Украинское национальное движение. УССР. 1920–1930-е годы

Главным было то, что социальная структура российского общества и его неразрывной части – общества малороссийского – была ближе к обществам традиционным, донациональным, чем к обществам современного типа. Его превращение из аграрно-индустриального в индустриально-аграрное, а затем и в индустриальное произошло уже после революции. В советское время (в основном, конечно, в межвоенный период) изменилась социальная структура общества. Другими стали коммуникативные возможности, средства массовой информации и связи, транспорт, система образования, уровень грамотности населения, то есть все то, что не успела обеспечить русскому национальному проекту для его утверждения дореволюционная Россия. Именно при советской власти сложились социально-экономические условия, при которых формирование национальной общности оказалось возможным. Необходимо отметить одно важное следствие этих процессов: в то время вместе с украинской советской государственностью возникает украинская партийная и государственная бюрократия, которая могла использовать и использовала национальный вопрос и украинскую идентичность для удовлетворения собственных политических амбиций.

По нашему мнению, решающим периодом в формировании у малорусского населения украинского национального самосознания и в становлении украинской нации вообще стала первая половина XX в., а особенно 1920-е и, как ни покажется странным, зная содержание этого десятилетия, 1930-е гг. Последние, быть может, имели для становления национального сознания и утверждения идентичности даже большее значение. Важнейшим рубежом, зафиксировавшим самосознание украинского населения и сложение украинской нации, стали Вторая мировая и Великая Отечественная войны.

Нельзя также забывать, что даже после того, как проект большой русской нации отошел в прошлое, украинский проект национального строительства не остался «в одиночестве». Есть все основания считать, что конкуренция этих проектов продолжилась и после, но уже в иных условиях, на основе иных субъективных факторов и на качественно новом уровне. Общим оставался лишь модернизационный вызов, вновь вставший перед страной к концу первого десятилетия советской власти. Таким образом, почва для нациостроительства продолжала оставаться и в условиях Советской Украины.

Здесь надо остановиться на одном немаловажном вопросе: а имелось ли украинское национальное движение в УССР после окончания Гражданской войны? Как-то негласно утвердилось представление, что таковое существовало лишь до революции, ибо тогда оно было структурировано в политические партии, парламентские группы, общественные организации с национальной окрашенностью, имело собственную прессу и выдвигало национальные требования в политической и культурной сферах. По тем же причинам не отрицается его наличие и в межвоенной Западной Украине. А к востоку от советско-польской границы движения якобы как такового и не было: существовала украинская государственность со всеми присущими ей атрибутами, проводилась политика украинизации-коренизации государственного и партийного аппарата, шел процесс создания украинской интеллигенции и рабочего класса, широкую поддержку получило развитие украинской культуры, существовал однопартийный режим и т. д.

На наш взгляд, отрицать наличие украинского движения в указанный период на Советской Украине было бы безосновательным. Отчасти об этом уже говорилось. Во-первых, нации без государственности быть не может, так как нация – феномен скорее социально-политический, нежели чисто этнический (даже в случае с более-менее моноэтническим составом населения), а вот государства без нации – явление не такое уж редкое. Как справедливо указывает М. Грох, достижение независимости и создание собственного государства не означает завершения формирования нации[30]. Она должна еще стать ею, то есть обладать полнотой классовой структуры, соответствующей обществу индустриального, а не традиционного типа, и достичь такого уровня, когда сознание сопричастности с судьбой данного национального коллектива войдет в сознание широких слоев населения и утвердится там в качестве символических ценностей. Отметим, утверждение этих национальных ценностей происходит тем быстрее, чем выше в обществе социальная мобильность, грамотность и т. д., которые возрастают по мере его трансформации из традиционного общества в индустриальное.

Во-вторых, советскую коммунистическую государственность многие представители украинского движения считали фальшивой, искусственной, не отвечающей интересам украинского народа (в том виде, как они их понимали), что вынуждало их бороться за ту форму государственности, которую они считали более подходящей для нормального развития украинцев. При этом борьба велась как силовыми, так и иными методами. В-третьих, многие цели, которые были актуальными для движения накануне и во время революции (особенно в культурно-национальной сфере), продолжали оставаться на повестке дня и после установления советской власти и перехода к восстановительному периоду. В-четвертых, политика большевиков в национальном вопросе тоже не всегда встречала поддержку со стороны деятелей движения, имевших свое видение перспектив национального развития Украины, поскольку созданный ранее движением идеальный образ украинской нации существенно корректировался всей советской действительностью, а это вызывало неприятие большинства украинских националистов.

Наконец, в УССР существовали некоторые общественные организации, партии и объединения, которые действовали в годы революции и Гражданской войны и даже задолго до них и которые в новых условиях продолжили свою прежнюю работу. И, кроме того, на Советской Украине оставались многие активисты и участники национального движения, не собиравшиеся менять свое мировоззрение и отношение к национальным проблемам. Их многогранной деятельности во многом способствовала и политика большевиков в национальном вопросе. Все вышеизложенное позволяет предположить, что в указанный период в УССР сохранялись предпосылки, условия и возможности для деятельности украинского национального движения.

Итак, к революции 1917 г. и даже ко времени окончания Гражданской войны украинское национальное движение не смогло полностью реализовать тот национально-политический проект, который оно воплощало в жизнь. Поэтому строительство украинской нации продолжилось на Советской Украине в условиях власти большевиков. Соответственно, никуда не исчезло и украинское национальное движение – выразитель и носитель этого процесса. Подробнее о развитии украинского движения, о его формах и методах деятельности, его сильных и слабых сторонах и пойдет речь.

С источниковой базой исследования и историографией вопроса заинтересованный читатель может ознакомиться, открыв Приложение, а к рассмотрению поставленных вопросов можно приступить прямо сейчас.

Глава 1

Зарождение и развитие украинского национального движения. XIX – начало XX в.

Украинское движение до 1914 г.

Истоки

Прежде чем приступить к рассмотрению деятельности украинского национального движения в советский период, необходимо сделать хотя бы краткий обзор его предыдущей истории. В первой половине XIX столетия под влиянием идей романтизма, популярных в Европе и оттуда попавших в Россию, среди образованных кругов малорусского общества все большее распространение получало увлечение прошлым края, этнографией и культурой простого народа. Энтузиасты занялись собиранием народного творчества, записывали фольклор: песни, сказки, обряды и т. д. Дальше увлечения культурой общественное внимание не заходило. Это была вполне понятная любовь к своему краю, лишенная какой бы то ни было политической окраски.

Кстати, интерес к этнографии и истории региона проявляли не только представители малорусских образованных слоев, но также великороссы и поляки, причем и те и другие в малорусской культурной специфике усматривали одно из проявлений культуры соответственно русского и польского народов. У поляков к этому еще примешивалась ностальгическая память о временах Речи Посполитой, к неотъемлемой части которой они относили и «восточные кресы» (то есть бывшие древнерусские территории, попавшие затем под власть Польши). Именно в польской среде начали возникать политические мотивы, связанные с «Украиной».

Малороссия стала полем идейной борьбы поляков против России и русскости. Они считали южнорусские земли своими и видели их в составе будущей Польши, за восстановление которой боролись. Со временем все большее число поляков начало понимать нереальность восстановления Польши в границах 1772 г. (до разделов) и ассимиляции малороссов в польскую нацию. Тогда на вооружение была взята идея политического сепаратизма Южной Руси, добиваться которого следовало, прививая малороссийскому населению особую «украинскую» идентичность. Край этот потерян для Польши, но надо сделать так, чтобы он был потерян и для России[31], – таковой стала генеральная линия польских националистов в «малорусском вопросе». Питательной почвой для этого могли послужить воспоминания о запорожской автономии, гетманщине, антимосковских фрондах казачьей верхушки. Однако после инкорпорации этой последней в российское правящее сословие, получения ею вожделенного дворянского статуса и помещичьих привилегий казачьи мятежи, фронда и вызванные ими сепаратистские тенденции сошли на нет. Малороссийское дворянство стало опорой порядка, а простой народ доказал верность своему выбору в пользу Москвы еще во время Б. Хмельницкого и бесчисленных казачьих смут XVII – начала XVIII в. Вдохнуть силы в идею сепаратизма, посеять рознь между Северной и Южной Русью предполагалось путем постепенной, но настойчивой пропаганды их различия и национальной обособленности, путем идейного воспитания малорусской молодежи. А польское культурное влияние в крае было весьма сильным.

Культивированию сепаратизма должна была способствовать даже терминология. Поляки стали употреблять термины Украина для обозначения всех южнорусских земель (а не части территории Среднего Поднепровья, за которым это название закрепилось исторически) и украинцы для обозначения православных малороссов, вкладывая в эти слова политический смысл. «Украину» стали изображать землей, духовно близкой Польше. При этом акцент делался на ее противопоставлении России, что отразилось и в терминологии (польские националисты еще называли ее «Русью», в противовес «Московщине», то есть России, которая, по их убеждению, Русью не являлась). Тогда же некоторые польские националисты стали выдвигать идею об этнической близости поляков и русинов (по современной терминологии – украинцев), опять же подчеркивая сильные культурные и этнические различия между последними и великороссами. Из авторов подобных концепций можно упомянуть, например, Франциска Духинского. В частности, он считал Русь, то есть галицких русинов и малороссов, ветвью польского народа, а их язык – диалектом польского языка. «Москали»[32] же, по его утверждению, присвоили себе это имя вместе с территорией, на которой проживали малороссы. Сами «москали» – народ не арийского, а туранского происхождения, народ азиатский (финско-монгольский), лишь слегка ославянившийся. Соответственно, рассуждал Духинский, их культура и нравственность были жалкими и ничтожными и ни в какое сравнение не могли идти с европейскими (куда, естественно, входила культура поляков и «руси»)[33].

Идейный, а позднее и организационный вклад поляков в украинское движение позволил его противникам усматривать в нем «польскую интригу», своеобразный тихий реванш за потерю государственности и неудачу антироссийских восстаний 1830–1831 и 1863 гг.

Зарождение украинского движения, то есть такого, которое приступило к конструированию национального фантома и созданию идеального Отечества и начало воплощать их в жизнь, следует отнести к самому концу первой половины XIX в., к созданному в 1845 г. Кирилло-Мефодиевскому обществу. В этом обществе состояли историк Н. И. Костомаров, писатель П. А. Кулиш, поэт Т. Г. Шевченко и еще несколько представителей общественности Малороссии. Ими была выработана программа идеального устройства России, которое виделось в виде федерации славянских народов, построенной на началах политической свободы и социального равенства[34]. Члены общества впервые заговорили об «Украине» как об особом политическом организме: в составе федерации она должна была стать отдельной политической единицей. Николаем Ивановичем Костомаровым, впоследствии видным историком и украинофилом, была написана «Книга бытия украинского народа», ставшая не только своеобразным манифестом Кирилло-Мефодиевского общества, но и первой серьезной и сознательной программой украинского движения[35]. В ней заведомо давалась «идеальная», далекая от действительности история Украины. Она представала в виде самостоятельного субъекта, ведущего самостоятельную политику, но насильно разделенного Польшей (которая, впрочем, была названа автором «сестрой» Украины) и Москвой[36].

Развитие политической мысли в малорусских землях Российской империи имело место и в XVII, и в XVIII, и в начале XIX в. Можно упомянуть ряд публицистических произведений. Так, «Разговор Великороссии с Малороссиею» К. Дивовича (1762 г.) написан как спор противников отмены Гетманщины со сторонниками усиления центростремительных процессов. Нельзя не упомянуть и «Историю Русов», проникнутую местническим духом и на долгие годы ставшую основой для исторических сочинений украинофильского содержания. Мотивы некоторого противопоставления Малороссии и Великороссии как проявление местничества встречались в литературе и позже[37]. Но содержащие их литературные и публицистические произведения были все же отголоском старой эпохи. Их авторы рассуждали в привычной им системе феодального вассалитета и хотя и вспоминали о прежней гетманской автономии, но не подвергали сомнению целесообразность нахождения Малороссии в Российском государстве. Утверждать, что в литературе того периода имелось осознание себя в историческом развитии как нации, было бы явной натяжкой.

В этих произведениях даже сильнее чувствуется желание высших слоев малороссийского общества лучше, то есть с большими для себя правами и выгодами, «вписаться» в существующую самодержавную российскую государственность, нежели стремление предложить ей свою альтернативу. Выше сожаления о потере части (опять же, собственных, а не «украинских») полномочий авторы этих произведений не поднимались. И самое главное, новый положительный идеал, расположенный в будущем, а не в прошлом, они не формулировали. О национальном фантоме под названием «Украина» речи еще не было. Впервые в этом качестве такой идеал появляется в программе Кирилло-Мефодиевского общества, деятельность которого и становится отправной точкой в истории движения. Но в 1847 г. общество было разгромлено властями, и до второй половины 1850-х гг. украинское движение ничем себя не проявляло.

Император Николай I и его ближайшее окружение сознательно засекретили истинные цели Кирилло-Мефодиевского общества, хотя верно оценивали их как попытку формирования программы украинского национального движения. Вместо этого (как бы сказали некоторые историки, если бы вели речь о советском периоде) была «сфабрикована» версия, гласившая, что его члены стремились объединить славянские народы под скипетром российского самодержца. Сделано это было для того, чтобы не допустить проникновения подобных антиправительственных настроений, к тому же спаянных с регионально-национальными (украинскими) устремлениями, в массы малорусского, прежде всего образованного, населения[38].

Огромный вклад в становление движения, в конструирование идеального образа «Украины» и придание ему романтического ореола внесло творчество одного из членов Кирилло-Мефодиевского общества, Тараса Григорьевича Шевченко. Несмотря на неоднозначность личности Шевченко и его творчества, нельзя не отметить, что во многом благодаря его поэзии «украинская» тематика не только нашла свое выражение, но и со временем стала достоянием широкой общественности. Не будет преувеличением сказать, что Шевченко стал духовным отцом движения, во многом определившим его дальнейшее развитие и мировоззрение. Шевченко не был идеологом в чистом смысле этого слова. Он формулировал идеи не в четком политическом виде, а в образах и литературных формах. Он дал тот эмоциональный толчок, тот иррациональный импульс развития, в котором нуждается и с которого начинается всякое национальное движение. Он определил его ценностные ориентации и пути воплощения национальных идеалов.

Поэзия Шевченко уже не покоилась на позициях чистого романтизма, хотя и была насквозь проникнута духом былой казацкой вольницы, которую Шевченко так любил и воспевал. Впрочем, трактовал прошлое он весьма вольно, чаще придумывая его самостоятельно или слепо доверяя лукавым памфлетам времен казачьих фронд и польским «учителям», так как, по словам знавших его людей, историю «знал очень поверхностно, общих выводов из нее делать не мог; многие ясные и общеизвестные факты или отрицал, или не желал принимать во внимание», да и вообще чтение не жаловал[39]. Но получилось так, что заложенные Шевченко эмоциональные оценки истории – вхождения Украины в состав России, деятельности Богдана Хмельницкого, Переяславской рады, отношения к российской власти и государственности вообще и т. д. – оказали сильнейшее влияние на мышление и определение своего места в мире последующих поколений сторонников украинского движения[40].

Высказался Кобзарь и о своем видении путей «возрождения» Украины. Выход, считал он, настанет лишь тогда, когда будет отброшено наследие Хмельницкого. Это наследие было им образно названо «церковью-домовиной», той «церковью Богдановой», где гетман «молился» о равенстве и братстве «козака» и «москаля». Лишь когда она будет разрушена, полагал Шевченко, Украина освободится из неволи:

Церков – домовинаРозвалиться… і з-під неїВстане Україна.І розвіє тьму неволі,Світ правди засвітить,І помоляться на воліНевольничі діти!..[41]

Именно поэтическая форма выражения украинской идеи облегчала ее вживление не только в образованные слои общества, но и в народные массы. Творчество Кобзаря было насквозь проникнуто национальными мотивами, порой граничащими с ксенофобией. Эмоциональные, яркие, а зачастую дико-кровожадные сюжеты, центральное место в которых занимали темы о разгульной запорожской вольнице, гайдамаках, «козаченьках» и «вороженьках», «крови врагов постылых», замученной «Матери-Украине», «москалях», разрывающих ее «могилы», откладывались в подсознание и формировали некие идеальные образы и штампы с привязкой их к политическому контексту современности и этническому окружению.

Впрочем, появление поэтических творений Кобзаря еще не означало их немедленного использования и усвоения народом. Известный украинофил М. П. Драгоманов вспоминал, что опыты чтения крестьянам стихов Т. Шевченко оканчивались, как правило, неудачно: мужики оставались равнодушными[42]. Но для дальнейшей судьбы украинского движения важен был сам факт существования поэзии Шевченко, которая со временем стала одним из мощнейших источников его подпитки. В его стихах находили или учились находить кладезь мудрости, духовной силы и ответы на возникающие вопросы. По мере развития движения они становились чем-то вроде гимна, клятвы членов этого национального «ордена». Культ Шевченко начал складываться уже после его смерти. Сначала он создавался националистами, а после революции – большевиками, вступившими с националистами в борьбу за «своего» Шевченко, но уже не национального, а революционно-демократического поэта. Это, кстати, свидетельствует о том, что его творчество успело стать оружием в руках украинского движения. Шевченко был превращен в своеобразный символ легитимизации для сторонников той или иной идеи, боровшихся на «украинском» политическом поле[43]. Но все это придет потом.

Активизация украинского национального движения произошла во второй половине 1850-х гг. и была обусловлена общей либерализацией внутриполитической жизни России. Бывшим членам Кирилло-Мефодиевского общества было разрешено вести общественную работу, в которой они и преуспели. В центре внимания украинофилов оказались вопросы создания украинского литературного языка. В настоящее время существование украинского литературного языка воспринимается как нечто очевидное, как данность, как объективная реальность. Более того, на Украине активно культивируется представление о его древности. Любые попытки создать непредвзятую, политически не ангажированную историю украинского языка наталкиваются на плотную стену околонаучной мифологии и уже знакомой идеологии. А между тем все, что в настоящий момент считается реальностью, не является чем-то заданным и определенным изначально. Она производна, творима и становится объективной лишь в результате практической деятельности предыдущих поколений. Точно так же наши потомки будут действовать исходя из той реальности, которую как результат нашей деятельности оставим им мы.

В середине XIX в. существование украинского языка вовсе не было реальностью, и это прекрасно понимали как противники его создания, так и сторонники. На народной малорусской речи возник ряд литературных произведений «изящной словестности», но язык, на котором они были написаны, был далек от того, чтобы называться (и являться) особым литературным языком. Российские образованные круги и власти страны считали язык малорусского крестьянства местным наречием большого русского языка и не препятствовали изданию на нем литературных работ и книг для народа, но только при условии, что они будут написаны русскими буквами, без примеси латинской графики[44]. Деятелей украинского движения это не устраивало. Они стремились к созданию отдельного языка, с помощью которого было бы легко очертить четкие границы формируемой общности. А существование подобного возможно при наличии особых норм и правил фонетики, грамматики, синтаксиса, лексики и орфографии. Поэтому энергия деятелей движения была направлена на закрепление существующих отличий народных малорусских говоров от русского литературного языка и на их искусственное создание.

Среди них особо выделялся Пантелеймон Александрович Кулиш, наиболее последовательный националист из всех украинофилов его поколения. Так, в письме к С. Т. Аксакову (1858 г.) он открыто заявлял, что для него и его единомышленников-украинофилов (горсточки, по его собственному признанию) Россия и русская культура – чужие. По его словам, именно эта «горсточка», невзирая на политику правительства и, главное, отношение к ним малороссийской общественности («земляков-недоумков», как в бессильной злобе называл их Кулиш), хранит «завет свободы нашего самостоятельного развития» и «веру в свою будущность», которая, по их мнению, не могла быть одинаковой с будущностью остальной Руси[45]. Под старость, увидев, куда идет движение, у истоков которого стоял он сам, и поняв, чего желают его адепты, Кулиш станет открещиваться от своих прежних сепаратистских идеалов и начнет ратовать за единство Великой и Малой Руси, велико– и малорусской ветвей русского народа. Но сделанного уже воротить будет нельзя[46].

Именно П. Кулиш всерьез занялся созданием особого украинского языка. О том, что таковой украинцам необходимо не только иметь, но еще и создать, он говорил прямо. Им была написана украинская «Грамматика», начато создание алфавита (прозванного «кулишовкой»), лежащего в основе современного украинского алфавита, сочинялась научная (например, юридическая) терминология. Для придания украинскому языку видимых отличий от русского он удалил букву «ы». Ее звук стал обозначаться буквой «и». Но дело было даже не в личном вкладе Кулиша в создание особого украинского алфавита. Им была заложена методика, по которой стали действовать его последователи – создатели и конструкторы украинского языка в XIX–XX вв. Их трудами вслед за «ы» из украинской азбуки были изъяты буквы «ё» (ее звук стали передавать через сочетание согласной с мягким знаком), «ъ» (заменен апострофом). Были введены некоторые новые буквы, например «ї» или «є», а также заменен ряд русских букв на другие. Так, буква «э» была заменена на «е». Но главное, в основу нового языка был положен не этимологический принцип, на котором основан русский язык (когда написание слов не всегда совпадает с их произношением), а фонетический (при котором все как слышится, так и пишется).

Этимологическое письмо для малорусской речи, на которое, кстати, российские власти смотрели вполне благожелательно, не устраивало строителей украинской идентичности: различия между местными наречиями и литературным русским языком оказывались несущественными (отличия региональных великорусских говоров от принятой литературной нормы были не меньшими). И это бросалось в глаза. Создание языка на фонетическом принципе открывало широкие возможности: можно было фиксировать любые, даже самые незначительные отличия малорусских говоров от великорусских и закреплять их при помощи нового алфавита[47].

Вопрос о языках во второй половине XIX в. оставался открытым, и вариантов его решения было множество. Наравне с теми, кто выступал за эмансипацию украинского языка, были сторонники создания на основе местных «мов» особых «волынского», «литвинского», «подольского» и ряда других языков. А это подразумевало бы оформление «волынской», «литвинской», «подольской», а также «галицкой» общностей. Выбор путей развития нациотворческих процессов был широк, причем они могли развиваться не только на малорусской и белорусской почве. Известно, что Л. Н. Толстой хотел написать азбуку на «тульском» наречии для «удобства» овладения грамотой детьми Тульской губернии (именно такими же образовательными причинами мотивировали свою борьбу за украиноязычную школу и сторонники украинского движения). Повторим, что различия в говорах жителей разных великорусских губерний (скажем, Поморья, Юга, Центра) были весьма заметными. Вполне возможно, что при желании определенных представителей образованных кругов, соответствующих действиях и конечно же благоприятной внутренней и внешней конъюнктуре в настоящее время мы вполне могли бы иметь как данность «волынян», «подольцев», «туляков» с «поморами» или даже «Волынию», «Подолию», а то и вовсе «Туляндию» как государственные образования.

Официальная точка зрения на вопрос об украинском языке не являлась препятствием для выхода в свет и «Грамматики», и различных букварей, переводов произведений зарубежных и древних авторов и прочей литературы, в том числе учебной, на местном наречии. Помимо работы на филологической ниве, в начале 1860-х гг. участники национального движения приступают к объединению «украинских» сил в кружках («громады»). Тогда же, в 1861 г., начинает издаваться журнал «Основа». Журнал был посвящен проблемам истории, культуры, языка Украины, то есть вопросам формирования украинской национальной идентичности[48], которая со временем должна была превратить национальный фантом «Украина» в особое национально-политическое целое. Так, Н. Костомаров в 1860 г. писал, что в будущем славянском союзе «наша Южная Русь должна составить отдельное гражданское целое на всем просторе, где народ говорит на южнорусском языке». По его словам, единство народов и частей Российского государства должно сохраняться, но не на основе «губительной умертвляющей централизации, а на четком осознании равноправности и своих собственных выгод»[49]. Несмотря на то что первый опыт издания общественно-политического органа национального движения оказался неудачным (попросту не нашлось достаточного числа подписчиков), он положил начало публичной работе украинофилов, в частности обсуждению вопроса об украинском языке как решающем факторе в национальной идентификации «украинцев».

К этому же времени относятся первые попытки перевода на новый язык Священного Писания. Опять-таки, дело заключалось не в желании скорейшего перевода богослужения на украинский ради удовлетворения религиозных потребностей народа. Будучи частью российской интеллигенции, украинофилы религиозными и церковными вопросами интересовались мало, оценивая действительность с точки зрения перспектив украинского национального строительства. Конечно, в то время в стремлении перевести Писание на украинский язык усматривать желание скорейшего превращения Русской православной церкви в «украинскую» нет оснований. Дело в другом. Перевод Священного Писания, как и прочих религиозных текстов, на какой-либо язык, особенно находящийся на стадии формирования, наглядно показывал степень развития и богатства языка данной нации и свидетельствовал о наличии одного из главных признаков национального коллектива. Впервые украинский перевод Евангелия был выполнен в 1860 г. инспектором Каменецкой гимназии Ф. С. Морачевским. Позже появились переводы отдельных частей Писания, выполненные П. Кулишом, И. С. Нечуем-Левицким, галицийцем доктором Пулюем[50].

После долгих обсуждений в Святейшем синоде и Императорской Академии наук целесообразности перевода Евангелия на украинский язык на издание был наложен запрет. Против перевода выступили многие малороссы – противники создания украинской идентичности. В этом шаге они усматривали путь к подрыву государственных устоев России и расколу внутреннего культурного единства страны. По их мнению, «существование отдельной малороссийской литературы, разрешение на которую вытекает из разрешения Святого Писания на малороссийском языке» (имеется в виду украинский. – А. М.), привело бы «к ослаблению связи Малороссии с Россией»[51].

Вопрос об украиноязычном Писании вновь всплыл лишь в начале XX в. В 1903 г. в Европе Британским библейским обществом издается «Святе Письмо Старого й Нового Завіту». Это событие, а также революция 1905 г., активизировавшая движение, заставили Синод и Академию наук вернуться к отложенному вопросу. После совместной работы комиссии, созданной Академией наук (куда вошли филологи А. А. Шахматов, П. И. Житецкий и др.), и членов Синода было принято решение издать Евангелие на украинском языке в переводе Ф. Морачевского. В 1906 г. издание увидело свет. По выражению работавших с переводом еще в XIX в. И. И. Срезневского, А. В. Никитченко, А. И. Востокова (Остенека), «малороссийское наречие оказалось способно на степень литературного развития, к выражению тех божественных и величайших истин, какие содержит в себе Евангелие»[52]. Хотя перевод был еще «сырой» и основная переводческая деятельность велась уже после революции, это означало, что украинский язык все больше превращался в реальность. Но это стало возможным не само по себе, а благодаря работе нескольких поколений украинофилов, закладывавших основы литературного языка, работавших над его грамматикой, лексикой.

Уделяли украинофилы внимание и народному образованию на украинском языке, добиваясь введения в школах малороссийских губерний преподавания на местном наречии, на свои средства открывая частные и воскресные школы, издавая буквари и прочие учебные пособия[53]. Шло становление украинской литературы, появляется целый ряд писателей (М. Вовчок, П. Мирный, И. Нечуй-Левицкий, О. Пчёлка, А. Барвинок и др.), не только украиноязычных, но и пишущих об «Украине» и для «Украины». На протяжении всей второй половины XIX в. культурно-национальный вопрос занимал в украинской литературе одно из центральных мест. При этом в поле зрения украинских писателей оказывались как чисто культурно-просветительские, так и социальные вопросы (например, о жизни крестьян), которые, впрочем, также ставились ими в контексте пробуждения любви к украинскому слову, обычаям, прошлому Украины[54]. Но ряды украинских литераторов пополняло и множество людей, не имевших писательских способностей. В работе на литературном поприще, в сочинении поддельных и тенденциозных, выдаваемых за подлинные «дум» о временах казаччины они видели сугубо конкретную цель: возможность проявить свои патриотические чувства к «Украине» и внести свой вклад в дело ее «возрождения» и, что не менее характерно, «освобождения» от Москвы. И таковых среди «пишущих патриотов» было большинство.

Однако развернувшаяся деятельность украинофилов была на некоторое время приостановлена. Отчасти это произошло из-за внутренней слабости движения (об этом говорилось выше), а отчасти этому способствовал изданный 18 июля 1863 г. циркуляр министра внутренних дел П. А. Валуева. В циркуляре подчеркивалось, что создание малороссийской литературы на малороссийском языке начинает выходить за рамки собственно литературных вопросов и приобретать политическое звучание. Оно заключалось в том, что «приверженцы малороссийской народности обратили свои виды на массу непросвещенную» и «под предлогом распространения грамотности» начали издавать книги для народа – буквари, грамматики и другую литературу. Эти лица обвинялись в идейных и организационных связях с поляками и в сепаратистских устремлениях, «враждебных для России и губительных для Малороссии». Циркуляр отрицал наличие «особенного малороссийского языка», относя его к простонародному наречию литературного русского языка, «испорченного влиянием на него Польши». Им также запрещалось издание книг духовного содержания, учебников и книг для народа на украинском, за исключением сочинений «изящной литературы»[55].

Видную роль в появлении этого циркуляра сыграло само малороссийское общество, а именно весьма многочисленные сторонники общерусского единства и противники особой украинской идентичности. Именно на их негативное отношение к попыткам украинофилов изобретать «так называемый украинский язык» и вести на нем пропаганду и ссылался П. Валуев: эти люди «весьма основательно доказывают, что никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может»[56]. Последние слова украинскими националистами обычно вырываются из контекста, и получается, что министр не констатировал наличие в малороссийском обществе противоположных подходов к проблеме, а выступал от своего имени, олицетворяя антиукраинскую политику империи.

Появление на свет Валуевского циркуляра, который украинские националисты считали и считают гонениями на украинскую культуру, было вызвано реакцией на Польское восстание 1863 г., а кроме того, опасением украинского сепаратизма и его возможного использования поляками в своих целях. Польские корни украинофильства, особенно его политических проявлений, о чем мы уже упоминали, были ясно различимы. Еще «Книга бытия украинского народа» провозглашала «сестринские» отношения Украины и Польши («как будто ничего не было между ними плохого») и даже заверяла, что Украина «разбудит Польшу»[57]. Правда, истинными будителями были как раз поляки, стремившиеся сделать из малороссов союзников в борьбе за воссоздание независимой Польши или, по крайней мере, противников России и потому идейно и организационно взращивавшие политическое украинство.

В том, насколько украинское движение было ориентировано на «польского учителя», можно убедиться из опубликованного в 1863 г. стихотворения «Ще не вмерла Украина» видного этнографа и украинофила П. П. Чубинского. Бросается в глаза прямое подражание польскому гимну «Еще Польска не сгинела». В стихотворении содержится горячий призыв к потомкам «козацького роду» восстать, «волю добывать» и «запанувать в своей сторонке». Призыв к восстанию Чубинский объяснял просто:

Наші браття Славяне вже за зброю взялись;Не діжде ніхто, щобъ ми по-заду зістались.Поєднаймось разомъ всі братчики – Славяне:Нехай гинуть вороги, най воля настане!

Кто враг украинцев-казаков и их «братьев» поляков – ясно: это Россия и москали. Украину гнетет наследие Хмельницкого:

Ой, Богдане, Богдане, славний нашъ гетьмане!Нащо віддав Україну москалям поганимъ?!Щобъ вернути її честь ляжем головами,Назовемся України вірними синами![58]

Характерно, что этот стихотворный призыв к восстанию появился именно в 1863 г. Но особенно символично то, что стихотворение стало настоящим гимном украинского движения, вдохновляя последующие поколения его адептов (и в том числе в XX в.) на борьбу за воплощение в жизнь национальных идеалов.

Рассчитывали польские мятежники и поднять крестьянское восстание. Но эти планы провалились: малорусское крестьянство не только не поддержало поляков, но и помогало русской армии подавлять восстание. Тем не менее угроза проникновения на село антиправительственной пропаганды через деятельность активистов украинского движения была ненадуманной. Другой причиной запрещения издания книг для народа, помимо его национальной составляющей, стала боязнь распространения среди крестьянства социалистических народнических идей[59].

Если посмотреть на проблему несколько шире, то можно заметить, что Валуевский циркуляр, последующие правительственные меры в отношении украинского движения, как и «антиукраинская» настроенность русских властей и их политика «русификации» Украины, имели своей целью сохранение и укрепление целостности русского общества и формирующейся в его недрах русской нации, частью которой считались малороссы[60]. Надо отметить и то, что «антиукраинскими» этот и некоторые последующие шаги были, с точки зрения адептов национального движения, узкой и маргинальной в то время политической группы, и того проекта, который она воплощала в жизнь, а вовсе не с точки зрения современного понимания термина «антиукраинский» в значении «антинародный».

В этот же период происходит осмысление российским обществом украинского движения как движения национального, направленного на создание особой национальной общности. При этом в ее создании стала усматриваться прямая угроза национальной и государственной целостности России. В том, что создание украинской национальной общности рано или поздно поставит под вопрос целостность государства, были убеждены многие противники украинского движения. Сами украинофилы отрицали наличие каких бы то ни было планов по отделению от России. Историк и учитель одного из отцов украинского движения М. С. Грушевского, В. Б. Антонович, называл упреки в сепаратизме или желании «сепаратизма государственного» бессмысленной и наивнейшей клеветой, но тут же пояснял, что совсем другое дело, «когда под словом сепаратизм понимают желание развить южнорусский язык и южнорусскую литературу»[61].

Понятно, что развитие последних как самостоятельных единиц рано или поздно, пусть даже вопреки желанию деятелей движения, поставило бы вопрос и о политических формах связи Украины и России. В XIX в. подавляющее большинство украинофилов были убежденными сторонниками государственного единства двух русских народностей. Другой известный деятель движения, Михаил Петрович Драгоманов, говорил об этом еще конкретнее: «Отделение украинского населения от других областей России в особое государство – есть вещь… вовсе ненужная для каких бы то ни было интересов украинского народа». Своих социальных и национальных свобод, считал Драгоманов, народ сможет быстрее достичь не путем сепаратизма, а в рамках преобразованной России. А о своих соратниках он отзывался следующим образом: «…люди, посвятившие себя освобождению украинского народа, будут самыми горячими сторонниками преобразования всей России на началах наиболее благоприятных для свободы развития всех ее народов»[62].

Украинофилы вполне могли быть искренними, говоря, что не ставят перед собой политических целей и не желают отделяться от России. Но тогда сделать это было невозможно хотя бы потому, что надо было ясно обосновать, кто, зачем и почему собирается отделяться, и обосновать это прежде всего перед своими земляками, и не только перед крестьянами, но и образованными слоями общества. А среди последних имелось немало активных противников украинской идентичности, считавших себя русскими, русскими-малороссами. Таким образом, украинскому движению еще только предстояло создать основу для политических устремлений. Все внимание было уделено вопросам строительства украинской общности – созданию языка, национальной культуры, литературы и т. п. Оградительными мерами правительство сумело приостановить развитие движения на несколько лет. Его новый подъем стал возможен в начале 1870-х гг. и был вызван, опять же, оживлением общественной жизни в России.

Украинское национальное движение, особенно на своих ранних этапах, да и на протяжении XIX в. вообще, очень многим обязано тому, что в советские времена называлось российским «освободительным» и «революционно-демократическим» движением. Соединение воспоминаний о Запорожье и казачьей автономии (причем подчас далеких от реально-исторических и превращенных в своеобразный глянцевый агитационный проспект, изобилующий бунчуками, радами и шароварами) с российским либеральным и революционным движением придало украинству живительную силу. По словам исследователя идеологии украинского сепаратизма Н. И. Ульянова, «украинофильство XIX века… представляет причудливую амальгаму настроений и чаяний эпохи гетманщины с революционными программами тогдашней интеллигенции». Оно «сделалось обязательным признаком русского освободительного движения» и шло вместе с ним, получая от него идейную, духовную, а часто и материальную поддержку[63].

На пореформенный период приходится начало активной деятельности нового поколения украинофилов, поколения более политизированного, к тому же не дворянского, а интеллигентско-разночинского происхождения. Украинофильство начинает активнее проникать в образованное общество, прежде всего в среду студенческой молодежи. «Украинские» кружки появляются в университетах, игравших важную роль в становлении и утверждении национальной идентичности. Например, в 1860–1864 гг. до 70 % активистов национального движения составляли студенты Киевского и Харьковского университетов[64]. Все больше внимания деятели украинского движения стали уделять развитию научной, культурной, издательской деятельности, которую взяли на себя Киевский (Юго-Западный) отдел Русского императорского географического общества (РГО) и журнал «Киевская старина». По-прежнему издавалась учебная и народная литература по разным отраслям знаний[65].

Валуевский циркуляр соблюдался не всегда. Кстати, мягкость «репрессий» признавали и сами украинофилы. М. Драгоманов позднее указывал, что ограничения 1863 г. были весьма избирательными. Так, они запрещали Костомарову «печатать в России по-украински Библию и популярные педагогические книги, но не запрещали ему печатать по-украински “Богдана Хмельницкого”, “Мазепы” и тому подобные произведения»[66]. Это обстоятельство на фоне активизации украинского движения, оформления идейных принципов национального строительства, развития украиноведческих дисциплин, языка и литературы вновь вызвало опасения у противников украинофильства в Малороссии и у российских властей и привело к появлению указа, подписанного императором Александром II 18 мая 1876 г. в германском городе Эмс.

Деятельность украинофилов в нем признавалась опасной в государственном отношении. Вводился запрет на ввоз из-за границы книг на украинском языке, равно как и на издание таковых в России (кроме исторических памятников, которые должны были печататься при помощи русской, а не украинской орфографии). Запрет налагался на украиноязычные сценические постановки, публичные чтения, преподавание на украинском. Указ настаивал на более тщательном подборе преподавательских кадров в школах и прочих учебных заведениях. Киевский отдел РГО был закрыт, а его активные члены – М. Драгоманов и П. Чубинский – высланы за пределы малороссийских губерний[67]. Формально указ действовал до 1905 г., хотя на практике не стал сколько-нибудь серьезной преградой на пути развития украинского движения. Репрессии, и то весьма либеральные, коснулись узкого круга лиц. Деятельность украинофилов на культурной и языковой ниве также существенно не пострадала. Они перешли к так называемой органической работе, то есть подчеркнуто дистанцированным от политики занятиям в области истории и культуры. Даже последствия указа в издательской сфере не были такими суровыми, как можно было предположить. Скажем, в конце 1870-х гг. из общего числа рукописей, представленных на цензуру, 20 % были запрещены к печати, еще в 10 % случаев делались изъятия. В 1896–1900 гг. Киевским цензурным комитетом ежегодно запрещалось около 15 % украинских изданий. Соответственно, 85 % к печати допускалось[68].

Но Эмсский указ имел и иные последствия. Во-первых, он усилил недовольство у вполне лояльных, но украинофильски настроенных групп общественности. Но главное, он активизировал перенесение украинской культурной жизни из Малороссии в населенную русинами австро-венгерскую Галицию. Цензурные ограничения спровоцировали то, что должно было произойти по законам внутренней логики развития движения. Пребывание части русских (в широком смысле слова) этнических земель в составе другого государства, с более либеральным политическим режимом, которое к тому же использовало украинское движение в отношениях с Россией и «своими» поляками в собственных интересах, рано или поздно должно было привлечь внимание деятелей украинского движения. Кроме того, среди русинского населения Галиции наблюдались процессы, имевшие параллели с теми, что происходили в России. Постепенно в Галицию переносится «украинская» литературная, издательская и научная деятельность, а сама она превращается в центр национального движения, что позволило украинофилам по аналогии с процессом объединения Италии окрестить ее «украинским Пьемонтом»[69]. Перенесение центра тяжести движения в Галичину и его поддержка австрийскими властями способствовали тому, что местное культурное возрождение русинов, начавшееся в середине XIX в. как общерусское, под знаменем единства со всем русским народом, все больше начало развиваться в направлении формирования украинской идентичности.

Как показало будущее, это имело для судьбы украинского движения далекоидущие последствия. Тесный контакт с галицкими деятелями вызвал к жизни теорию «соборности», подразумевавшую, что русская и австрийская части «Украины» являются единым целым, идеальным Отечеством единого «украинского» народа. В дальнейшем, когда украинское движение вступило в фазу своей политической зрелости и начало выдвигать политические требования, именно это представление легло в основу всей украинской идеологии. Другим не менее важным последствием перенесения центра тяжести «украинской» жизни в Австро-Венгрию стало сильное культурное и политическое влияние, которое это движение испытало со стороны галицийского «этнического материала». Например, теперь создавать украинский литературный язык приходилось исходя из теории «соборной Украины» и с учетом особенностей разговорной речи галицких русинов, нередко очень существенных.

Не меньшее воздействие испытала и психология движения, которая закладывалась в основу психологии создаваемой национальной общности. К изначальным идейным установкам украинского движения, к антироссийской и антирусской пропаганде, которая велась поляками, а затем и австрийскими властями, добавилось неприятие политического строя России и политики российских властей, затруднявших работу по созданию украинской нации. Озлобление у адептов украинства вызывало также отношение большей части российского общества, не признававшей отдельную украинскую идентичность и не желавшей ее признавать. Постепенно у многих представителей движения, особенно галицийцев, все это слилось воедино и переросло в неприятие России, русских и русской культуры как главного препятствия на пути создания особой украинской культуры, на пути становления «Украины». Все больше становилось людей, считавших Россию «чужой», и все меньше тех, кто в украинофильстве видел пути прогрессивного преобразования России. Галиция стала подходящей почвой для выработки основной черты психологии движения – его антироссийской и антирусской направленности, когда Россия воспринималась как нечто чужое, внешнее, непонятное и враждебное.

Немалую роль в формировании образа России играли религиозные различия малороссов и галичан (православие-униатство). Австрийское правительство и польская общественность Галиции поддерживали те круги галицийских русинов, которые заявляли о своей украинской идентичности, и враждебно относились к галичанам, считавшим себя частью единого русского народа. Поддержка Петербургом местных русофилов в силу разных причин была непоследовательной и непланомерной. И, как результат, уже к концу XIX в. украинская партия (называвшаяся народовской) начала приобретать превалирующее положение среди образованного населения Галиции. Она берет в свои руки инициативу по «воспитанию» простого народа, среди которого все активнее начинает распространять украинскую национальную идентичность. Во многом этому способствовало созданное в 1868 г. общество «Просвита», со временем «покрывшее» всю Галичину сетью своих организаций, читален, библиотек, связанных с ней кооперативных и спортивных обществ[70]. Постепенная, методичная работа украинских организаций, особенно в экономической сфере, поддержка ими крестьянских хозяйств вырабатывали у галицийских крестьян отношение к ним как к «своим» и тем самым способствовали закреплению украинской идентичности.

Наряду с начавшимся перенесением украинских идей в народные массы в Галичине украинское движение активно занималось идеологическим и научным оформлением украинского «фантома». Неоценимый вклад в эту работу внесло созданное в 1873 г. силами российских украинофилов Общество имени Шевченко, которое с 1892 г. стало называться Научным обществом (Товариством) имени Шевченко (НТШ). Оно занималось научной, культурной, издательской деятельностью. Немало работ, вышедших во Львове, было написано «украинцами», проживавшими в России, а также теми, кто оттуда эмигрировал. Значительная часть средств, за счет которых жило Общество, поступала из России (от сочувствующих украинскому делу), а также от австрийского правительства. Общество состояло из исторической, филологической и естественно-научной секций. Вклад НТШ в дело развития украинского движения значителен. Им были выпущены 118 томов «Научных записок», посвященных украинской истории, этнографии, литературе, 35 томов «Этнографического сборника», 14 томов опубликованных источников по истории, многочисленные литературные произведения и, реже, естественно-научные труды[71]. Работа по созданию «украинской» науки, научному обоснованию целей и идеалов движения, сложению национальной концепции истории особенно активизировалась после того, как в 1898 г. НТШ возглавил историк и общественный деятель из российской Украины Михаил Сергеевич Грушевский.

Роль М. Грушевского в деле создания украинской нации поистине огромна. Его научная и общественная деятельность была во много раз весомее его непосредственного участия в политике. Он создал главный труд – многотомную «Историю Украины-Руси», в которой сформулировал национальную концепцию истории Украины, определил место формируемой общности в прошлом и настоящем. Собственно, об «украинском народе» как о субъекте истории стало возможно говорить лишь после выхода его трудов. Он собрал истории земель, входивших в «идеальное украинское отечество», до этого составлявших историю других государств и народов, и создал из них историю «украинского» народа.

Следует кратко охарактеризовать идейную основу национальной концепции истории «Украины». Поскольку официально считалось, что все части православной Руси являются единым целым, имеющим общую этническую, культурную и государственную традицию, восходящую к Древней Руси, а противники украинства отрицали наличие особой украинской идентичности, ссылаясь на отсутствие сколько-нибудь серьезных различий между великороссами и малороссами, то сторонники украинского движения все усилия сосредоточили на доказательстве обратного. Так, одним из краеугольных положений работ М. Грушевского стало отрицание этого единства в прошлом и настоящем. Украина объявлялась единственной преемницей древнерусского (или, по введенной им терминологии, «древнеукраинского») наследия: религии, культуры, государственности. Одним из главных постулатов стало утверждение, что различия между русскими и украинцами носили существенный характер и зародились очень давно, еще в эпоху расселения славян. Племена, входившие в состав Древней Руси, так и не составили единого народа, так как политическое объединение было верхушечным и не затронуло широкие слои населения, различавшиеся по языку, по жизненному типу, бытовому укладу. После распада Киевской Руси южная и северная ветви восточного славянства продолжали идти каждая по своему собственному пути, а лишенный государственности украинский народ попал под чужеземную (в том числе российскую) власть и боролся за свое национальное существование[72].

По сути, Грушевский подхватил и развил тезис, выдвинутый еще Н. Костомаровым в работе «Две русские народности» (1861 г.). В ней известный украинофил озвучил теорию о существовании не только двух русских языков, но и двух русских (пока еще) народностей, различающихся всей своей сущностью (языком, историей, характером, антропологией) и сведенных воедино только ходом истории. Со временем «вторую» народность перестали называть «русской».

Но создание самостийной истории Украины началось задолго до Грушевского и даже Костомарова. Корни самой схемы уходят к уже упоминавшейся «Истории Русов», представляющей собой историю Южной Руси, написанную на основе поддельных казачьих летописей, легенд и сознательно искаженных фактов. «История» играла роль своеобразного манифеста гетманского автономизма, должна была служить «доказательством» древности и благородства казачьих родов и их равноправности (если не больше) с русским дворянством, а следовательно, средством борьбы за сословные права и привилегии. Именно в ней содержались основные положения украинской идеологии: изначальная обособленность малоруссов, различная судьба Малой и Великой Руси, обвинения России «в кривде» и угнетении Малороссии, прославление Мазепы как борца за украинскую независимость и т. д. «История Русов» была популярна в образованных кругах, долго не воспринималась критически и принималась на веру. Оказала она и сильнейшее влияние на зарождение украинофильства.

Грушевский представил эту известную схему в виде научной концепции, нанизав на нее огромный фактический материал и придав ей тем самым внешнюю убедительность и солидность (хотя сами приводимые факты часто существуют вне схемы и вовсе не обязательно свидетельствуют в ее пользу, а порой могут быть истолкованы с прямо противоположной стороны). Но главное, он положил в ее основу не сословные интересы и привилегии казачьей верхушки, а национальный фактор, сделав субъектом истории «украинский народ». Поэтому Грушевский и имеет право считаться создателем схемы украинской истории.

В дальнейшем этот подход, как и этноцентризм концепции, лег в основу украинской исторической науки и разнообразных политических доктрин. Аналогичные идеи были представлены и в других гуманитарных областях. Так, украинская литература выводилась из древнерусской литературы (естественно, она именовалась «украинской»), но разделялась с русской. Как утверждали авторы этих схем, еще памятники XII–XIII вв., созданные в Южной Руси, отличались по языку от тех, что были созданы в Руси Северной. В последующие столетия произведения, вышедшие с территории Украины, по языку все больше сближались с народной речью. Этот процесс был прерван в XVII–XIX вв. насильственным запрещением «живой разговорной речи» и введением русского языка во все сферы общественной жизни. Вопрос о языке и здесь был одним из основных. При этом желание создать свой язык приводило к настойчивым попыткам отгородиться не только от русского, но и от церковнославянского языка. Так, один из основателей украинского литературоведения, Е. Огоновский, признавал литературу Киевской Руси хоть и украинской, но «мертвой», «ненародной», ибо писалась она не на народном разговорном языке, а на старославянском. Он также отделял украинскую литературу от «московской», руководствуясь территориальным принципом происхождения произведения[73].

М. Грушевский продолжал работу по созданию украинского языка, терминологии, фонетического правописания. Научное общество также переводило на украинский язык труды русских ученых малорусского происхождения, прежде всего историков и филологов. Механическое «возвращение» трудов «блудных сынов» в лоно «украинской» науки (зачастую посмертное), позволило адептам движения вскоре утверждать о существовании таковой.

После перенесения центра тяжести украинского движения в Галичину деятельность украинофилов в России сосредоточилась на сфере культуры и просвещения. В 1882 г. в Киеве был основан журнал «Киевская старина». Вскоре были разрешены украиноязычные театральные постановки, издание словарей и текстов к нотам. Надо сказать, что украинофилы придавали театру большое значение, считая его трибуной, с которой не только звучала украинская речь, но и распространялись украинские идеи[74]. Будучи широко доступным и зрелищным, театр способствовал усвоению политических и социальных идей, формированию самосознания, в том числе национального. Продолжали существовать и малочисленные кружки интеллигенции, деятельность которых не выходила за рамки культурно-просветительской работы.

Таким образом, к началу XX в. украинское национальное движение подошло с частично разработанным литературным языком, национальной концепцией истории, художественной литературой, некоторыми общественными формами движения. Национальные идеи начали транслироваться в народные массы. Но все это, особенно общественная деятельность, имело место в основном в Галиции. В России движение развивалось не столь явно, сосредоточивая усилия в основном на литературной и некоторых формах общественной работы. Легальных украинских организаций, помимо кружков, в России не существовало. Но движение набирало силу и здесь, украинские идеи находили все больше приверженцев среди образованных слоев населения, начинали просачиваться в народ.

Активизации этих процессов способствовало развитие промышленности, путей сообщения и связи, которые приводили к значительным изменениям в социальной сфере. Крестьянство втягивалось в товарно-денежные отношения, происходила урбанизация и связанные с этим миграции населения, которые изменяли этнический облик территорий, развивалось образование. Все явственнее стали ощущаться пока еще постепенные изменения в массовом сознании, размывание рамок старого, привычного мира. Индустриальные преобразования постоянно увеличивали спрос на образованных людей, соответственно количественно росли ряды интеллигенции. Противоречия российского капитализма, при которых сохранялись многочисленные экономические и политические пережитки, приводили к тому, что в обществе стали накапливаться и обостряться социальные противоречия. В них оказались вплетены проблемы национальные. До поры до времени они находились как бы в латентном состоянии и не воспринимались населением как самоценные. Но по мере изменений социально-экономического уклада общество постепенно подготавливалось к их восприятию.

Украинское движение возникло не как естественная реакция на радикальные социально-экономические преобразования и их следствие (подобно европейским национальным движениям), а, прежде всего, как идейное течение, пользующееся собственными легендами и заимствованными в Европе и пересаженными на российскую почву идеями. Но если раньше эти последние оставались на уровне идейных течений, то теперь, используя складывающуюся конъюнктуру, они получали возможность привиться и приобрести осязаемое наполнение. Накопленные силы, идейный, научный, лингвистический багаж позволили украинскому движению в новых условиях приступить к более четкому и ясному самоосмыслению и к формулированию своих требований и задач уже на организационном уровне.

Рубеж XIX–XX вв. Политизация движения

Новый этап в жизни украинского движения, получивший название «младоукраинского», начался с 1890-х гг. и заключался в переходе к организационно-политической фазе развития и отказе его адептов от традиционного культурно-просветительского украинофильства. Сам термин Молодая Украина был введен публицистом Т. Зиньковским и подхвачен галицким писателем и активным деятелем движения Иваном Франко, а вслед за ним и другими его активистами. В этот период в «украинство» вливается новое поколение участников (по преимуществу молодежь – студенты, гимназисты), которое создает свои кружки, устанавливает более тесные связи с народовскими громадами и социалистическими течениями Галиции, формирует новую идеологию. Происходит резкая политизация требований и настроений.

Но одной из важнейших задач, доставшихся «младоукраинцам» по наследству от старого поколения украинофилов, оставалось сплочение «украинских» сил и самоубеждение в справедливости дела. Материалы Киевского жандармского управления содержат весьма показательные примеры подобной деятельности. Так, в 1898 г. студент Киевского университета В. Доманицкий, в будущем ставший историком-популяризатором и кооперативным деятелем, занимался тем, что рассылал конспиративные письма (под псевдонимом Диваковский) студентам высших учебных заведений России, симпатизировавшим украинскому движению. В них помимо прочего (например, предложений о поставке украинской литературы, в том числе галицийской) он убеждал своих единомышленников, что «украинское возрождение является не химерой и пустой мечтой, а потребностью народных масс»[75].

В Петербурге несколько студентов создали нелегальный кружок социалистов-федералистов[76]. Основной задачей кружка его члены считали национальное развитие украинской нации, а в политической сфере – полную автономию Украины[77]. В 1891 г. в Каневе несколькими молодыми людьми создается тайное Братство тарасовцев. В качестве своей цели братчики добивались достижения самостийности и автономии Украины, ее развития и укрепления как национальной единицы (языка – «органа духа и проявления психологии народной», культуры и т. п.). Они не сомневались, что «Украина была, есть и всегда будет отдельной нацией, и как каждая нация… потребует своей национальной воли для своей работы и прогресса». Тарасовцами были впервые сформулированы обязанности человека – члена нации перед всей нацией. Исходя из них, каждый украинец в общественной и частной жизни должен быть последовательным и делать все, что требует идея «возрождения» Украины[78].

Идеология прочих младоукраинских кружков и обществ была аналогична тарасовской. Показательна не только политизация движения, произошедшая под воздействием как внутренних механизмов, так и внешних факторов, обусловленных социально-экономическим развитием России, Галиции, становлением мирового социалистического движения, но и его «национализация». Новое поколение окончательно сформулировало свою национальную украинскую идентичность, превратило украинство из культурной и культурно-этнической категории в категорию национальную, установило связь между украинской нацией в целом и отдельным «украинцем» – членом этой нации. Оно порвало с двойной идентичностью, причем даже не только с «малорусско-русской», но и «украинофильско-малорусской», которая была распространена среди многих украинофилов старшего поколения. Стоит сказать, что новое поколение отвергало даже сам термин украинофилы, называя себя «національно свідомими» (национально сознательными) украинцами[79]. То есть такими, которые были «украинцами» не только по происхождению или даже не только по сознательному использованию «украинского» языка, но и по глубокому убеждению, посвятившими свою жизнь служению «украинскому» народу. Писатель и учитель Б. Д. Гринченко, как раз «національно свідомий», это служение своих единомышленников выразил следующим образом: «Свободы! Свободы украинскому народу, как самостоятельной национальной единице, думать, верить, говорить, писать, трудиться и в своем крае управлять так, как он сам того хочет»[80].

Национальные процессы по-прежнему активно развивались главным образом в Галиции. Там продолжается формирование украинской культуры, истории, языка, возникают первые политические организации, ведется идеологическая работа, обсуждаются, в том числе в прессе, проблемы национального и государственного развития Украины. Все большее распространение получает концепция соборности, утверждающая единство всего украинского народа вне зависимости от государственных границ. Начинается увязывание национальных и социалистических идей, причем происходит это не только в Австро-Венгрии, но и в Малороссии, куда эти идеи проникали в том числе стараниями украинских националистов из Галиции. Например, в Киеве появился интеллигентский кружок «Украинская социал-демократия», созданный в 1896 г. И. Стешенко и Л. Косач-Квиткой (Леся Украинка).

Благодаря давним народническим и либеральным традициям отечественной интеллигенции новое течение все активнее утверждается и в России. Кружки, связанные с социалистическим учением, возникают не только в Киеве, но и в других городах. Появление в Галиции и Малороссии партий и обществ с политической окраской и политическими требованиями было предвестником того, что украинское движение стоит на пороге организационно-политического оформления и уже начало эволюционировать в этом направлении. И в феврале 1900 г. в Харькове возникает Революционная украинская партия (РУП), ставшая тем корнем, из которого впоследствии выросло большинство украинских партий. Она была создана представителями народнически (Б. Ярошевский), социалистически (Л. Украинка, Д. Антонович, М. Русов) и крайне националистически (Н. Михновский) настроенных кружков[81]. Общей платформой для людей со столь разным на первый взгляд мировоззрением был национальный вопрос.

Поскольку все эти люди мыслили национальными категориями и определяющим для них был именно национальный фактор, то всех их, вне зависимости от позиции по социально-экономическим вопросам и разной степени интерпретации национальных проблем, можно считать украинскими националистами. Национальная направленность имелась у всех украинских партий. Именно благодаря этому они и существовали как «украинские». Те представители социально активных кругов малороссийского общества, кто не разделял украинскую идеологию или был равнодушен к «украинскому вопросу», а таковых было очень и очень много, вливались в общероссийский политический процесс и пополняли ряды общероссийских партий, в том числе революционных. Такие люди, по горьким замечаниям «национально сознательных украинцев», были навсегда потеряны для украинского движения и тем самым значительно ослабляли дело национального становления Украины[82].

Национализм можно считать чем-то единым только при широком взгляде на него, когда нужно установить его суть, его основное положение, а именно определенный способ видения и понимания окружающего мира и продиктованную этим способом видения социальную практику. При более пристальном взгляде обнаруживается, что в рамках этого способа существует множество оттенков и направлений, зависящих от самых различных факторов – происхождения, социального положения, воспитания, образования человека, его эмоциональности и темперамента, специфики жизненного пути, окружения и прочих внешних условий, от воздействия которых зависит, в какой форме и в какой степени эти категории национального будут определять мышление и социальное поведение человека. Таким образом, национализм как способ мышления и социальной практики является единством во множестве, феноменом сложным и многоликим.

Украинское движение имело под собой общий фундамент и общий вектор развития. Но в силу того, что в движении принимали участие люди разные, имевшие разное видение будущего Украины, оно не могло быть монолитным и не было таковым. Это наглядно продемонстрировала судьба РУП. Вначале, как уже было сказано, в нее вступила украински настроенная молодежь и интеллигенция различных направлений, от радикально-националистического до социалистического. Появилась у нее и идейная платформа. Ее по просьбе Д. Антоновича написал Н. И. Михновский – адвокат, названный впоследствии отцом украинского национализма. Его брошюра под названием «Самостийная Украина» ясно и недвусмысленно давала понять, что Украина – особый национальный организм, являвшийся таковым еще в XVII в., а затем насильно (в обход Переяславской конституции, якобы заключенной между Московским государством и Украинской «республикой») подчиненный Россией и угнетаемый ею. Поэтому, заключал автор «Самостийной Украины», «единая неделимая Россия для нас («украинцев». – А. М.) не существует»[83]. Поскольку эта брошюра, как и сама РУП, для которой она была написана, оказала серьезное влияние на дальнейшее развитие украинского движения и его идейные приоритеты, имеет смысл остановиться на ее содержании подробнее.

Н. Михновский исходил из того, что современный ему мир стал ареной великой борьбы наций, в том числе наций угнетаемых против наций угнетающих. К числу первых он относил украинцев, причем подчеркивал, что в условиях России им грозит политическое национальное и культурное вымирание. Сохранение национальности, считал Михновский, было возможно только в своем государстве (причем государстве этнократическом), поэтому государственную самостоятельность он считал главным условием существования нации, а государственную независимость – национальным идеалом в сфере межнациональных отношений[84]. Таким образом, борьба за нацию становилась борьбой за государственность, и наоборот.

Борьба предстояла со всеми противниками украинства, и в первую очередь с Россией. Михновский выстроил систему доказательств (весьма спорных с исторической и юридической точки зрения) того, что Россия владеет Украиной незаконно. Суть их сводилась к следующему: после Переяславской рады (договора «равного с равным») Украина сохранила свою независимость и права самостоятельного государства. А поскольку Россия нарушила этот «договор», поправ украинский суверенитет, он терял для Украины силу. Интересы русских и украинцев были, по его представлению, диаметрально противоположны. Как представитель «нового поколения», Михновский решительно порывал с украинофильством. «Времена вышитых сорочек, сермяг и горилки миновали и никогда уже не вернутся». Задача «сознательных украинцев» – возвращение отнятых прав и восстановление «одной, единой, неразделимой, вольной, самостийной Украины от Карпат и до Кавказа». Возвращение их будет возможно в жестокой, кровавой борьбе, потребность которой, с точки зрения Михновского, вытекает из факта национального существования украинцев[85].

Таким образом, устами харьковского адвоката украинское движение во всеуслышание заявило о своих целях и национально-политических приоритетах. По словам известного деятеля движения В. Дорошенко, РУП стала первой попыткой самостоятельного выхода украинской молодежи на политическую арену под знаменем независимой Украины[86]. Правда, экстремизм отца украинского национализма, его неприкрытую враждебность российской государственности и зацикленность лишь на национальной борьбе разделяли далеко не все активисты движения. Долгие годы им пришлось открещиваться от точки зрения Михновского и ряда ксенофобских положений брошюры – этого «первородного греха» украинского национализма. В 1903 г. РУП официально отмежевалась от взглядов Михновского, приняв принцип автономии Украины. Видный деятель украинского движения и член РУП Б. Н. Мартос позже объяснял это тем, что лозунг полной самостийности «не получил никакого отклика в массах»[87].

Нет оснований сомневаться в истинности этих слов. Основная масса адептов украинского движения придерживалась автономистско-федералистских идей (правда, эти понятия толковались весьма широко и по-разному), во всяком случае пока не думая всерьез о возможности и необходимости полного отделения. Однако вопрос о полной независимости был лишь вопросом времени, вопросом внутренней готовности и внешней возможности.

Ведь и к идее федерализма-автономизма большая часть деятелей украинства тоже пришла не сразу, десятки лет перед этим занимаясь вопросами культуры и идентичности, не переводя их в политическую плоскость. Собственно, переход был запрограммирован изначальной сущностью движения, возникшего как новая форма южнорусского сепаратизма. И даже если его адепты умом понимали нецелесообразность этого, логика движения подсказывала иное поведение. К тому же разум часто пасовал перед эмоциями.

То, что федералистские симпатии рано или поздно сменятся требованиями полной независимости, и то, что это надо будет сделать, для наиболее последовательных вождей украинства было делом решенным. «Мы признаем федеративные формы наиболее совершенным способом сочетания государственного союза с интересами свободного и нестесненного развития национальной жизни», – писал в 1907 г. М. Грушевский. И тут же оговаривался, что в условиях настоящего момента приходится настаивать «на осуществлении принципа национально-территориальной автономии как одного из оснований нового государственного устройства». Однако «отец» украинского движения откровенно утверждал, что «последовательным и логическим завершением запросов национального развития и самоопределения всякой народности» является «полная самостоятельность и независимость»[88]. О том, что идеалом украинского движения является «независимая Русь-Украина», в которой соединятся воедино «все части нашей нации», Грушевский и его галицийские коллеги публично высказывались еще в 1899 г.[89] Становилось понятно, почему уверения представителей национальных движений в том, что они дорожат единством России и не помышляют об отделении, по словам того же Грушевского, не имели «ни для кого особой убедительности»[90]. Дальнейшие события развивались именно по такому сценарию.

Возвращаясь к брошюре «Самостийная Украина», отметим, что, несмотря на временное неприятие ряда утверждений, ее краеугольные положения, например об украинцах как особой нации, о Переяславской раде как договоре «равного с равным», о «несправедливом» подчинении Москве и необходимости борьбы за национальную эмансипацию Украины, принимались безоговорочно. А само появление «Самостийной Украины» стало поистине знаковым событием в истории украинского движения, так как в ней ясно говорилось не о сиюминутных задачах, а о стратегических целях движения, о том, что рано или поздно встало бы на повестку дня.

Члены РУП, по преимуществу студенты, учителя и прочие представители интеллигенции, создавали ячейки во многих городах Малороссии. Весной 1902 г. на волне стихийных крестьянских беспорядков в Полтавской и Харьковской губерниях, вызванных прошлогодней засухой и недородом, были предприняты попытки ведения агитации на селе. Но влияние РУП там было слабым[91]. Вскоре дали о себе знать различия в подходах к социально-экономическим вопросам. В 1902 г. из РУП вышли радикальные националисты, создавшие свою Народную украинскую партию, с 1917 г. получившую название Украинской партии социалистов-самостийников. За ними из РУП вышли народнически настроенные группы[92]. Покинули ее и те, кто больше тяготел к общероссийской работе (это течение в дальнейшем влилось в РСДРП). Те же, кто остался, эволюционировали в сторону социал-демократии. Основные принципы в национальном вопросе были подтверждены, но при этом «манифест» РУП был подвергнут критике за отсутствие социалистического мировоззрения. Эволюция этой группы руповцев завершилась в декабре 1905 г., когда она приняла название Украинской социал-демократической рабочей партии и окончательно перешла на социал-демократические позиции[93]. Этой партии, из которой вышли многие виднейшие представители украинского движения (В. Винниченко, С. Петлюра, Н. Порш, В. Чеховской), было суждено сыграть заметную роль в развитии украинского движения до 1917 г. и во время Гражданской войны. Именно она способствовала его политическому и идеологическому оформлению.

Революция 1905 г. вдохнула новые силы в украинское движение. Окончательно отошли в прошлое ограничения 1876 г. Высочайший манифест 17 октября, даровавший политические свободы (слова, собраний и т. п.), открывал возможности для легального существования общественных и политических организаций, в том числе созданных по национальному признаку. Таковые начали появляться на Украине еще до начала революции. Возникают новые и легализуются возникшие ранее партии. Одновременно с этим началась организация украинской прессы. Увидели свет газеты «Рада», «Село», «Засів», «Рідний край», журнал «Світло», ряд местных периодических изданий. Своей целью они провозглашали борьбу за право украинского народа на самостоятельное национально-политическое существование, которое могла обеспечить автономия Украины.

По-прежнему основной задачей движения оставалось всестороннее развитие украинской национальной общности и трансляция ее черт «вниз», в народные массы, формирование у них украинского самосознания и идентичности. Эту задачу весьма конкретно сформулировал И. Франко/ «Перед украинской интеллигенцией, – писал он, – открывается теперь, при более свободных формах жизни в России, огромная действенная задача – создать из громадной этнической массы украинского народа украинскую нацию, цельный культурный организм, способный к самостоятельной культурной и политической жизни»[94]. Воплощение этой задачи взяли на себя украинские клубы, кружки, музыкальные общества и коллективы («Кобзарь», «Боян» и др.). Появляются и «просвиты» – аналоги галицийских обществ, работавшие в направлении образования и просвещения (в первую очередь в национальном духе) сельских и городских масс. Быстро развиваются украиноязычные книгоиздательства, особенно педагогической литературы (например, издательства «Дзвин», «Украинский учитель», «Криница»), появляются книги для народа. В Киеве начинает функционировать Научное общество, выходит редактируемый М. Грушевским «Литературно-науковый вісник». Ведется агитация за открытие в университетах украинских кафедр, преподавание украинской литературы, истории.

Кроме того, получают развитие организованные коммерческие общества на паях (естественно, с национальной окраской), сочетавшие экономическую и «украинскую» деятельность. Так, киевская фирма «Крамница Час» занималась торговлей украинской литературой и изделиями кустарей. Аналогичную работу, только уже среди крестьян, вело общество «Добробут» и еще ряд кооперативов. Последние редко имели украинскую национальную окрашенность, занимаясь по преимуществу чисто экономической деятельностью. Но трудившиеся в них представители сельской интеллигенции, среди которых увеличивалась численность «сознательных украинцев», могли проводить соответствующую идейно-воспитательную работу среди крестьянства и по личной инициативе[95].

Наступившая вслед за окончанием революции реакция частично приостановила бурное развитие движения. Так, циркуляром Министерства внутренних дел от 20 января 1910 г. губернаторам предписывалось не допускать регистрации украинских (как и еврейских) организаций, возникших на почве сугубо национальных интересов[96]. Закрытыми оказались многие «просвиты» и украинские газеты. Издание ряда газет и журналов было запрещено правительством, некоторые же закрывались сами по причине отсутствия средств и подписчиков. Но «украинская» жизнь не прекращается. К этому времени движение достигло такого состояния, которое одними бюрократическими методами ликвидировать было невозможно. Остались и печатные издания, в том числе на украинском языке, сохранились украинские библиотеки, продолжала выходить и книжная продукция, сочинения по украинской истории, литературе, географии. Например, в «Короткой географии Украины» С. Рудницкого были очерчены границы «идеальной Украины», на востоке упиравшиеся в Каспий и Большой Кавказский хребет с Эльбрусом.

В годы первой российской революции происходит не только политическое оформление национального движения. Изменения коснулись и других сфер его существования. Оно укрепляется идейно и опирается на уже определенные достижения. К числу его наиболее крупных успехов надо отнести признание комиссией Императорской Академии наук украинского языка самостоятельным, а не малороссийским наречием единого русского языка (правда, профессиональный состав комиссии оставлял большие сомнения в научной аргументированности данного решения). В то же время комиссия признавала его «сырое» состояние – отсутствие четких, единых литературных норм, единого правописания[97].

Несомненно, что на такое решение оказали влияние дух свободы, принесенный революцией, и оживление либерально настроенных слоев российского общества, которые в официальной позиции по украинской проблеме и, в частности, по языковому вопросу усматривали проявление «самодержавно-консервативной» сущности власти. В этом контексте признание украинского языка отдельным языком смотрелось как «восстановление» попранных бюрократическим государством общественных прав и свобод. Однако такое решение было бы невозможно без предшествующей работы поколений украинофилов и «сознательных украинцев», создававших на базе народной крестьянской речи (которая действительно вполне может быть отнесена к наречию большого русского языка) особый литературный язык.

Однако тогда решение Академии наук, потешив самолюбие «украинцев», осталось почти незамеченным: противники украинской идентичности своей точки зрения на вопрос не изменили, а сторонники давно считали украинский язык самостоятельным. К началу XX в. проблема литературного языка еще не была решена: к этому времени были заложены его основы. Несмотря на выход в 1907–1909 гг. в свет «Словаря украинскаго языка» Б. Гринченко и ряда других словарей, создание и стандартизация единого языка, одинаково близкого для всех территорий и социальных групп населения, были далеки от своего завершения. Продолжали сохраняться серьезные различия между разговорным и письменным языком российских и галицийских «украинцев». Огромные пласты технической и естественно-научной лексики, имевших важное значение для всестороннего становления языка, оставались пока вне поля зрения его разработчиков. Более-менее были проработаны художественная и общественно-политическая лексика. Да и там не наблюдалось строгого единства, как не было его и в отношении правописания.

Газеты на Украине и в Галиции выходили при помощи множества орфографий (как различных фонетических, так и этимологической). У разных писателей и журналистов украинский язык также сильно отличался по словарному составу и написанию. Огромное количество польских заимствований и новоделов, призванных доказать непохожесть украинского языка на русский, создавали невообразимый хаос. Немудрено, что народная аудитория – простые малороссы, по сообщениям самой украинской прессы, не понимала предлагаемого им «родного» языка. Как будет видно из дальнейшего, не всегда понимала она его и в 1920-х гг. М. Грушевский, один из инициаторов языковой политики, был вынужден публично признать, что даже читатели украинской прессы и литературы (то есть его единомышленники) были недовольны состоянием «ридной мовы» (как можно называть «родным» тот язык, который незнаком и малопонятен?!) и резко критиковали его эксперименты[98].

Все это серьезно затрудняло кодификацию украинского языка. Его фактическое отсутствие отмечали сами деятели движения, естественно не в апелляциях к властям (там как раз говорилось обратное), а между собой. Это ставило под сомнение возможность и целесообразность организации школьной сети с украинским языком преподавания, которой они добивались всеми силами. На это обстоятельство как раз и обращали внимание противники украинства, говоря, что нельзя обучать детей на том языке, которого фактически нет. Но это не смущало деятелей украинского движения. Разработка стандартизированной литературной речи была завершена только к концу первой трети XX в.[99]

Еще одним важным результатом 1905–1907 гг., имевшим несомненное значение для активизации, политизации и политического оформления движения, равно как и для становления украинской нации, стал первый опыт российского парламентаризма. Украинское движение использовало появившуюся Государственную думу для публичного изложения своих требований и поиска союзников. В 1-й и 2-й Думах имелись украинские громады, члены которых состояли в различных левых фракциях. В 3-й и 4-й Думах особых украинских объединений не было. Далеко не все делегаты, избранные от малороссийских губерний, в том числе крестьяне, входили в состав украинских громад. По оценке М. Грушевского, из 62 депутатов от украинских губерний 1-й Думы большинство были малороссы, то есть люди, придерживавшиеся общерусской, а не украинской идентичности[100]. Понятно, что они были противниками украинства.

Депутаты-«украинцы» выступали за предоставление Украине национальной и территориальной автономии и изменение статуса украинского языка. Позиция украинских громад и депутатов была крайне нерешительной, они постоянно оглядывались на действия польского кола (фракции) и ход обсуждения польского вопроса[101]. Чаще инициативу в украинском вопросе проявляли их российские коллеги-депутаты. Но вне зависимости от того, кто «эксплуатировал» украинский вопрос, с парламентской трибуны на весь мир было заявлено о существовании особой национальной общности – украинского народа, имеющего свои интересы и добивающегося национальных прав.