Четвертый разворот

Выйдя на центральную улицу, Павел Спиридонович сразу же увидел, что многое на ней поменялось: не было ни мостика через канаву, ни самой канавы — по всей улице теперь стелился асфальт. Стало просторнее, но как-то безлико. На том месте, где они снимали когда-то квартиру, выстроили гостиницу. Рядом стоял двухэтажный магазин, и Павел Спиридонович потоптался в нерешительности, не зная, зайти ли в магазин или пройтись еще. Вокруг было довольно людно, оживленно...

— Павлик! — услышал он и от неожиданности вздрогнул: так его давно никто не называл.

Оглянулся и увидел молодую женщину, которая, улыбаясь и махая рукой, шла к нему. Лицо ее показалось Павлу Спиридоновичу знакомым.

— Вот и встретились! — живо сказала женщина, подойдя. — Здравствуй! — И протянула руку, улыбаясь. — Никак не ожидала!..

— Здравствуйте! — Павел Спиридонович как-то поспешно пожал женщине пальцы, тоже улыбнулся, хотя и несколько смущенно: встреча действительно вышла неожиданной, да к тому же он не мог вспомнить имени.

— В гости?

— Да, в гости, — ответил Павел Спиридонович и зачем-то оглянулся. — Приехал, знаете... Так сказать, места родные... Старики мои здесь обитают...

Женщина смотрела на Павла Спиридоновича радостно, с удивлением, будто ждала, что он скажет что-то важное, и понимающе кивала головой. Встреча так взволновала ее, что у нее закраснелись щеки; молодое, очень милое лицо в волнении стало еще живее, глаза блестели, а маленький шрам на щеке придавал ей необъяснимую привлекательность.

— А я иду, гляжу, — сказала она, когда Павел Спиридонович, промямлив о родителях, замолчал. — Гляжу — Павлик!.. Даже не поверила! Надо же, вот встреча!..

— Да, — согласился он, чувствуя, как ему тяжело говорить. — Встреча, конечно... Как поживаете?

— Хорошо, — ответила женщина, будто отмахнулась от вопроса. — Я сразу-то и не узнала: ты или не ты... Возмужал! Рассказывай, как там!., где?.. Ну прямо не узнать! — еще раз воскликнула она и в порыве схватила Павла Спиридоновича за локоть. — Бывает же такое!..

— Да, — сказал он. — Да-да!..

— Столько не виделись и — вот...

— Годы прошли, — разумно сказал Павел Спиридонович, страдая оттого, что никак не может вспомнить имя женщины. — И годы немалые...

Они помолчали; женщина все так же смотрела в глаза Павла Спиридоновича.

— Да, годы, — согласилась женщина, вздохнула, у нее даже голос изменился, лицо стало серьезным, и только глаза все еще улыбались. — Я так рада, что встретила... вас. Очень рада.

Павел Спиридонович улыбнулся, но промолчал.

Говорить было вроде бы и не о чем — они постояли с минуту, глядя друг на друга, а затем женщина протянула руку.

— Отдыхайте хорошо, — сказала. — Прощевайте!

— Всего доброго... — проговорил Павел Спиридонович и даже голову наклонил. — До свидания!

И они расстались.

Гулять по центру Павлу Спиридоновичу расхотелось, и он отправился домой. Возвращаясь теми же улицами, брел неторопливо, не смотрел ни на дома, ни на сады, а думал о встрече с женщиной. Он вспомнил ее имя — Люся. И вместе с именем вспомнился тихий летний вечер и то, как он возвращался домой с танцев. Собственно, он даже не дождался, когда они закончатся, потому что не встретил никого из одноклассников и заскучал. По дороге домой он обогнал девушку в светлом платье и удивился, когда та его окликнула и сказала, что они — соседи. Разговаривая, они пошли вместе... Тогда он приезжал на каникулы, и выходило, прошло лет пятнадцать. Вспоминая неожиданную встречу, Павел Спиридонович подивился тому, что Люся казалась значительно моложе; прикинул: ей было годов тридцать, а выглядела она совсем девушкой: стройная, подвижная, лицо чистое. Тогда, ночью, он как следует и не разглядел ее, и казалось только, что она очень красивая... Павел Спиридонович хмыкнул, подумав, что в темноте все кажутся красивыми...

Дома его ждали: отец нетерпеливо ходил по двору и, наверное, не раз выглядывал за ворота; мать стояла у плиты, на которой что-то ворчало и шипело. Пахло свежим борщом, который так любил Павел Спиридонович, разваренной капустой и укропом. Как только он появился, отец мигом достал из погреба запылившуюся четверть вина, бережно вытер ее тряпкой и, не скрывая радости, сказал:

— Это для тебя держал! — Хитровато улыбнулся, сморщинив лицо, и продолжал: — Яблоки падают, спасу нет. Так я заходился и сделал. Попробуем?..

Павел Спиридонович ответил, что непременно попробуют, улыбнулся, глядя на отца и на ту серьезность, с которой тот устраивал бутыль посреди стола, и подумал, что родители всю жизнь прожили в заботах: то дом строили, то сарай, старались побольше заработать — то на хлеб, то к хлебу; никогда никуда не ездили, да и ходили мало куда. Все дома да по дому, может, поэтому они так рады его приезду, стараются угодить в самой малости, а он приезжает к ним как бы украдкой.

— Знаете, кого я встретил? — сказал Павел Спиридонович веселым голосом, стараясь отогнать печальные мысли. — Люсю... Фамилии, правда, не помню.

— Люсю? — переспросила мать, отрываясь от плиты и глядя на сына. — Какую Люсю?..

— Она на углу живет, вот как в магазин идти...

Отец слушал молча, но с интересом, морщил брови и глядел на сына вопросительно, какая такая, мол, Люся и что с того, что встретил.

— Давно когда-то провожал ее домой, — пояснил Павел Спиридонович.

— На углу... — пыталась вспомнить мать. — Кто же там, на углу... А... Это, наверное, Горячихина дочка?.. Да, Люся... Они раньше нашими соседями были, их дом у старой бани стоял.

— Тогда и я знаю, — вставил слово отец. — Это та, которая со свадьбы убежала.

И довольно посмеялся.

— Не стыдно тебе, — посовестила мать. — Сплетни пересказываешь, молчал бы уж. — И, повернувшись к сыну, добавила: — Она долго, сынок, замуж не выходила, все ждала кого-то или как — не знаю. А потом, когда свадьбу настроили, раздумала... Скандал и правда был большой. Теперь вроде как живут хорошо. Ну, что? — спросила другим голосом. — Буду насыпать?..

— Давай, давай, — нетерпеливо буркнул отец. — Пора обедать.

— А работает она где?

— Учительствует, — ответила мать. — И он тоже учитель.

Слова матери о том, что Люся долго не выходила замуж, задели Павла Спиридоновича, и он вспоминал неожиданную встречу весь день, а вечером, ложась спать, с грустью подумал, что тогда, уехав из поселка, он на удивление легко позабыл и тот вечер, когда провожал Люсю домой, и ее саму; ему и в голову не могло прийти, что она ждет его. Зимой он снова приезжал на каникулы, но они не встречались, потому что он никуда не ходил, да и пробыл всего лишь несколько дней.

И снова Павлу Спиридоновичу вспомнился тот далекий вечер, ушедшее возвращалось к нему отчетливо, будто все, что произошло, было не пятнадцать лет назад, а только вчера... Шагая домой темными улочками, он думал о том, что утром уедет из поселка: через неделю заканчивались каникулы. Помнилось, ему было грустно, оттого ли, что надо было уезжать, а возможно, потому, что никого не встретил на танцах. Правда, подумав об институте, о том, как они встретятся всей группой и начнут рассказывать друг другу о проведенном времени, он повеселел.

Вечер был теплый, тихий. Пахло пылью, пересушенной травой и яблоками. Небо вызвездилось, и, пока он смотрел на него, задрав голову, упало две звезды.

— Куда они падают? — спросил он сам себя и вздохнул, потому что уезжать из дому все же не хотелось; подумал о матери, которая уже наготовила чемодан яблок для друзей и поджидала его.

Тут он и заметил, что догоняет девушку в светлом платье, ему сначала даже померещилось, что девушка стоит, не двигаясь, но, подойдя поближе, он увидел, что та медленно шла. Он ускорил шаги и обогнал ее, подумав, что девушки обычно ходят вдвоем, а то и втроем, чтобы не так скучно да и не боязно, — и пошел себе дальше.

— Павлик! — окликнула девушка тихо. — Постой!..

Он остановился, удивившись и подумав, что в темноте не узнал свою одноклассницу, и решил, как только девушка подойдет, он скажет: «Надо же!.. Не узнал!..» Но еще больше удивился, когда увидел, что не знает девушку вовсе.

— Мы же соседи, — сказала девушка, подойдя. — Думаю, пойдем вместе... Я — Люся... Помнишь меня?..

— Люся? — повторил он машинально.

— Ну да, Люся, — подтвердила девушка поспешно. — Мы раньше соседями были, да и теперь — соседи... Пошли?

— Пошли, — весело согласился он, вглядываясь в лицо Люси и стараясь угадать, у кого из соседей такая дочь. — Где же твой дом?

— На Лубенской, как раз на углу.

— А, на углу, — сказал он обрадованно, хотя совершенно ничего не вспомнил. — Это хорошо.

Какое-то время они шли молча.

Он украдкой посматривал на Люсю, стараясь получше разглядеть, но на улице было темно, и он видел только блестевшие глаза и длинные, падавшие на плечи волосы. Когда же проходили мимо стадиона, где было посветлее от дальнего фонаря, он увидел, что лицо у Люси очень милое, платье нарядное, да и вся она привлекательная — невысокая, стройная. Но, рассмотрев, так ничего и не вспомнил.

— Тоже на танцах была? — заговорил он, лишь бы не молчать.

— Да, постояла, — тихо ответила Люся и, словно угадывая его мысли, спросила: — Павлик, ты меня не помнишь?

— Нет, — признался он. — Думал, думал, но так и не помню.

— А помнишь, как у хромой Фени яблоки воровали? — сказала Люся и даже тронула его за локоть. — Закрыли ее на щеколду, помнишь?.. Тогда еще Костыль с дерева упал?..

— Отлично помню! Он притворился, что ногу сломал, и мы его несли...

— А потом чуть в огород не закинули, — обрадованно засмеялась Люся. — Это перед самой школой.

— Да, точно, — согласился он. — Разве ты там тоже была?

— Была, Павлик, была, — подтвердила Люся и стала рассказывать, как приходила болеть, когда он играл в волейбол; оказалось, она многое о нем знала: и что они раньше жили в центре, и что он учится в институте. Сначала его это удивило, а затем он подумал, что младшие всегда лучше помнят старших, прикинул, сколько Люсе лет — не больше шестнадцати, — и остался доволен таким объяснением. И даже с гордостью подумал, что, наверное, не одна Люся знает о том, что вот он уехал и учится вдалеке от поселка.

Пока шли, все говорили; больше рассказывала Люся и, вспоминая, говорила живо, смеялась так легко и задорно, что Павел, слушая ее, и сам смеялся, позабыв и грусть, и даже то, что утром надо ехать.

Он проводил Люсю, и как-то так получилось, что не ушел сразу. Они стояли у забора, под ветками вишен, как раз напротив темных окон дома. Молчали... Люся притихла, он тоже не знал, о чем говорить, и только досадливо подумал, что надо идти домой: мать уже заждалась. На улице было темно и как-то настороженно тихо, как бывает только летней ночью. От листьев пахло пылью, где-то далеко надрывалась беспокойная собака, а в саду, глухо ударяясь о землю, падали яблоки, и казалось, ходит там кто-то, неповоротливый и грузный.

— И звезды падают, и яблоки, — сказала Люся, посмеялась тихо и неожиданно спросила: — Ты скоро едешь?

— Завтра... Точнее, уже сегодня.

— Как — сегодня? — переспросила Люся удивленно. — Почему?.. Ведь еще целая неделя?..

Павел ответил, что они с ребятами условились собраться пораньше, и, говоря это, думая об институте, вдруг понял, что о встрече с Люсей, а главное, как она сама его окликнула, сможет рассказать своим друзьям. Он представил, как будет говорить и как его будут слушать, — и увидел себя в центре внимания и подумал, что надо рассказывать хладнокровно и с неохотой; попалась там, дескать, одна... За время каникул он ни с кем не встречался, и хвастать было нечем. Теперь же, подумав об этом, он по-другому взглянул на Люсю, хотя в темноте ничего, кроме глаз, не увидел. И почувствовал, как его взволновало, что стоит он рядом с девушкой; казалось, протяни только руку... Было страшно и не хватало уверенности в себе, но тут ему пришло в голову, что Люся сама окликнула его, а теперь не торопится уходить домой. «Возможно, она поджидала меня?» — подумал он, вспомнив, что Люся шла очень уж медленно. Он помолчал, потоптался, а затем, отбросив всякие сомнения, смело и неловко обнял Люсю за плечи.

— Павлик! — тихо вскрикнула Люся, отшатнувшись к забору. — Павлик!

Этот вскрик отрезвил его, он помедлил секунду, но Люся не вырывалась, и тогда, смущаясь и одновременно смелея, он стал целовать ей щеки, губы, ощущая дурманящий запах волос, кожи. Так пахли только яблоки на дереве — свежестью... Люся замерла, а затем, вздохнув глубоко, обняла его за шею.

— Павлик, — прошептала она нежно, доверчиво, и от одного этого слова в голове у него помутилось.

Все вышло неожиданно и было настолько непохоже на то, о чем он собирался рассказать друзьям. Кроме лица Люси, кроме ее темных глаз, казавшихся неестественно большими, он ничего не видел, мало что понимал и только целовал Люсю, шептал нежные слова и клялся неизвестно в чем. Дрожавшая его рука нашла маленькие, совсем еще девичьи груди...

— Ты не думай, что я такая... — шептала Люся урывками. — Ты уезжаешь... А я давно...

— Да! — говорил он, ничего не понимая. — Да!

— Ты не оставишь меня?..

— Да! — говорил он. — Тысячу раз — да!

Он не помнил, как открыли калитку и оказались в саду, и только становился все нетерпеливее, злее; а Люся уже ни в чем не противилась, сама обнимала его, целовала и прошептала с какой-то поспешностью, вроде бы оправдываясь:

— Я люблю тебя, Павлик!.. Давно...

— Люблю тебя, — повторил он как эхо вслед за нею, потому что в те минуты действительно любил и Люсю, и все, что происходило с ними. И испугался только тогда, когда Люся резко вскрикнула, ткнулся в ее плечо, повторяя как в бреду:

— Я никуда не поеду...

Впервые он пришел домой на рассвете.

Отец спал, а мать все ждала и, помнилось, увидев его, отчего-то заплакала, стала говорить, что ему скоро ехать, а он еще не ложился. Ему было стыдно смотреть в глаза матери, и, чтобы ничего не слышать, он ушел в свою комнату. Мать повздыхала и тоже ушла спать, и тогда, осторожно выбравшись из дома, он побежал на Лубенскую и положил на перекладину забора, где они стояли с Люсей, две большие конфеты в ярких обертках. Он не понимал, зачем это делает, и страшно боялся, что его кто-нибудь увидит.

Утром он уехал из поселка.

Вспоминая обо всем этом в темноте комнаты, Павел Спиридонович понял, что и теперь ему не уснуть, и, одевшись, вышел во двор. Там стояла тишина, из сада тянуло свежестью и яблоками. Безлунное небо казалось глубоким, а звезды — большими. И как только Павел Спиридонович ступил с крыльца на траву, так сразу же услышал глухое «Гуп! Гуп!..»

И облегченно зашуршала ветка ближней яблони.

Павел Спиридонович стоял посреди двора, прислушивался; ему не верилось, что все, о чем он вспоминал, было под таким же небом, точно такой же летней ночью. Не верилось, и все казалось сном, и не верилось, что ему тридцать семь лет... Где-то залаяла собака, и Павел Спиридонович подумал, что и теперь кто-то стоит под вишнями, что люди любят, ошибаются и страдают, что все осталось таким, каким оно было много лет назад, а изменился он сам. И его охватило невыразимое сожаление, что жизнь проходит, потому что только теперь он стал понимать — она прекрасна, прекрасна вот этой тишиной, садом, звездами, которые падают и которые не постичь, не объяснить, как не объяснить и саму жизнь. И все это останется навсегда, навечно: и дома, и темное небо, и тихие улочки; и как-то по-новому Павел Спиридонович подумал: отчего же люди, взрослея, хитрят и, полагая, что приобретают, только теряют? И понимают это не сразу, а тогда, когда уже ничего нельзя изменить. Павлу Спиридоновичу вспомнилась женитьба, пустые разговоры с Верой, и он понял, что никакая она не змея, а просто глупая и, к сожалению, бездушная женщина. От таких мыслей собственная жизнь показалась Павлу Спиридоновичу никчемной, и он снова думал о Люсе. Теперь-то он знал зачем бегал к ней на рассвете: ему хотелось подарить ей хоть что-нибудь, но тогда у него ничего не было, и он взял эти две конфеты, привезенные матери...

Павел Спиридонович все стоял в темноте посреди двора, вдыхал свежий воздух, вспоминал давно ушедшее, и на мгновение ему почудилось, что продолжается все та же ночь. Так же яблоки падали, и так же пахло пылью, и казалось, сейчас он выйдет со двора и пойдет... Но Павел Спиридонович понимал, что выйти уже невозможно, что все прошло и никогда не вернется. Никогда! Он не только понял, он почувствовал это; и от боли, от тоски по чему-то такому, что и словами невозможно передать, ему захотелось закричать во весь голос; и чтобы не заплакать, он поднял с земли упавшее яблоко и, не вытирая, стал его жадно грызть. Яблоко было крепкое, сочное и немного недозрелое. «А вот же упало!» — глупо подумал Павел Спиридонович и застонал, прикусив губу и сразу же почувствовав привкус крови. Но яблоко не бросил, ел с кровью, будто кому-то назло.

РОДНЫЕ

В декабре прошлого года Терентий Иванович прислал мне в подарок шапку из нутрии, высокую, пышную. Темно-коричневый мех блестел, переливался, и я подумал, что такие шапки раньше носили только богатые люди. Хороша была шапка, и цена ей по нынешним деньгам рублей сто, а то и больше. В том, как подогнали мех, как простегали темно-красную подкладку, пахнувшую на меня запахом новой материи, кожи и мороза, чувствовалось, что шили ее неторопливо и если не с любовью, то непременно с великой тщательностью и старанием.

Письма или хотя бы записки в посылке я не обнаружил, и от этого мне стало грустно: что-то кольнуло меня, заставив вспомнить и мой приезд домой, и разговор с Терентием Ивановичем. Я смотрел на коробку, на клочки упаковочной ткани, которую в поспешности вспорол ножом и на которой корявым почерком был написан мой адрес, а под чертой — отправителя: моего родного дяди. Нацарапал он его своеобразно: сначала улица, а затем поселок и фамилия, и в самом низу — Терентий Иванович. Не инициалами, полностью, хотя писать ему, как видно, было нелегко. Но таков мой дядя — любое дело привык доводить до конца.

Посылка меня не удивила: я знал, что Терентий Иванович пришлет шапку, но, честно говоря, до последнего момента сомневался: он или передумает, или шапка не выйдет — бывает же такое, — или потеряется в дороге. А тут вон что! И не передумал, и вышла отменная, и в дороге никто не позарился. Что было делать? Казалось бы, радоваться — ведь не каждый день шапки дарят, но радости-то и не было, пусто было на душе, как бывает тогда, когда совершишь что-то постыдное и раскаиваешься, просишь, чтобы время вернулось. И вернись оно, кажется, не так поступил бы, сказал бы не так. Но время, как известно, не возвращается, не забывается и сказанное.

«Ах, дядя, — говорил я мысленно, будто надеялся, что Терентий Иванович услышит меня. — Зачем ты так? Неужели не простишь меня до самой смерти?»

Я надеялся, что Терентий Иванович, отсылая подарок, напишет письмо, в котором изругает меня или похвалит, если есть за что, расскажет новости поселка. Да пусть бы он писал все что угодно, лишь бы не молчал; мне стало бы легче от самых распоследних слов, но не было и таких. Подарок без письма выглядел своеобразной платой за то, что я заходил в гости, — да и сыновья дяди живут в одном городе со мною, и считалось, что я, будучи старше, им помогаю. Это совсем не так: они сами устроились, нашли работу и жилье. Конечно, Терентий Иванович, помня каждодневно о сыновьях, готов был подарить мне шапку, словно бы говорил на будущее: «Вы уж там живите мирно, держитесь друг друга, потому как вас мало!» Возможно, он сказал бы не так, думая о времени дальнем, но смысл оставался бы именно таким.

И все же дело было не в сыновьях и не в том, что я заходил к дяде, все гораздо сложнее — и не тот человек Терентий Иванович, чтобы кому-то платить, — но обида нагоняла на меня такие мысли. В наших отношениях с дядей много чего намешано, и кажется мне, не разобраться во всем этом никогда. Но как жить? Не утешает и то, что нечто подобное происходит у многих людей.

Терентий Иванович редко улыбается, еще реже смеется, и морщинистое, обветренное его лицо хранит следы постоянной озабоченности. Он всегда аккуратно выбрит, и щеки слегка синеют от щетины. Глаза у Терентия Ивановича серые и скорее грустные, чем веселые. Но несмотря на эту грусть, он большой любитель погулять в компании, и тогда-то становится совсем другим, бесшабашно-веселым, а когда пускается отплясывать, то видно, что и море ему по колено. Глядя на него, не верится, что ему почти шестьдесят, что воевал он и не однажды ранен.

— Разошелся Терентий, — спокойно говорит жена дяди, которая и сама не прочь повеселиться. — Теперь не остановишь, пока «Мороза» не запоет!