфь довольно громко, садясь подлѣ миссъ Вудъ.
— Тсъ, Руфь. Я не пошла бы, еслибы и могла; я кашляю. Я охотнѣе уступила бы тебѣ чѣмъ другой, еслибы идти была моя очередь. Предположи, что это такъ и прими удовольствіе будто отъ меня въ подарокъ. Ты раскажешь мнѣ все что увидишь.
— Ну хорошо, я такъ и принимаю это, а не то что какъ-будто я сама заслужила. Благодарю тебя. Ты не можешь представить какое удовольствіе это мнѣ теперь доставитъ. Минутъ пять я даже очень прилежно работала прошлую ночь, послѣ того какъ намъ было обѣщано. Вотъ какъ мнѣ хотѣлось на балъ попасть! Но долго-то я не выдержала бы. О милая! и такъ я увижу танцы, увижу внутренность этой пышной залы!
ГЛАВА II
Вечеромъ, въ условный часъ, мистриссъ Мезонъ собрала своихъ «дѣвицъ» къ себѣ на смотръ, передъ тѣмъ чтобъ показать ихъ благородному собранію; она сзывала ихъ такъ торопливо, громко, сердито, что походила на курицу, кудахтающую по своимъ цыплятамъ. Судя по строгому осмотру, можно было предположить, что роль этихъ дѣвицъ на предстоящемъ вечерѣ должна быть гораздо важнѣе роли временныхъ горничныхъ.
— Это ваше лучшее платье, миссъ Гильтонъ? спросила не совсѣмъ довольнымъ тономъ мистриссъ Мезонъ, осматривая Руфь, на которой было ея единственное, праздничное платье, черное толковое, уже довольно поношеное.
— Лучшее, мистриссъ Мезонъ, отвѣтила Руфь спокойно.
— Будто? ну нечего дѣлать (Все несовсѣмъ-довольнымъ тономъ). — Вамъ извѣстно, дѣвицы, что нарядъ есть вещь второстепенная. Главное, — поведеніе. А все же, миссъ Гильтонъ, вы конечно напишете вашему опекуну, чтобы онъ выслалъ вамъ денегъ на другое платье. Досадно, что я ранѣе объ этомъ не подумала.
— Не думаю, чтобы онъ выслалъ, хотя бы я и написала, тихо отвѣтила Руфь. — Онъ сердился за то, что я шаль просила, когда наступили холода.
Мистриссъ Мезонъ слегка толкнула ее, отпуская отъ себя, и Руфь присоединясь къ другимъ дѣвицамъ, встала подлѣ друга своего, миссъ Вудъ.
— Ничего, Руфочка, ты все же лучше всѣхъ ихъ, сказала веселая, добродушная дѣвушка, слишкомъ простодушная, чтобы быть способною къ зависти.
— Что въ томъ, что я хороша, грустно отвѣтила Руфь: — когда у меня нѣтъ платья понаряднѣе; это уже такое истасканое. Мнѣ самой стыдно, а мистриссъ Мезонъ, я вижу, вдвое стыднѣе. Ужь лучше бы мнѣ не ходить. Я не знала, что намъ придется думать о нашихъ собственныхъ нарядахъ, а то и желать не стала бы идти.
— Ничего, Руфь, сказала Дженни. — Теперь тебя осмотрѣли, а потомъ мистриссъ Мезонъ будетъ слишкомъ занята, чтобы думать о тебѣ и о твоемъ платьѣ.
— Слышали? Руфь Гильтонъ говоритъ сама про себя, что она хороша! шепнула одна дѣвушка другой такъ громко, что Руфь услыхала.
— Что же, когда я это знаю, отвѣтила та просто: — когда мнѣ многіе, говорили.
Наконецъ приготовленія были кончены и общество весело отправилось морознымъ вечеромъ. Движеніе дѣйствовало такъ воодушевительно, что Руфь почти плясала дорогою и совершенно позабыла о поношеныхъ платьяхъ и о ворчливыхъ опекунахъ. Домъ собранія поразилъ ее болѣе чѣмъ она ожидала. По стѣнамъ лѣстницы были нарисованы человѣческія фигуры, казавшіяся привидѣніями въ полутемнотѣ, гдѣ съ почернѣвшей канвы глядѣли однѣ ихъ странно-неподвижныя лица.
Молодыя портнихи должны были разложить по столамъ прихожей свои матеріялы и все приготовить прежде нежели осмѣлиться заглянуть въ танцовальный залъ, гдѣ музыканты уже настраивали инструменты и двѣ-три поденщицы (странный контрастъ! въ грязныхъ, разстегнутыхъ платьяхъ) съ неумолкаемою болтовнею, раздававшеюся подъ сводами вала, доканчивали сметать пыль со стульевъ и скамеекъ.
Онѣ ушли при появленіи Руфи съ ея подругами. Послѣднія весело и свободно болтали въ передней, пока голоса ихъ не стихли въ почтительномъ шопотѣ при видѣ пышнаго величія старинной залы. Она была такъ велика, что на противоположномъ концѣ ея предметы различались какъ сквозь туманъ. Вокругъ по стѣнамъ висѣли портреты важнѣйшихъ лицъ графства, въ разнообразнѣйшихъ костюмахъ, отъ временъ Гольбейна и до настоящаго времени. Высокаго потолка не было видно, потомучто не всѣ еще лампы были зажжены, а между тѣмъ въ богато-расписанныя, готическія окна падалъ съ одной стороны лунный свѣтъ и яркими красками разсыпался по полу, будто насмѣхаясь надъ усиліями искуственнаго свѣта освѣтить хотя небольшое разстояніе.
Высоко на верху побрянчивали музыканты, несмѣло пробуя наигрывать несовсѣмъ хорошо извѣстные имъ мотивы. Переставая играть, они разговаривали и голоса ихъ замогильно звучали изъ темнаго угла, гдѣ мерцали то и дѣло переносимыя съ мѣста на мѣсто свѣчи, напоминая Руфи прихотливые зигзаги блудящихъ огней.
Но вдругъ въ комнатѣ вспыхнулъ яркій свѣтъ. На Руфь это не произвело большого впечатлѣнія, и она гораздо охотнѣе повиновалась теперь строгому приказанію мистриссъ Мезонъ всѣмъ имъ собраться въ переднюю, чѣмъ еслибы оно было дано когда въ комнатѣ былъ таинственный полумракъ. Теперь мастерицамъ было довольно дѣла, прислуживая толпою нахлынувшимъ дамамъ; голоса ихъ совершенно заглушили слабые звуки оркестра, котораго Руфи такъ хотѣлось послушать. Но если одно удовольствіе было меньше чѣмъ она ожидала, за то другое превзошло ея ожиданія.
«Съ уговоромъ», въ который вошло такое множество мелкихъ замѣчаній, что Руфь думала имъ и конца не будетъ, мистриссъ Мезонъ позволила имъ стоять у боковой двери и смотрѣть. Что это было за прекрасное зрѣлище! Скользя подъ живую, игривую музыку, то удаляясь и походя на волшебныя гирлянды цвѣтовъ, то приближаясь и становясь прелестными женщинами, убранными всею роскошью моды, танцовало избранное общество графства, мало заботясь о томъ чьи глаза слѣдили за нимъ и были имъ ослѣплены. На дворѣ было холодно, безцвѣтно, однообразно и все покрыто снѣгомъ; а тутъ въ залахъ такъ тепло, свѣтло; цвѣты напояли воздухъ ароматомъ, увѣнчивали головы, покоились на груди, какъ-будто среди лѣта. Яркія краски мелькали передъ глазами, красиво сочетаясь въ быстромъ движеніи танца. Улыбка сіяла на всѣхъ лицахъ и веселый говоръ наполнялъ гуломъ залъ, въ промежуткахъ музыки.
Руфь не старалась всматриваться въ личности, составлявшія это веселое и блестящее цѣлое; съ нея было довольно глядѣть и мечтать о сладостяхъ жизни, въ которой эта музыка, это обиліе цвѣтовъ, брильянтовъ, роскоши превыше всякаго описанія, красоты всѣхъ формъ и красокъ, было обыденною вещью. Она не нуждалась узнавать кто были эти люди, хотя многимъ изъ ея подругъ каталогъ именъ доставлялъ большое удовольствіе.
Это исчисленіе только непріятно развлекало Руфь и чтобы избѣжать слишкомъ быстраго толчка въ дѣйствительную жизнь съ миссами Смитъ и съ мистриссами Томсонъ, она вернулась на свое мѣсто въ переднюю. Тутъ она стояла, погрузясь въ думы и въ мечты. Ее рѣзко вернулъ къ дѣйствительности раздавшійся подлѣ нея голосъ. Съ одною изъ танцующихъ дамъ случилось несчастье. Легкое платье ея было подколото букетами цвѣтовъ; одинъ изъ нихъ упалъ во время танцевъ и распустившіяся складки влачились по полу. Чтобы помочь бѣдѣ, она попросила своего кавалера отвести ее въ комнату, гдѣ должны были находиться прислужницы. Тамъ никого не было, кромѣ Руфи.
— Я вамъ мѣшаю? спросилъ джентльменъ: — уйти мнѣ?
— О нѣтъ, отвѣтила леди: — нѣсколько стяжковъ все исправятъ. Ктому же я и не рѣшусь идти одна въ эту комнату.
До сихъ поръ она говорила мягко и нѣжно; но тутъ она обратилась къ Руфи:
— Скорѣе. Не держите меня цѣлый часъ, сказала она холоднымъ и повелительнымъ тономъ.
Она была очень хороша, съ длинными, темными локонами и съ блестящими, черными глазами. Все это поразило Руфь при бѣгломъ взглядѣ, который она на нее бросила прежде чѣмъ нагнуться для своего дѣла. Она замѣтила также, что джентльменъ молодъ и изященъ.
— О какой восхитительный галопъ! какъ мнѣ хочется танцевать! Да скоро ли конецъ? какъ вы медленно шьете! я до-смерти хочу еще прогалопировать.
Говоря это она начала съ прелестнымъ, дѣтскимъ нетерпѣніемъ постукивать ножкою въ тактъ веселой музыкѣ, разыгрываемой оркестромъ. Руфь не могла зашивать платья при этомъ постоянномъ движеніи, и подняла глаза, чтобы замѣтить ей это. Откинувъ голову, она встрѣтила взглядъ джентльмена, стоявшаго подлѣ нея. Взглядъ этотъ сіялъ такимъ удовольствіемъ, любуясь прелестями и выраженіемъ лица хорошенькой леди, что Руфь невольно заразилась тѣмъ же чувствомъ и должна была наклонить лицо, чтобы скрыть выступившую на немъ улыбку. Но джентльменъ уже успѣлъ замѣтить ее и вниманіе его устремилось на стоящую на колѣняхъ дѣвушку, одѣтую въ черное подъ горло платье, съ изящною, склоненною головкой. Эта фигура составляла поразительный контрастъ съ блестящею, болтливою, искуственною леди, сидѣвшею какъ царица на тронѣ, и высокомѣрно принимающею услуги.
— О, мистеръ Беллингемъ, какъ мнѣ совѣстно, что я васъ такъ долго задержала! Я никакъ не думала чтобы можно было такъ долго исправлять маленькое поврежденіе. Не мудрено, что мистрисъ Мезонъ жалуется всегда, что у нея много работы, когда у нея такія кропотливыя мастерицы.
Это было сказано въ видѣ остроты, но мистеръ Беллингемъ остался серьозенъ. Онъ видѣлъ краску смущенія, покрывшую прелестную щеку, часть которой была ему видна. Онъ взялъ со стола свѣчу и сталъ свѣтить Руфи. Она не рѣшилась поднять глазъ, чтобы поблагодарить его, стыдясь, что онъ замѣтилъ передъ тѣмъ ея невольную улыбку.
— Очень жалѣю, что такъ долго задержала васъ, леди, кротко сказала она, кончивъ свое дѣло. — Я боялась, что снова разорвется, если я не довольно старательно исправлю.
Она встала.
— Я лучше согласилась бы имѣть платье изодраннымъ, чѣмъ пропустить этотъ чудный галопъ! сказала молодая дѣвушка, встряхивая свой нарядъ, какъ птица встряхиваетъ перьями. — Идемте, мистеръ Беллингемъ, добавила она, взглянувъ на своего кавалера.
Онъ удивился, что она ни однимъ словомъ не поблагодарила прислужницу. Онъ взялъ оставленную кѣмъ-то на столѣ камелію.
— Позвольте мнѣ, миссъ Донкомбъ, предложить этотъ цвѣтокъ отъ вашего имени молодой особѣ, въ благодарность за ея ловкую услугу вамъ.
— О, конечно! сказала та.
Руфь приняла цвѣтокъ молча, со скромнымъ и серьознымъ поклономъ. Они ушли, оставивъ ее одну. Тутъ къ ней присоединились ея подруги.
— Что случилось съ миссъ Донкомбъ? Она была здѣсь? спросили онѣ.
— У нея платье разорвалось и я его зашивала! спокойно отвѣтила Руфь.
— И мистеръ Беллингемъ былъ съ нею! Говорятъ, онъ на ней женится. Былъ онъ здѣсь, Руфь?
— Былъ, сказала Руфь и замолчала.
Поделиться книгой: