– Вы меня слышите и понимаете? – снова спросила Гертруда.
Карлик еще раз повторил свой утвердительный жест.
– В таком случае, – сказала молодая девушка, выпрямившись во весь рост, – идите и скажите вашему господину, что он совершил неслыханное, мерзкое дело, такое дело, которому нет даже имени… Конечно, он хочет денег, ему нужен выкуп; пусть только он назначит цифру и обратится к моему отцу, или же пусть он меня немедленно вернет в Хартум, – и я даю ему слово, что его посланному будет уплачена полностью та сумма, какую он назначит!.. Идите!.. Я хочу как можно скорее вырваться отсюда!
Но вместо того, чтобы исполнить это повеление, карлик опустился на колени перед Гертрудой Керсэн, взял подол ее платья, поднес его к своим губам. В то же время он смотрел на нее с умоляющим видом и такой униженностью, которая как нельзя более противоречила его недавней надменности. Гертруда была девушка с добрым, чутким сердцем, ей стало жаль, что она, быть может, напрасно обидела и без того уже несчастное, обездоленное существо, а потому она продолжала более мягким тоном.
– Что могу я сделать для вас?.. Кажется, вы просите моей жалости, моего снисхождения. Быть может, Могаддем дурно обращается с вами? в таком случае мне вас жаль! Приезжайте в Хартум, отец мой там лицо влиятельное и уважаемое, он сумеет защитить вас и сделать что можно для вас!..
Горькая, ироническая улыбка заиграла на губах безобразного карлика. Он поднялся и, подбоченясь, откинув назад корпус, встал перед Гертрудой и, глядя ей прямо в глаза, сказал сильным, властным голосом:
– Я не раб и никогда не был рабом. Я не нуждаюсь ни в чьем покровительстве, и если я склонился перед тобою, то склонился только перед твоей красотой… Я пришел предложить тебе, счастливое дитя, разделить со мной трон Судана. Я царь и властелин этой земли и тебя избрал быть ее царицей!..
А так как пораженная точно громом Гертруда не в силах была что-либо ответить ему на это, то он продолжал с насмешливой, злобной улыбкой.
– Я – немой!.. Я – раб!.. Нет, ты жестоко ошибаешься. Неужели ты могла поверить в этот обман? Ты говоришь о каком-то выкупе, бедное дитя! Но что такое может значить для меня тот выкуп, какой может предложить твой отец, сравнительно с теми несметными богатствами, какими я владею! Знай, что целый мир – мой данник и власть моя неограниченна настолько, насколько она таинственна. Ты говоришь о Могаддеме, подле которого ты видела меня в роли раба. Да знаешь ли ты, что этот Могаддем и этот Махди – оба они не что иное, как жалкие орудия в моих руках; да и не они одни, а еще многие другие, которые и сами того не подозревают… Я властелин Судана, но вскоре я стану властелином целой Африки и всего света! Когда я говорю тебе о престоле, то говорю так только из скромности, потому что у меня не один престол, а целых десять, сто, и я могу положить их к твоим ногам, если захочу. Скажи мне только одно слово, и весь мир падет к твоим ногам, как только что сделал я… Я – Каддур, всемогущий маг и чародей, Князь Тьмы. Радуйся же, дитя мое, потому что я избрал тебя, чтобы разделить с тобой и мою славу, и все мое могущество!..
– Довольно! – гневно и повелительно воскликнула Гертруда. – Низкий раб, неужели ты думаешь, что обольстишь меня этими россказнями, что они могут внушить мне какое бы то ни было другое чувство, кроме пренебрежения?
Но карлик не счел себя побежденным.
– Опять ты произнесла это мерзкое слово раб! – воскликнул он. – Я уже сказал тебе, что я не раб, а властелин, которому все здесь повинуются, здесь и повсюду! Но ты не хочешь этому верить!.. Может быть, ты хочешь, чтобы я доказал тебе это?.. Если только черный цвет моей кожи заставляет тебя ставить меня в разряд презренной расы, то я мгновенно могу изменить ее! Смотри!
И между тем, как Фатима и Гертруда смотрели на него с все возрастающим недоумением, уродливый карлик стал меняться на их глазах. Кожа его стала мало-помалу, но заметно бледнеть, приняла сероватый мутный оттенок, затем этот серый оттенок сменился зеленоватым, а из зеленоватого перешел в желтый, который в свою очередь стал постепенно бледнеть. Лицо его искажалось быстро сменяющимися конвульсиями, но наконец он вышел после этих судорожных усилий хотя все тем же безобразным уродом, но уже совершенно белым!
Фатима вне себя от ужаса громко вскрикнула и упала лицом на землю. Гертруда Керсэн чувствовала, что сердце ее усиленно бьется, но ни за что на свете не согласилась бы обнаружить тот страх и волнение, которые начинали овладевать ею.
– Не старайся запугать меня этими фокусами и проделками! – презрительно сказала она. – Будь ты белый или черный, ты для меня останешься все тем же шарлатаном, каким ты есть! И если это ты меня завлек сюда, то дай мне скорее уйти отсюда! Ты ничего не выиграешь тем, что будешь медлить. И только возвратив мне немедленно свободу, ты можешь заставить меня простить тебе твою смешную попытку. Помни, что я принадлежу к такому могущественному народу, который умеет заставлять уважать своих детей.
– Что ты мне говоришь о твоем народе, о разных нациях! – воскликнул громовым голосом карлик. – Я уже сказал тебе и повторяю еще раз, что моя власть не знает границ, что действия народов и советы царей и государей зависят от меня. Я тот, который держит в своих руках все невидимые нити судеб народов и людей. В моих руках люди – те же куклы, которыми я могу играть как мне вздумается… Ты мне не веришь?.. Тебе нужны доказательства моих слов?.. Ты будешь их иметь!
Он ударил в ладоши своих громадных рук, – и в тот же момент задняя стенка одного из альковов отошла, открыв нечто вроде сцены. Но вместо декораций из размалеванного холста, перед глазами удивленных девушек явилась великолепная длинная галерея, освещенная множеством серебряных светильников, изливавших свой свет на драгоценный мрамор, стройные колоннады и редкостные по красоте и ценности украшения. Впереди этой галереи возвышался золотой трон на особого рода возвышении, или подмостках, вокруг которых на их глазах собрался блестящий двор, почтительно кланявшийся этому трону, как будто на нем сидел какой-нибудь государь, между тем как трон этот был пуст в данный момент. В этом многочисленном собрании важных сановников были, казалось, представители всех наций и народностей, всех рас и всех племен: тут были и китайцы с узкими глазками, и японцы в лаковых панцирях, индейцы, арабы в белых бурнусах, канадцы в меховых куртках, зулусы с их ассагаями, буры с их короткоствольными ружьями, татуированные индейцы и сотни других со всеми своими типичными атрибутами и свойственной им физиономией. Когда вся эта пестрая толпа, шествуя перед троном, разместилась по обе стороны галереи, тот же громадного роста негр, который возвестил о приходе Каддура, появился на авансцене и, очевидно, ожидал приказаний своего господина.
– Позови посланного из Канады! – сказал карлик. Одетый с ног до головы в котиковые шкуры метис американец приблизился почтительно к Каддуру и сказал:
– Повелитель, Риель ожидает только твоих приказаний, чтобы устроить восстание среди своих братьев канадцев против владычества Англии!
– Посланного буров! – крикнул карлик. Тяжело выступая, грубый, загорелый на солнце мужик снял почтительно свою соломенную шляпу, достал из нее запечатанное письмо и вручил его негру, сказав по-голландски:
– Буры Капланда шлют привет Каддуру и восстанут все разом по первому его знаку!
Карлик любезно перевел эти слова для Гертруды на французский язык, затем скомандовал:
– Индусов!
На этот раз выступила из рядов молоденькая девушка в костюме баядерки, окутанная прозрачным газовым покрывалом, затканным серебром, и чистым, тонким голоском проговорила:
– Индия как будто заснула теперь, но она только выжидает. У нее сто миллионов человек, готовых служить Каддуру всемогущему, чтобы отомстить за себя и возвратить себе свободу!
– А дочь моя, представительница Ирландии здесь? – осведомился карлик.
Молодая ирландка с удивительной белизной кожи и черными печальными глазами, в глубоком трауре, отозвалась на этот вопрос Каддура.
– Непобедимые на все готовы! – сказала она по-английски. – Они взорвут Лондон, если властелин найдет это нужным для блага нашего отечества!..
– А сын Махди? – потребовал карлик.
– Каддур велик, Махди его пророк! – сказал тотчас же появившийся молодой араб.
– Довольно!.. – сказал Каддур. – Пусть все они исчезнут!
Стена алькова задвинулась, и все это видение исчезло в тот же момент.
– Ты сама видишь теперь, кто я такой? – сказал карлик, обращаясь к Гертруде Керсэн.
И сложив на своей уродливой груди безобразно длинные руки, он устремил на девушку полный иронии взгляд.
Но она ответила ему тем же.
– Я вижу только, что ты имеешь в своем распоряжении хорошо обученных актеров, которые прекрасно знают свои роли! – сказала она после непродолжительного молчания.
– Актеров?.. Ты называешь актерами всех этих агентов моей власти, которых я показал тебе, и всех тех, которых я еще мог бы показать тебе, если бы захотел?.. Нет, не смей так думать, дитя! Это не актеры, а орудия, послушные и могущественные орудия в моих руках, которые, служа мне телом и душой, воображают, что служат исключительно своим страстям и своему мстительному чувству. Во всех концах света эти люди устраивают заговоры, вооружаются и готовятся, сами не зная друг друга, к чему-то такому, чего и сами они еще не знают, понуждаемые взаимной ненавистью злобой, завистью и алчностью. Но я один правлю ими. Я один могу разжечь в удобный момент их ярость и их бешеные страсти. Стоит мне сказать только слово, и завтра, если я того захочу, весь мир будет одной сплошной развалиной, завтра я один буду царить при свете дня, как царю теперь во мраке!.. Кто же, как не я, обессиливаю теперь могущественную Великобританию?.. Этот Махди, как сама ты видишь, не более как мой подчиненный. Если я захочу, восстанут и Индия, и Канада, во всем послушные мне. Буры и зулусы, все благодарны мне за то. что я доставлял им победу за победой. Сам Ситтивайс разве не был победителем до тех пор, пока довольствовался ролью моего подчиненного?! Но за то, в тот же день, как он захотел уйти от меня, был разбит наголову! А Ирландия? Разве она не готова в каждый любо! момент поджечь те фитили, какие я готовлю ей? Мои соглядатаи и тайные агенты рассеяны по всей земле. Случись только в мире какое-нибудь более или менее значительное событие, – и оно тотчас же делается мне известным. А этот глупый ребенок, этот Моони, воображает, что он сумеет утаить от меня свой безумный замысел. Не успел он и сам еще выработать его, как я уже знал весь его план во всех мельчайших подробностях… Да и сама ты отправлялась в Тэбали, а, видишь, очутилась здесь!..
– Да, благодаря какому-то подлому, изменническому поступку! – гневно воскликнула Гертруда. – Но несмотря на все эти твои проделки, карлик, все же не верю в твою власть, которой ты так похваляешься передо мной!
– Ты все еще не веришь? Чего же тебе надо, чтобы ты могла убедиться? – спросил карлик. – Хочешь ли, я покажу тебе, что пишет в настоящий момент Гордон, этот бедный, но славный воин, своему правительству?
Карлик еще раз ударил в ладоши. Другой альков открылся так же, как и первый, но в нем виднелась не богатая, роскошная тронная зала, а простое телеграфное бюро.
– Я отвел проволоку из Хартума, – сказал со злобной усмешкой карлик, – и теперь депеши Гордона не могут достигнуть Каира, не пройдя предварительно здесь через мои руки. Поди и прочти вот эту, если она тебя интересует! – добавил он, обращаясь к Гертруде.
Но так как та оставалась невозмутимой и не трогалась с места, то он продолжал:
– Ну, так я сам прочитаю ее тебе! Слушай!
– Я передам эту депешу по назначению, – продолжал карлик со злобной усмешкой, – но слегка изменив ее, например, в том смысле, что Гордон вовсе не нуждается ни в какой поддержке со стороны европейских войск!.. Что ты на это скажешь, дитя?.. Веришь ли ты теперь в мою власть?..
– Я верю только в то, что ты страшный мерзавец и негодяй! – отвечала Гертруда, сохраняя все то же высокомерное, презрительное отношение к безобразному карлику и не уступая ему ни в чем.
Глава XIV. Белая и черная магия
На этот раз карлик побледнел от бешенства. В продолжении нескольких минут он оставался погруженным в какую-то мрачную задумчивость.
– Безумная! – проговорил он наконец с тяжелым вздохом, – что же в таком случае нужно, чтобы убедить тебя?.. Неужели ни чувство робости, ни чувство страха не знакомы тебе?.. Как смеешь ты шутить гневом того, чья власть, как сеть, охватывает со всех сторон весь этот земной шар, которым я играю, как мячом. Вижу, что всего того, чего ты до сих пор была свидетельницей, мало для тебя. Ведь молодые девушки вообще любопытны. Быть может, ты хочешь видеть доказательства моей сверхъестественной силы, власти и могущества? Я могу позабавить тебя и этим! Хочешь, я покажу тебе сейчас того, кем в данный момент заняты твои мысли?..
С этими словами, не выжидая ответа девушки, Каддур отцепил у себя от пояса маленький серебряный свисток и с помощью его издал резкий пронзительный свист. Почти в тот же момент раздвинулась стен; третьей ниши и в ней показалось какое-то легкое облако позади экрана, состоящего из большого зеркальной стекла. Облако это мало-помалу стало сгущаться и принимать определенную форму человеческой фигуры. Еще минута – и Гертруда узнала своего отца. Он сидел в кресле перед своим письменным столом в кабинете французского консульского дома в Хартуме и, склонившись над своими бумагами, внимательно изучал их. Вдруг он откинулся на спинку своего кресла и, казалось погрузился в глубокую задумчивость; затем открыл один из ящиков своего бюро и достал оттуда портрет, который Гертруда с чувством щемящей боли признал за свой. Это была миниатюра, сделанная в Париже, а которой художник изобразил ее малюткой в белокурых кудрях. Керсэн прижал этот портрет к своим губам и долго целовал его. Слезы выступили у него на глазах. При виде этого и глаза дочери его наполнились слезами настолько, что они стали застилать от нее дорогой образ ее отца… Мало-помалу видение стало бледнеть и наконец совершенно исчезло.
– Вот настоящее, – сказал Каддур, – а теперь смотри, вот и будущее!.. – И на том самом месте, где всего с минуту назад так ясно виднелся образ господина Керсэна, молодая девушка увидела сперва бледно вырисовывавшуюся окружность и смутные очертания чего-то, что затем мало-помалу стало принимать определенные контуры. Гертруда узнала главную площадь Хартума, которую ограничивал с одной стороны дворец генерал-губернатора, а с другой – фасад здания французского консульства. По-видимому, солнце начинало только всходить над Хартумом. Жители города всех возрастов и всех сословий бежали по пустынной площади, все были бледны, растеряны и, по-видимому, в смертельном страхе и ужасе. Вдруг из генерал-губернаторского дворца вышел офицер, за ним следом еще человек пять. Офицер этот, в чине генерала, был человек небольшого роста, белокурый, с голубыми глазами. Он поспешно спускался со ступенек крыльца. Все черты его приятного лица дышали бешенством. Когда он обратился лицом в сторону Гертруды, она узнала в нем генерала Гордона… Почти в тот же самый момент толпа ободранных арабов показалась на площади. Едва увидели они ту группу, которая спускалась с крыльца генерал-губернаторского дворца, как вдруг остановились и открыли по ней огонь. Один за другим затрещали оружейные выстрелы, генерал упал. Толпа оборванцев вмиг обступила его, а генеральская свита разбежалась во все стороны. Еще минута – и Гертруда с содроганием увидела окровавленную голову Гордона, которую рослый араб высоко поднял над толпой… С замиранием сердца молодая девушка обратила свои взоры в сторону дома французского консульства, и ей показалось, что из него спокойной поступью вышел ее отец, совершенно один… Онемев от ужаса, она вперила свои глаза в это видение, ожидая, что вот-вот увидит зрелище еще более ужасное, по крайней мере более ужасное для любящего сердца нежной дочери, как вдруг все разом затмилось и исчезло.
Это видение подействовало на нее так сильно, что потребовалось некоторое время, прежде чем она успела окончательно оправиться, но, овладев собой тотчас же, она сказала все с тем же невозмутимым хладнокровием:
– Будущее – не в твоей власти! Оно не принадлежит тебе, жалкий карлик! А то, что ты дал увидеть мне сейчас, все это дурной сон, не более. Гордон не падет под предательскими ударами ваших оборванцев! Нет, он перевешает вас всех до одного!..
– Как ты осмеливаешься говорить со мной так! – воскликнул карлик, скрежеща зубами. – Ты решительно не боишься ничего! Ну, так смотри же… – С этими словами он поднял свои руки кверху, как бы призывая помощь свыше. И вот поднялся страшный шум и гам, казалось, что самые недра земли разверзлись, и оттуда в ужасном хаосе стали появляться невиданные чудовища; даже те чудовища, которые поддерживали ниши, тоже вдруг ожили, и все подземелье наполнилось их страшным воем и рычанием. Со стен стали отделяться со странными, архаическими движениями фантастические создания, изображенные на них резцом и кистью художника: древние боги и создания с собачьими, кошачьими, бычьими и птичьими головами, странные животные, чудовищные крокодилы со страшно разинутыми, пастями, – все надвигались на молодую девушку, устремив да нее свои горящие каким-то необычайным фосфорическим блеском жадные глаза.
Обезумев от ужаса и страха, Фатима жалась к своей' госпоже и, вцепившись в нее обеими руками, издавала пронзительные крики, содрогаясь от головы до ног.
– Уйми свой зверинец! – презрительно, повелительным тоном обратилась Гертруда к Радамехскому карлику. – Если ты хочешь этим запугать меня, то знай, что тратишь даром свое время и свое искусство!
Каддур произнес несколько слов на каком-то непонятном языке, и чудовища, боги, все причудливые создания кисти и резца, – все это разом стало мертво и неподвижно, а в подземелье воцарилась полнейшая тишина.
Гертруда презрительно пожала плечами. Между тем карлик сосредоточил теперь все свое внимание на Фатиме, устремив на нее свои горящие глаза, затем подал знак, и маленькая служанка, отпустив руки и оставив одежду своей госпожи, послушно приблизилась к Каддуру. Глаза ее были широко раскрыты, но, по-видимому, не видели перед собой, а были как бы обращены внутрь.
– Фатима, – каким-то замогильным голосом произнес карлик, – я знаю, ты любишь свою госпожу, а она верит в твою преданность и любит тебя как родную сестру. Но я приказываю тебе: «Возьми сейчас этот кинжал у меня за поясом и вонзи его в сердце твоей госпожи!»
Фатима глубоко вздохнула; две крупные слезы выступили у нее на ресницах и затем тяжело скатились по ее побледневшим щекам. Все-таки она подошла к карлику, достала у него из-за пояса кинжал, на который он указал ей, и обернулась к Гертруде с поднятой уже рукой, чтобы нанести ей решительный удар.
– Остановись! – сказал карлик.
Она остановилась, как бы окаменев на месте в этой позе убийцы, с занесенным уже оружием.
Гертруда не могла удержать своих слез при этом.
– Бедное дитя! – прошептала она глубоко растроганным голосом, осторожно стараясь опустить как бы застывшую в этой грозной позе руку своей маленькой служанки. – Не бойся, бедная моя, я не сочту тебя виновной в том, что ты сейчас хотела сделать… Мне знакома сила гипнотизма, – добавила она, обращаясь к карлику, – и все твои чародейства не заставят меня усомниться в любви и преданности Фатимы!
– Пусть так, но, во всяком случае, они, по крайней мере, доказывают тебе, что я в состоянии сделать! – сказал Каддур и при этом сделал жест, которым вернул Фатиме сознание.
Выйдя тотчас же из своей каталепсии, но все еще дрожа от ужасного первого напряжения, служанка опять стала жаться к своей госпоже, как вспугнутый зверек.
– Послушай! – продолжал карлик, обращаясь к Гертруде Керсэн. – Ты – женщина! Не может быть, чтобы тебя не прельщала перспектива такой неограниченной, всесильной, всемогущей власти, подобной которой нет. Ты теперь знаешь, что я намерен сделать в области политики, знаешь, что в моих руках находятся все сокровища мира, так как при такой власти, какой обладаю я, нет такого сокровища, которое могло бы от меня укрыться или было бы недоступно мне. Сейчас сама же ты была свидетельницей моей сверхъестественной власти и способностей. Ты не можешь более сомневаться, что никакая тайна не может оставаться тайной для меня. Ни этот видимый, ни даже невидимый и таинственный миры не имеют ничего от меня скрытого. Я знаю все! Я все могу! Я имею в своем распоряжении все мудрости древних и все познания новейших наук! Все преданья старины и все их колдовство, белая и черная магия, все одинаково знакомо мне… Я – та всемогущая пружина, которая движет всем… И вот я говорю тебе: «Хочешь ты разделить со мной это всесильное владычество? Хочешь быть царицей Африки, императрицей Индии и Китая и всего мира? Так пойдем рука об руку со мной! Завтра же все французы будут избиты в Алжире и в Тунисе, англичане – в Индии и Египте, Земле Капской и на всех островах; Россия набросится на Германию, мусульманский мир – на христианский мир, а полгода спустя я буду короновать тебя мировой царицей в Византии… По одному твоему знаку все свершится. А я, хотя и всемогущий и всесильный, останусь в тени, никому неизвестным, каким был и до сих пор. Зато ты будешь царить со мной, и никто не будет знать, где и в чем источник твоей власти!»
– Если же прелесть власти не прельщает тебя или могущество и блеск тяготят тебя, и ты предпочитаешь спокойную, тихую жизнь, скажи мне одно только слово, – и я все брошу, откажусь решительно от всего и удалюсь в тот край, какой ты пожелаешь назвать своей родиной, унося с собой все скопленные мной сокровища, предоставив бедному человечеству выпутываться, как оно знает, из всех своих затруднений.
Однако и эти блестящие картины мирового владычества не прельстили девушку. И в ответ она разразилась только громким, неудержимым смехом.
– Полно, бедный карлик! – проговорила она, – жаль, право, что у тебя нет зеркала в числе всех твоих комедиантских приборов!
Этот смех и жесткие слова Гертруды обдали, точно ледяным душем, светлые мечты уродливого карлика. Страшный крик, крик дикой ярости вырвался из уст его.
– Несчастная! – завопил он. – Так-то ты отвечаешь мне!.. Знай же, что уж не долго тебе придется смеяться… клянусь тебе!.. Из-за тебя пострадает весь мир!.. Если ты прожила бы сто лет, то и тогда не нашла бы достаточно времени, чтобы оплакивать тот день, когда ты так безумно оскорбила Каддура!
И в страшном бешенстве он удалился.
Едва успели затвориться за ним двери, как Гертруда и Фатима услышали лязг и бряцание тяжелых цепей, засовов и запоров.
Прошел час. Ничто не нарушало могильной тишины таинственного подземелья.
Но затем дверь отворилась, – и крик радости вырвался из груди обеих пленниц. На пороге стоял Норбер Моони!
– Гертруда! – воскликнул он. – Мадемуазель Керсэн! Боже мой, как я счастлив, что опять вижу вас! Я уже не надеялся разыскать вас в этой таинственной тюрьме!.. Но простите ли вы мне когда-нибудь, что я завлек вас сюда?
– Простить вас?! – воскликнула Гертруда. – Да в чем мне прощать? Ведь и сами вы в плену! Будем же только радоваться, что мы видим вас! Знаете вы хоть что-нибудь о моем дяде и о Мабруки? Что сталось с ними?
– Я не видел их с того самого момента, как мы поели этих фиг, пропитанных, несомненно, каким-то сильным наркотическим веществом!
– В сущности, вы скорее были бы вправе упрекать меня в том, что очутились в плену, – продолжала Гертруда, – так как попали сюда только из-за меня!
– Ах, почему мне не дано доказать вам каким-нибудь более действенным способом всю мою преданность вам! – воскликнул Норбер Моони. – Нам надо во что бы то ни стало выйти отсюда. Но как узнать, как мы сюда попали и кто нас держит здесь?
– Как, разве вы не знаете об этом?.. Да это – Радамехский карлик!.. И надо ли мне признаться в том, что так ужасно унизительно для моего самолюбия женщины? – продолжала Гертруда Керсэн, краснея до корней волос. – Этот негодный шарлатан предлагал мне, всего какой-нибудь час тому назад, стать его женой!
– Дерзкий урод! – с негодованием воскликнул Норбер Моони.
– Я рассмеялась ему в лицо, как вы, конечно, могли того ожидать, и он ушел страшно взбешенный, угрожая мне самым ужасным мщением.
– Прежде всего нам следовало бы приобрести уверенность в том, чего он хочет и что он может! – сказал молодой ученый, осматриваясь кругом. – Ну, это помещение вовсе не похоже на то, в котором находился я до настоящего момента.
Не успел он докончить этих слов, как одна из стенок подземелья растворилась, и Радамехский карлик во главе целого отряда в двести или триста человек черных воинов появился в широком отверстии раскрывшейся ниши. Что особенно поразило при этом Норбера Моони – это то, что черная стража во всех отношениях удивительно походила на тех черных воинов, которых он завербовал для защиты Тэбали. То были люди совершенно того же типа, одинакового с ними вооружения, с теми же щитами и поясами из леопардовой шкуры и в тех же шлемах, – словом, все было то же, что и у тех.
– Что я хочу, что я могу? – сказал Каддур, точно эхо повторив последние слова молодого человека, – я покажу вам это, и притом сейчас. Я хочу, чтобы вот эта девушка стала моей женой, а я могу многое, чтобы этого достигнуть, чтобы принудить ее решиться на это, например, я могу вас подвергнуть пытке, тебя и ее дядю, и ваших верных слуг. Затем могу отвести вас на Тэбали и на ваших глазах уничтожить все то, что с таким трудом ты сооружал в своей безумной гордости, исполненный надменным самомнением. Тогда-то мы посмотрим, не ты ли первый станешь просить ее принять мое предложение!
– Гертруда, – воскликнул Норбер Моони, – пусть никакая жалость не заставит вас покориться его воле! Конечно, мне будет страшно больно видеть уничтожение всего того, что создано с таким трудом, но никакая пытка в мире не сравнится для меня с той, какой является для меня мысль о подобном браке!
– Не сомневайтесь в этом, друг мой! – ответила молодая девушка, нимало не смущаясь. – Если что-либо могло увеличить то отвращение, какое мне внушает это чудовище, то это именно те средства, какие он избрал, чтобы восторжествовать надо мною!
Каддур позеленел от злобы.
– Принесите веревки! – крикнул он, – и свяжите этого господина!.. Прежде всего мы отправимся в Тэбали, где приступим, в свою очередь, к иного рода работам. Кроме того, господин Моони не единственный, с кем мне надо свести кое-какие счеты.
Глава xv. Сыны страны Великих Озер
Сэр Буцефал Когхилль только что встал и по обыкновению прогуливался взад и вперед по площадке Тэбали, как к нему вдруг подошел Виржиль.
– Господин милорд, – сказал он, – мне сейчас дали знать, что по дороге к нам показался большой отряд вооруженных людей. Господин Моони отдал при своем отъезде строжайшее приказание, чтобы никто не смел приближаться без надлежащего разрешения к месту работ, поэтому я прикажу нашим черным воинам взяться за оружие и вместе с ними двинусь навстречу этому отряду.
Поделиться книгой: