Время "Ч"

Проходит несколько месяцев, и лишь тогда, Сантане становится известно имя руководителя движения, молодого адвоката Фиделя Кастро. Через некоторое время на одной из тренировок ему представляется возможность, познакомиться с Фиделем лично.

Особенно запомнился Сантане тот день, когда на ферму его будущего тестя приехали люди из Артемисы и Гаваны. Для стрельб решили выбрать отдаленный край участка, почти в километре от въезда на ферму. Стреляли с расстояния в сорок шагов из пистолета по круглой мишени, прикрепленной к закраине старого заброшенного колодца. Неожиданно небо заволокло свинцовыми тучами, подул приятно освежающий ветер, принесший с собой запахи дождя и мокрой земли.

Стрельбой руководил Фидель, по очереди вызывая людей на огневой рубеж. Небо тем временем совсем почернело, приближалась сильная гроза. Сантане до этого ни разу не приходилось стрелять из пистолета, и тем не менее он показал довольно неплохой результат, правда, похуже, чем у лучших стрелков группы Хулио Диаса, Кармело Ноа и Флореса Бетанкура. «Особенно здорово стрелял Флорес Бетанкур, обладавший совершенно феноменальными способностями». Он мог вести прицельный огонь из всех видов оружия, стреляя из любого положения. В тот день он вновь подтвердил славу непревзойденного стрелка, всаживая пулю за пулей в яблочко мишени размером с небольшую монету. Флорес был родом из Артемисы, с детства узнал, почем фунт лиха, перебиваясь с хлеба на воду вместе с кучей братьев и сестер мал мала меньше. Вспыльчивый по натуре, он совершенно не переносил обид, от малейшего оскорбления приходил в бешенство. Мятежный нрав Флореса приходился не по вкусу сельской жандармерии, которая постоянно третировала его по всякому поводу.

Как-то раз Флорес бродил в окрестностях Артемисы с охотничьим ружьем и наткнулся на двух жандармов, знавших, что лицензии на владение оружием у него не было. Один из жандармов требовательно протянул руку:

— Давай сюда винтовку.

Флорес не спеша вынул изо рта окурок сигареты и щелчком подбросил его в воздух. Раздался выстрел, и две половинки окурка упали на землю.

— Ну, берите, только спереди, за ствол. — Флорес медленно поднял ружье к плечу и прицелился в жандармов. Те переглянулись и, осторожно пятясь, поспешно ретировались.

Флорес как раз демонстрировал свое искусство перед товарищами, когда неожиданный раскат грома расколол небеса с оглушительным треском, и хлынул неистовый тропический ливень. Люди непроизвольно поспешили укрыться под деревьями, но Фидель вернул всех назад. Более удачного времени для стрельбы нельзя было и придумать: в такую погоду вряд ли кто-нибудь сунулся бы на ферму.

* * *

Донесения членов военной хунты о политической ситуации в стране звучали вполне оптимистически, и Батиста проникся уверенностью, что в ближайшее время никаких серьезных выступлений со стороны противников режима не последует. Что касалось Монреальского пакта,[18] то дальше слов дело здесь не шло. Безуспешной оказалась и попытка профессора Рафаэля Гарсии Барсенаса организовать вооруженный захват «Колумбии»; сам Барсенас был схвачен и посажен в тюрьму. Ортодоксальную партию, наиболее влиятельную политическую организацию на Кубе, раздирали внутренние противоречия. Лидеры ортодоксов, за редким исключением, погрязли в мелочных склоках и даже думать не хотели о разработке конкретного плана восстания. Такова была реальная обстановка на 24 июля 1953 года, поэтому Батиста рассчитывал на вполне безмятежный отдых в заманчивой тиши Варадеро. Правда, страну переполняли самые невероятные слухи о морских десантах и вооруженных восстаниях — их якобы готовили последователи Карлоса Прио и Аурелиано Санчеса Аранго. Например, американский журнал «Лук» опубликовал 26 июня 1953 года статью под заголовком «Подготовка вооруженного вторжения на Кубу», где предвозвещалась высадка на острове крупных военных сил. Никто, однако, в том числе и Батиста, не придавал серьезного значения подобным сенсационным сообщениям. В конечном итоге вся эта шумиха лишь способствовала дальнейшему ужесточению репрессий и служила поводом для увеличения расходов на армию.

* * *

Через несколько дней после переворота 10 марта, когда радостно возбужденная военщина все еще чествовала Батисту, Флорентино Фернандес решил навестить своего нового родственника Педро Триго. Заметив на ветровом стекле мотоцикла Флорентино пестрый флажок «4 сентября», Триго взорвался:

— Забудь дорогу в мой дом, я не желаю знаться с человеком, который выставляет напоказ эту мерзость, — ткнул он пальцем во флажок.

— А что здесь такого, — рассмеялся Флорентино, — ты же знаешь, я лицо военное, мне положено.

— Это же символ сторонников гнусного убийцы!

— Ладно, Педрито, успокойся и не мели чепуху, Я не меньше твоего ненавижу Батисту, а флажок, чтобы ты знал, нужен как пропуск для въезда в военный городок.

После этой маленькой стычки Триго и Флорентино расстались еще большими друзьями. Триго окончательно убедился, что армейскому фельдшеру можно всецело доверять.

В начале 1953 года Триго присутствовал при одном разговоре Фиделя с Абелем Сантамарией. Речь шла о том, как раздобыть для подпольной организации военное обмундирование. Раньше его удавалось доставать в Артемисе, однако в последнее время такая возможность пропала. Триго сразу же вспомнил о своем дальнем родственнике. «Мы могли бы получить обмундирование через Флорентино», — предложил он Фиделю.

Через несколько дней Триго разрешили связаться с Флорентино, чтобы выяснить, сможет ли он помочь. Разговор состоялся в доме Флорентино.

— Готовится одно дело, для которого необходимо достать военную форму. Можно рассчитывать на тебя?

— Сколько нужно?

— Чем больше, тем лучше.

Флорентино на какое-то мгновение задумался.

— Ты же знаешь, эти политики особого доверия мне не внушают.

Триго рассмеялся и похлопал товарища по плечу:

— На этот раз дело предстоит настоящее, так что не волнуйся.

4

Апрель 1953 года. Некоторые гаванцы уже начинали подумывать о планах на лето, истинные католики готовились торжественно праздновать пасху. Исраэль Тапанес отпросился на несколько дней у хозяина фотоателье — ему хотелось съездить в Матансас на могилу бабушки, скончавшейся совсем недавно. Вместе с отцом он молча постоял у каменной плиты, освещаемой багровыми лучами закатного солнца. Резкий ветер кружил над могилами сухие листья. Вид кладбища пробудил в нем мысль о близкой смерти, навязчиво преследовавшую Тапанеса. с того времени, как вместе с Рейнальдо Бенитесом он вступил в ряды движения, возглавляемого Фиделем Кастро. «Наше дело победит, но я погибну», — говорил себе Тапанес. Смерть не страшила его, он даже ощутимо представлял, как встретит ее — радостно, с чувством выполненного долга. «Отдать жизнь за родину, — думал он, вспоминая слова национального гимна, — что может быть прекраснее?»

— Если я умру, — сказал Тапанес, неподвижно глядя перед собой, — пусть меня похоронят здесь, рядом с бабушкой.

От этих неожиданных слов отец вздрогнул и обеспокоенно посмотрел на сына. Ему уже давно было тревожно на душе — с тех пор, как он заподозрил, что юноша ввязался в какое-то опасное дело, может быть, даже вступил в одну из подпольных организаций, действовавших в Гаване. Вспомнилось, как месяц назад, в последний приезд Исраэля, они отправились вместе поохотиться. Тропинка привела их к скалистому морскому побережью. Здесь, метрах в двадцати, они заметили двух гревшихся на солнце игуан. Серая окраска делала их почти незаметными среди прибрежных камней. Исраэль вскинул двустволку и не спеша прицелился. «Сейчас промажет», — подумал отец. Он всегда считал сына никудышным стрелком, умудрявшимся промахнуться даже с десяти шагов. Грохнул выстрел, и более крупная игуана неподвижно застыла с размозженной головой. Оставшаяся в живых метнулась к спасительной расщелине в скалах, однако вторая пуля настигла и ее. Удовлетворенно хмыкнув, Исраэль закинул ружье за плечо.

— Сынок, где это ты так научился стрелять? — изумился отец.

Исраэль молча улыбнулся.

«Пусть меня похоронят здесь, рядом с бабушкой» — эти зловещие слова лишний раз подтвердили, что опасения отца были не напрасны.

Исраэль родился и вырос в Матансасе, в 1948 году перебрался в столицу, где нанялся уборщиком в магазине фототоваров. Наделенный от природы острым умом, юноша жаждал получить настоящее образование. Он самостоятельно овладевает английским языком, берется за французский. «Больше всего я мечтал изучать иностранные языки, поступить в университет, но куда там — мне это было не по карману», — признавался позже Исраэль. Его трудолюбие и упорство в конце концов вознаграждаются; он добивается поощрительной поездки для языковой стажировки в Соединенные Штаты. По возвращении домой хозяин магазина повышает его в должности. Тапанес обзаводится семьей и переселяется в квартиру попросторнее. Жизнь его постепенно входит в размеренное русло. Дома он много читает, отдавая предпочтение книгам по истории, занимается иностранными языками. Однако такое безмятежное существование пришлось не по нраву Исраэлю. Годы, проведенные в Матансасе, на родине легендарного борца-революционера Антонио Гитераса, не прошли даром. В нем зреет внутренний протест против существующего режима, который, по его убеждению, необходимо радикально изменить. После событий 10 марта он приходит к университету выразить свое негодование военным переворотом. Когда несколько месяцев спустя Рейнальдо Бенитес предлагает Тапанесу вступить в революционную организацию, цель которой — борьба за свержение Батисты, — тот без колебаний соглашается.

Отец Хенеросо Льянеса, в прошлом солдат армии мамби,[19] после падения диктатуры Мачадо[20] — Хенеросо тогда уже исполнилось 18 лет — стал «земельным компаньоном», обрабатывал участок земли около двух кабальерий. Под эвфемизмом «земельный компаньон» подразумевалась замаскированная форма феодальной ренты, сохранившаяся на Кубе после провозглашения республики. Отец арендовал землю у помещика-рантье, возделывал ее и третью часть снятого урожая отдавал в качестве арендной платы. Помещик, как правило, держал в арендной кабале многих крестьян и мог жить припеваючи, не ударяя палец о палец. Крестьянину же приходилось трудиться в поте лица на куске земли, который ему не принадлежал.

Отец Хенеросо сажал сахарный тростник, овощи, табак, ананасы. Причитавшиеся ему две трети урожая он продавал тому же помещику, чтобы не тратиться на разорительную перевозку. Цены устанавливались смехотворные: дюжина отборных ананасов шла за 80–90 сентаво, кипа табаку — за 60 сентаво. Поэтому нечего было удивляться, что вся семья — отец, мать, пятеро детей — ютилась в крытой пальмовыми листьями хижине с земляным полом.[21] Отец грамоты не знал, такая же участь ожидала детей; образование Хенеросо ограничилось одним классом. На школу не хватало времени — дети работали в поле наравне со взрослыми — да и средств. «Какие уж тут занятия, когда ни обуви не было, ни рубашки приличной. Так и учились — через неделю в школу ходили», — вспоминал Хенеросо.

Арендная зависимость, как оказалось, представляла еще не самую тяжкую форму эксплуатации крестьянина, и отец Хенеросо смог убедиться в этом на собственной шкуре. После конфликта с хозяином ему отказали в аренде, пришлось устраиваться сельскохозяйственным рабочим. Теперь дневной заработок отца и четырех сыновей составлял 50 сентаво.

Семья попала в безвыходное положение, и Хенеросо не пожелал с ним мириться. «Жить так дальше я не хочу, тем более что рассчитывать на лучшее не приходится», — заявил он отцу и ушел из дома.[22]

Оказавшись в Гаване, он поселился у своего дяди, неподалеку от пляжа Хамайпитас. В душе Хенеросо. мечтал стать когда-нибудь моряком — и вот он на берегу моря, где, правда, пока занимается тем, что возит на тачке песок, которым засыпает камни на пляже.

В Гаване как раз завершалось строительство яхт-клуба «Билтмор», одного из наиболее фешенебельных клубов крупной буржуазии. Берег в этом месте был каменистый, и сюда в огромных количествах завозили песок, создавая искусственный пляж. Хенеросо работал не жалея сил и сумел понравиться хозяевам клуба. Его устраивают на должность спасателя с месячным окладом 36 песо. Хенеросо доволен; теперь он мог считать себя чуть ли не моряком. В первый же день его вызвал к себе администратор клуба мистер Фишер. Нездоровая бледность тщедушного американца резко контрастировала с бронзовым загаром, покрывавшим мускулистое тело Хенеросо, явившегося в офис в одних купальных трусах.

— Вы быть нанят на очень ответственный работа, вы должен спасать жизнь наших членов клуба. Now well, я хотел сразу предупреждать, что здесь, в Билтмор, вы должен быть слепой и глухой.

Быть слепым и глухим означало, что Хенеросо полагалось закрывать глаза я уши на все, что делалось и говорилось в стенах клуба. Таковым являлось первое неписаное правило для обслуживающего персонала. Вторым правилом запрещалось купаться на клубном пляже. Окунуться в воду Хенеросо разрешалось исключительно для выполнения своих прямых обязанностей — спасения утопающих. О том, чтобы поплавать в свое удовольствие, не могло быть и речи.

Хенеросо терпеливо выслушал назидательную речь мистера Фишера, уныло разглядывая свои загрубелые, разъеденные морской солью ручищи и невольно сравнивая их с мягкими, холеными руками патрона. Беседа закончилась, и Хенеросо медленно вышел из офиса, низко опустив голову. Позже, когда кто-то спросил его, как прошла его встреча с мистером Фишером, он сказал только: «Они относятся к нам, как к грязным свиньям».

Идет время; Хенеросо женится, появляются дети. Семья поселяется в тесной лачуге из пальмовых досок, сколоченной его собственными руками на краю заболоченной низины в окрестностях Хамайнитаса. Сосед его, как оказалось, контактировал с ортодоксами. Зайдя к нему как-то, Хенеросо познакомился с Фиделем, который сразу же предложил ему принять участие в предвыборной кампании в поддержку Ортодоксальной партии.

Хенеросо некоторое время молчал, обдумывая слова молодого адвоката. В комнате, заполненной едким дымом сигары, надсадно гудело комариное облако.

— Хорошо, — ответил наконец Хенеросо, — я согласен. Попробую помочь, чем смогу. Мне по душе программа вашей партии, и потом я люблю, когда со мной говорят начистоту, вот как вы.

Вечером в разговоре с женой Хенеросо сказал:

— Сразу видно, что Фидель сделан из другого теста, чем все эти политики, которым бы только голову людям морочить.

События 10 марта положили конец предвыборной деятельности Хенеросо, которому за короткое время удалось увеличить число приверженцев Ортодоксальной партии в Хамайнитасе с шестидесяти до четырехсот. И вдруг — военный переворот, выборы аннулированы, народ бессовестно обманут. Перечеркнуты все результаты кропотливых усилий Хенеросо. С болью в сердце ему приходилось видеть, как у народа отобрали победу перед самым носом. «В тот момент я был готов на самые отчаянные действия».

Через несколько дней к нему заглянул сосед:

— Ну, гуахиро,[23] как тебе все это нравится?

— Да что там говорить, и так все ясно. Переворот Батисте понадобился, чтобы вырвать из наших рук верную победу.

— Ничего, еще не все потеряно.

Хенеросо возбужденно заерзал на скамейке своим огромным телом.

— Ну и как мы с ними покончим — выборы устроим?

— Нет, возьмемся за оружие.

— Тогда нечего медлить, нужно действовать!

— Погоди, сначала мы должны создать организацию.

Вскоре в Хамайнитасе действовала подпольная ячейка в составе двадцати человек; лишь двое из них приняли участие в штурме Монкады. Начались регулярные занятия по военной подготовке, на которых Хенеросо случалось встречаться с Фиделем Кастро. По вечерам он увлеченно делился с женой своими впечатлениями от этих встреч: «Голодные дети в нашей стране попрошайничают на улицах, тогда как кучка мошенников утопает в роскоши. Мне непонятно это ненасытное стремление безраздельно владеть миллионами. Не пора ли народу взять национальное богатство в свои руки и распределить его по справедливости?»

Его приводили в бешенство плакаты с изображением Батисты, сопровождаемые надписью: «Вот человек, который нам нужен». Хенеросо высказался следующим образом по этому поводу: «Когда кто-нибудь показывает мне на улице — вон, идет падре, святой отец, я говорю: ошибаетесь, он мне никакой не отец. Так и Батиста — этот, с позволения сказать, человек ни мне, ни тебе не нужен».

* * *

Было два часа пополудни, когда вереница автомашин выехала из ворот президентского дворца и направилась в сторону Варадеро. В одной из них находился генерал Батиста. Первоначально затевалось морское путешествие на его личной яхте, однако в последний момент диктатор отдал Угальде Каррильо секретное распоряжение подготовить поездку на машинах. Яхта «10 марта» тем временем отдала швартовы в назначенный срок и пошла курсом на Варадеро — без хозяина на борту. Несмотря на безоблачность политических прогнозов, Батисту терзал страх возможного покушения. Военно-морские силы, не очищенные до конца от оппозиционно настроенных элементов, не внушали ему особого доверия. Связываться с авиацией он боялся — на самолете легко подстроить диверсию. Выбор в конце концов пал на путешествие по 140-километровому шоссе — вариант не самый удобный, зато наиболее безопасный.

Огромные створки тяжелых стальных ворот, придававших президентскому дворцу сходство с крепостью, распахнулись, и кортеж автомобилей вырвался на маленькую улочку, носящую имя Колумба, затем свернул на широкий проспект Авениду Мисьонес. Все примыкавшие к дворцу улицы и переулки были немедленно блокированы дорожной полицией. Случайные прохожие опасливо взирали на проносившиеся с визгом лимузины. Высокий, крепкого телосложения человек презрительно плюнул с обочины тротуара вслед процессии и неспешно направился к стоявшей неподалеку машине.

Военное обмундирование поступало теперь регулярно. Раз в несколько дней Флорентино Фернандес доставлял домой к Педро Триго очередную партию на своем «кросмобиле» — малолитражке, сменившей мотоцикл. Лишних вопросов Флорентино не задавал, ему было достаточно знать, что «предстоит настоящее дело».

Как-то вечером Педро Триго зашел к Флорентино в сопровождении двух человек. Это были Фидель Кастро и Абель Сантамария. Флорентино узнал Фиделя — он встречался с ним как-то у Триго, да и раньше видел несколько раз на политических митингах.

Начался дождь, крупные капли с силой забарабанили по железной крыше. Разговор состоялся в небольшой комнате, служившей гостиной. Триго представил Фиделя под именем Алехандро. сказав, что Алехандро и Абель его товарищи по Ортодоксальной партии. Флорентино предложил гостям сесть, сдержав ответную реплику.

Дождь усиливался, бурные потоки воды хлестали по окнам. Алехандро излагал программу будущего правительства Кубы, рассказывал, какие меры необходимы, чтобы покончить с существующим в стране положением. Его слова звучали набатом в ушах Флорентино, перемежаясь с раскатами грома, сотрясавшими стены дома.

— Хорошо, я со всем этим согласен, а теперь скажите, почему вы мне не доверяете?

— То есть?

— Вы зовете этого человека Алехандро, но я-то прекрасно знаю, что его имя Фидель Кастро.

Юношу удалось убедить, что небольшой обман с Алехандро объяснялся конспиративной необходимостью, а вовсе не отсутствием к нему доверия. Флорентино получил адрес Мельбы Эрнандес — теперь он должен был доставлять обмундирование к ней. Ему поручалось также раздобыть несколько пистолетов.

Дождь прекратился, и гости, распрощавшись, направились к машине. Глядя им вслед, Флорентино мысленно воспроизводил подробности состоявшегося разговора. Этим людям можно было всецело доверять, и он был готов выполнить любое их задание.

Несколькими днями позже, проходя по Галеано, узкой улочке в кварталах старой Гаваны, Флорентино заприметил впереди высоченного толстяка в солдатской форме; словно корабль в сильный шторм, его качало из стороны в сторону. На правом бедре подгулявшего вояки болтался сверкающий никелем «люггер», при виде которого у Флорентино сразу же разгорелись глаза. Не раздумывая, он ринулся вслед толстяку.

— Эй, приятель, откуда у тебя такая шикарная пушка?

Пьяно тараща глаза, верзила воззрился на него сверху вниз и, не удостоив ответом, двинулся дальше. Флорентино пристроился сбоку и повел натиск:

— Слушай, продай мне эту игрушку.

— Ишь чего захотел.

Флорентино не отступал, протискиваясь сквозь уличную сутолоку следом за лакомой добычей. Мало-помалу толстяк начал поддаваться на льстивые уговоры Флорентино, вовсю расхваливавшего его замечательный пистолет.

— Ну так что, может, все-таки договоримся?

— Черт с тобой, гони сто монет.

— Да это же настоящий грабеж, — возмутился Флорентино, — давай за шестьдесят.

— Восемьдесят.

— Так и быть, только со всей амуницией.

Бросив все дела, обрадованный Флорентино на всех парах примчался к Педро Триго. Тот похвалил пистолет и предложил поскорей отвезти его Фиделю. Из Калабасара до центра Гаваны они добрались, когда уже стемнело. Вошли в какой-то дом, и только тогда Флорентино узнал, что Триго привел его к Абелю Сантамарии, Во второй раз ему пришлось побывать здесь 24 июля, накануне отъезда в Ориенте.

Близилось лето. Рядовые члены организации с нетерпением ждали конкретных действий. Томимый неопределенностью положения, Хулио Триго разыскал своего старшего брата Педро.

— Когда начинаем? — с волнением спросил он его.

— Думаю, уже скоро, — ответил Педро.

На какое-то мгновение лицо Хулио помрачнело.

— Чего бы я не хотел, так это умереть в постели собственной смертью. Погибнуть за правое дело в бою — большего мне не надо.

Слова брата запали в душу Педро, однако он постарался не придавать им особого значения. Сам он в эти дни тоже пребывал в напряженном состоянии. Резко активизировавшаяся деятельность руководства движения, возросшие закупки военного обмундирования — все свидетельствовало о том, что час решающего выступления был недалек.

22 июля Фидель передал ему распоряжение объявить всем членам калабасарской ячейки состояние повышенной готовности. Никому без разрешения Педро Триго не позволялось отлучаться из доселка более чем на сутки.

24 июля Педро получил задание объездить вместе с Флорентино Фернандесом оружейные магазины и закупить как можно больше мелкокалиберных патронов. Педро недоумевал. Месяц назад на одной из тренировок по стрельбе Рене Бедна сказал ему: «Послушай, эти пульки такие малюсенькие, что ими только по птичкам стрелять. Вряд ли они сгодятся в настоящем деле, как ты думаешь?» — «Нет, конечно, — с уверенностью ответил Триго, — их только для стрельбы по мишени используют». Сейчас же он терялся в догадках, зачем могло понадобиться такое огромное их количество.

Вернувшись домой поздно вечером, Триго сразу лег спать, однако, несмотря на сильную усталость, долго не мог заснуть. Рано утром пришло сообщение: все члены подпольной ячейки должны собраться у него к двенадцати часам дня.

5

В тот момент, когда президентский кортеж выезжал на Авениду Мисьонес, Батиста заметил краешком глаза высокого человека, демонстративно пославшего плевок вслед машине. Батиста собрался было сказать что-то сидевшему рядом с ним лейтенанту — начальнику охраны, но раздумал — человек уже затерялся в уличной сутолоке. Диктатор откинулся на спинку сиденья и усмехнулся. Все-таки эта затея с поездкой по шоссе совсем неплохая. Пусть думают, что он сейчас в море, плывет на яхте. Он окинул взглядом салон и с удивлением обнаружил, что в машине не было его верного телохранителя Бебо Саласа, рекомендованного сыном Батисты Пало. На вопрос, где он, лейтенант сказал, что Бебо взял пятнадцатидневный отпуск.

— Почему я узнаю об этом только сейчас? — В голосе Батисты прозвучали резкие нотки.

— Я думал, что вы не придадите этому значения, мой генерал, — ответил, запинаясь, побелевший начальник охраны, судорожно стискивая приклад автомата.

Батиста намерился было выговорить лейтенанту за проявленную оплошность, но в это время его внимание отвлекли изящные очертания входившего в гаванскую бухту судна под американским флагом. Глядя на него, Батиста забыл о лейтенанте. «Хозяин сегодня в добром настроении», — облегченно вздохнул тот.

На полном ходу вереница машин свернула в сторону порта; согласно инструкции водителям в целях безопасности президента запрещалось снижать скорость на поворотах. Гладь бухты расстилалась теперь слева от шоссе, и корабль стал виден как на ладони. Это был белоснежный парусник, изрядно потрепанный в морских штормах, но сохранивший все же следы былой красы. Несколько матросов стояли у борта; они казались застывшими изваяниями, навечно превращенными в принадлежность корабля. Оставив за кормой лазурные океанские воды, парусник с ленивой неторопливостью входил в горловину коричневой от грязных стоков портовой бухты. Дорога приблизилась к самому берегу, и теперь парусник плыл совсем рядом; из окна машины можно было рассмотреть суровые лица матросов, дубленные солнцем и солеными ветрами.

Кортеж мчался дальше, оставив позади бухту вместе с парусником, и мысли Батисты вернулись к опубликованной недавно в журнале «Боэмия» статье, содержавшей, как ему казалось, оскорбительные выпады против его персоны. Начальник охраны меж тем прикидывал, удастся ли ему поразвлечься на Варадеро; новый телохранитель, сидевший впереди на месте Бебо Саласа, пробовал представить, что он будет делать в случае нападения на хозяина. Ну а водителю полагалось думать только об одном: как вести по городским улицам на скорости сто километров машину, в которой сидел диктатор Батиста.