Помоги проекту - поделись книгой:
А Александр III и за ним Николай II вздумали поиграть в славянофильские игры, что и кончилось Катастрофой. Потому что в эти игры играют только ошалевшие интеллигенты, а вовсе не народ. Он иногда с удовольствием прислушивается к "державным завываниям", даже подтягивает им, но тяга к бунту, пусть бессмысленному и беспощадному, у него куда сильнее. И «подтягивает» народ обычно в минуты относительно спокойные, а когда приходит пора испытаний, он мгновенно забывает о державности: "Что нам Расея — мы калуцкие!".
И все же надо сказать, что кое-кто и внутри официальной церкви видел плачевное состояние дел. Об этом свидетельствовал собор 1917–1918 гг., но, похоже, сами православные с ним никак не разберутся. Восстановили патриаршество, избрали патриархом Тихона, по мнению большинства современников человека слабого и недалекого, явно не понимавшего, что происходило (митрополит Антоний Храповицкий вроде и вовсе его дураком пожаловал).
Ясно одно: никакой привязанности к своей церкви народ не выказал. В.В. Розанов так писал в том же "Апокалипсисе нашего времени": "Русь слиняла в два дня. Самое большее — в три. Даже "Hовое Время" нельзя было закрыть так скоро, как закрылась Русь. Поразительно, что она разом рассыпалась вся, до подробностей, до частностей… Hе осталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска. Что же осталось-то? Странным образом — буквально ничего. Остался подлый народ, из коих вот один, старик лет 60-ти, "и такой серьезный", Hовгородской губернии, выразился: "из бывшего царя надо бы кожу по одному ремню тянуть". Т. е., не сразу сорвать кожу как индейцы скальп, но надо по-русски вырезывать из его кожи ленточка за ленточкой. И что ему царь сделал, этому "серьезному мужичку".
Это к вопросу о народной любви к царю, за которого якобы тоже народ "стоял горой". На самом деле известие о зверском убийстве царя и его семьи встретили или равнодушно или даже со злорадством. Очевидцам тех событий все виделось не так, как нашим нынешним охранителям. Один из этих очевидцев (Георгий Иванов) писал:
Напомним, что вторая голова орла символизировала церковную власть. Церковь «сдохла» столь же — если не более — унизительно. В.В. Розанов отмечал: "Переход в социализм и, значит, в полный атеизм совершился у мужиков, у солдат до того легко, точно в баню сходили и окатились новой водой. Это — совершенно точно, это действительность, а не дикий кошмар… весь 140-миллионный «православный» народ впал в такие степени богохульства и богоотступничества, какие и не брезжились язычеству, евреям и теперешней Азии". А С.Н. Булгаков зафиксировал в одном письме: "Народ наш с беспримерной легкостью и хамством предал свою веру на наших глазах, и эту стихию предательства мы и в себе ведаем, и на крестовый поход с этим драконом мы имеем поистине благословение от православия — и у меня иногда является опасение, не есть ли ревность против иноверия заменой этой более нужной, но и более трудной ревности".[44] "Ревность против иноверия", завещанную России Византией, сберегли, веру — нет.
А вот другой очевидец Катастрофы, И.А. Бунин: "Россия ХХ века христианской веры далеко оставила за собой Рим с его гонениями на первохристиан и прежде всего по числу этих жертв, не говоря уже о характере этих гонений, неописуемых по мерзости и зверству".[45] Ему запомнилась "какая-то паскудная старушонка", кричавшая: "Товарищи! любезные! Бейте их, казните их, режьте их, топите их!" Били, казнили, резали и топили с огромным энтузиазмом — и в первую очередь священнослужителей Русской православной церкви. События тех "окаянных дней" говорят не о равнодушии народа к церкви — они говорят о ее злобном неприятии. Ей словно мстили, и мстили совершенно бесчеловечно. Не просто не ходить в храм, не просто закрыть его, а обязательно справить нужду в алтаре, поперек лица Богородицы нацарапать матерное слово.
Зверства и скотство показывали страстное неприятие «своей» веры, и страстность свидетельствует, что подспудно люди ощущали обман: "вера не настоящая", "не то дали". За что и мстили с ожесточением. Если не так, тогда это полная одержимость дьяволом и ничего более. Так, между прочим, тоже думали у нас, в частности, правительница Софья, и даже Иван Грозный высказывался в сходном духе. Но и в таком случае: что ж не одолели дьявола за без малого тысячу лет?
Оставалось только констатировать: "То, перед чем ужаснулось бы христианское сердце, здесь не встречало противодействия, но явилось естественным и как бы само собой разумеющимся: систематическое осквернение храмов и поругание святыни, методическое религиозное нахальство, руководимое целью всячески унизить и профанировать святыню, воссесть в храме "выдавая себя за Бога", — это именно и произошло в России, — небывалое торжество последовательно проведенной вражды к самому имени Божию… В насильственном насаждении безбожия проявилась такая антирелигиозная ревность, которой давно не видела история".[46]
Зинаида Гиппиус откликнулась на Катастрофу стихами:
Конечно, были единицы, десятки, сотни, много — тысячи искренне веровавших, были "соловецкие исповедники", отказавшиеся сотрудничать с богоборческой властью, но не могли они изменить общей печальной картины. Ни во время Катастрофы, ни после. Храмы переделывали то в узилища, то в увеселительные заведения — и ходили в них, нимало не смущаясь совершаемым кощунством не единицы, не десятки, не сотни и не тысячи, даже не десятки и сотни тысяч — а миллионы. И ничего! За такое нравственное состояние народа после почти тысячелетнего попечения о его нравственности церковь должна отвечать или нет? И будет ли за это прощение?
Есть верующие, в том числе православные, которые полагают, что официальная церковь получила сполна за свои великие вины — перед Богом, перед народом, перед другими верующими. Вины же в том состоят, что наша церковь так и не научила народ ни верить в Бога, ни жить по-Божески, а верующих инако — зверски преследовала. За что, говорят, к примеру, наши староверы, Господь и взыскал с нее, а особенно за гонения на старую веру: "Они расплатились за каждую каплю нашей крови". Злорадство — не христианское чувство, вряд ли стоит разделять такой подход, Но бессмысленно делать вид, будто его не существует.
После Катастрофы
Не будем давать детальную событийную канву происшедшего после 1917 г., укажем только на некоторые вехи.
…Февраль 1922 г., ликование эмиграции внутренней и внешней: "Теперь большевикам конец! На Церковь замахнулись — теперь-то народ их скинет непременно!" Это упования появились в связи с изъятиями церковных ценностей и гонениями на церковь. Ленин писал тогда Молотову: "Мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий". И что же, пришел большевикам конец? Только в Шуе да кое-где еще было открытое недовольство, что очень обрадовало большевиков: появился повод для разгрома церквей и расстрелов священников. И в том и другом народ участвовал с таким энтузиазмом, что большевикам пришлось его сдерживать специальным постановлением "о перегибах".
…С обновленческой ересью РПЦ справилась не без чести, хотя, кажется, не без участия НКВД, который сначала натравливал обновленцев на РПЦ, а потом, за примерное поведение, помог ей избавиться от них. Есть еще загвоздка: с тех пор всякая попытка хоть как-то привести РПЦ в чувство выдается ее охранительными кругами за обновленчество и встречает дружный отпор.
…Образование Русской православной церкви за границей (РПЦЗ). Ныне она заявляет, что только ей удалось сохранить «неповрежденной» истинную русскую православную веру. Похоже, здесь явная нравственная аберрация. В самом деле, за границей оказалось не так уж много православных русских — но непропорционально много русских православных архиереев. Значительная часть эмигрантов были военными, для окормления которых хватило бы военного протопресвитера с его штатом. Ан нет — там оказалось слишком много епископов, архиепископов, даже митрополитов. И чувствовали они себя неплохо, и никому не приходило в голову спросить себя: "Что ж пастыри бросили свою паству в беде?" Конечно, ни от кого нельзя требовать принять мученический венец, это дело всегда добровольное. Да и нашлись у Русской православной церкви свои мученики. Но эти вот, уехавшие, неужели не помнили слова Евангелия: "А наемник, не пастырь, которому овцы не свои, видит приходящего волка, и оставляет овец, и бежит; и волк расхищает овец, и разгоняет их. А наемник бежит, потому что наемник, и нерадит об овцах" (Ин 10:12–13). И еще из Библии: "…пастыри сделались бессмысленными и не искали Господа, а потому они и поступали безрассудно, и все стадо их рассеяно" (Иер 10:21).
…1927 г. некоторые православные считают годом окончательной капитуляции РПЦ перед большевиками. Митрополит Сергий выпустил декларацию, в которой сказано было, что можно быть православным и "сознавать Советский Союз своей гражданской родиной, радости и успехи которой — наши радости, а неудачи — наши неудачи". Сейчас вокруг декларации идут ожесточенные споры, защитники Сергия говорят, что поскольку употреблено слово «которой» (а не "которого"), т. е. согласование по женскому роду, а не по мужскому, то, стало быть, речь идет только об удачах и неудачах родины, а не Советского Союза. На противников эти филологические тонкости не действуют, они именуют этот документ не иначе как "декларацией о радостях" и видят в нем воплощение ереси "сергианства".
…Апрель 1929 г. — принятие законодательства о религиозных объединениях и постановление НКВД от октября того же года. Гонения получают юридическое оформление. Однако и закон, и постановление в значительной части повторяют циркуляры и постановления, принятые еще до революции и направленные против инославных и иноверных, прежде всего циркуляр Министерства внутренних дел от 4 октября 1910 г. В частности, оттуда переписаны требования испрашивать разрешение на проведение любого мероприятия за две недели, запрет на распространение учения, вообще на всякую деятельность вне церковных стен, на изучение Писания, на обучение несовершеннолетних и многое другое — гг. большевики не очень утруждали себя, все уже было готово и опробовано.
…30-е годы. Церковь обвиняют в полном сотрудничестве с НКВД (расправныму ведомству сообщалось содержание исповедей, имена тайных верующих, подпольных священников и монахов), в доносительстве на катакомбников. Расцвет ГУЛАГа, описанного А.И. Солженицыным, который сколько угодно может говорить, что его «Архипелаг» — книга о власти коммунистов в России, но во всем мире (многие и у нас тож) ее читают и будут читать как книгу о России, вскормленной православием.
…Годы войны. Сталинские послабления, за которые ныне многие православные требуют объявить этого изверга святым. Некоторые его биографы настаивают, что как личность его сформировала как раз православная церковь, его formative years прошли в семинарии. Восторженно описывается его встреча с Сергием в 1943 г. А когда в марте 1953 г. в церквах РПЦ ему провозгласили "Вечную память", то побоялись просить за упокой души "раба Божия Иосифа", как положено, и просили за упокой души "генералиссимуса Иосифа". Достойный православный архипастырь, архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий) скорее всего искренне говорил: "Сталин сохранил Россию, показал, что она значит для мира. Потому я как православный христианин и русский патриот низко кланяюсь Сталину".
Чего уж требовать от народа помельче? Священник со сложной биографией Дмитрий Дудко пишет о нем восторженную статью под названием "Он был верующим", где находим такие строки: "Не сразу Сталин осознавался как русский гений, не случайно он обладал скромностью и бессребреничеством, нравственными устоями. Нам, православным людям, испытавшим гонение за веру, нужно забыть обиду, как и подобает христианам, и с должным вниманием и любовью посмотреть на все… Наследие Сталина надо изучать и изучать, чтоб лучше понять, как нам уберечь Россию. Враги наши это раньше нас понимают, и потому они льют на него такую грязь, чтоб из-за нее мы не видели, кто он такой".[47]
Любви к Сталину хватает с избытком, говорят, что не то он сам, не то Жуков, не то Василевский облетел на самолете зимой 1941 г. фронт под столицей с иконой, что и обеспечило разгром немцев под Москвой. Конечно, всем этим пренебрегать не стоит, как не стоит над этим и смеяться, тут мы имеем дело с фактами веры, не с фактами истории. Но все же не должны они так уж расходиться между собой, и священноначалие РПЦ могло бы помочь верующему народу правильно расставить акценты.
Следует упомянуть деятельность Русской православной церкви на присоединенных территориях, в частности на Украине и в Белоруссии. Она лизала пинавший ее сапог, но вместе с ним топтала греко-католиков. Об этом тоже сейчас ни слова, зато много говорят о "разгроме православных церквей", по своему обыкновению не давая слова противоположной стороне и не выслушивая ее. А она цитирует слова Евангелия: "…какою мерою мерите, такою и вам будут мерить" (Мф 7:2). С этим можно не соглашаться, но мнение другой стороны нельзя игнорировать. Доводы типа "мы тут ни при чем, это все светская (она же советская) власть" никому не кажутся убедительными. И еще о Львовском соборе 1946 г., «обратившем» униатов в православных: ни один из 16 епископов греко-католической церкви не согласился в нем участвовать. Очень разительный контраст с РПЦ, давшей много и "красных попов", и "красных епископов".
Кое-как была воссоздана структура церкви, даже система подготовки церковных кадров. Но и тут умалчивают об одном обстоятельстве: собственно Россия поставляла ничтожную часть этих кадров. Русские город и село не давали достаточного числа желающих учиться в семинариях, большая часть семинаристов была из Украины и из Белоруссии. Существовала вечная проблема нехватки кадров: выпускники из украинцев и белорусов ехали на приходы в Россию по распределению, отрабатывали положенный срок, потом уезжали на родину. А замещали их, в основном опять-таки украинцы и белорусы. Украинское православие и сейчас сильнее русского, и если украинская церковь отделится от русской, то станет сильнее этой последней, что странным образом восстановит историческую справедливость: Киевская митрополия и старше московской, и каноничнее. Во всяком случае, Москва получила патриаршество не совсем красивым способом, как свидетельствуют православные же историки — А.В. Карташев, например.
РПЦ играла отведенную ей роль на внешнеполитической арене, что не спасло ее от гонений при Хрущеве, которые тоже хорошо описаны — и тоже, в основном, внецерковно.
И после Катастрофы внутри церкви все же находились люди, которые верно указывали причины всех бед: "В происходящей разрухе церковной нечего винить «внешних»: виноваты неверные чада Церкви, давно гнездившиеся, однако, внутри церковной ограды. Благодетельной десницей Промысла (а не сатанинской злобой большевиков) произведен разрез злокачественного нарыва, давно созревшего на церковном теле; удивительно ли, что мы видим и обоняем зловонный гной, заливающий "Святую Русь"?.[48]
Есть такие люди и сейчас, но они скорее вне церкви. Солженицын прямо указывает, что ХХ век был веком исторического поражения русского народа, и главным виновником этого поражения называет Русскую православную церковь — и верующий народ: "…русская Церковь в роковую для родины эпоху допустила себя быть безвольным придатком государства, упустила духовно направлять народ, не смогла очистить и защитить русский дух перед годами ярости и смуты. И если посегодня сатанинский режим душит страну и грозит задушить весь мир, то из первых виновных в этом — мы, русские православные".[49] Это написано в 1975 г. С тех пор А.И. Солженицын не раз повторял свою мысль о нашем историческом поражении.
Но вот коммунистический режим тоже "унизительно издох", однако славы РПЦ это не прибавило. Несмотря на великие беды, которые церковь претерпела в годы коммунистического правления, на неслыханные унижения, которые требуют же объяснения, церковь молчит о них. Падение коммунизма, похоже, просто-напросто отшибло у нее память.
РУССКОЕ ПРАВОСЛАВИЕ ЭПОХИ ВТОРОГО ХРАМА ХРИСТА СПАСИТЕЛЯ
Ничему не научились?
Коммунизм тоже пал совершенно бесславно и отнюдь не в результате духовного подъема — он пал исключительно из-за неспособности режима хотя бы накормить страну. Ключевым словом, вдохновлявшим движущие силы «революции» рубежа 80-90-х годов ХХ века, было не «демократия» и не «православие», а очень земное слово «колбаса». Напомним, что нехватка хлеба и хлебные очереди сыграли решающую роль в событиях 1917 г.
Тем не менее крах коммунизма норовят выдать за проявление величия народного духа и опять-таки за торжество православной идеи, по которой якобы истосковался народ. Так, во всяком случае, РПЦ объясняет происшедшее в 1991 г. О французский аристократах, вернувшихся во Францию после падения Наполеона, говорили, что они ничего не забыли и ничему не научились. Русская православная церковь, полагают многие, похоже, ничего не помнит и не в состоянии ничему научиться. Не помнит она, что Русь-тройка, разлетевшись, самым неприличным образом вывалила ее в придорожную канаву.
Сама РПЦ и не думает оценивать Катастрофу, считая ее, похоже, "яко не бывшей". Слышны только победные трубные гласы: устояли, выдержали, прошли с честью через испытания. Символом возрождения стало клонирование храма Христа Спасителя (народное именование — храм Лужка-спасителя). Он и до революции-то не считался архитектурным достижением (псевдовизантийский стиль, "чернильница"), а нынешний бетонный новодел и вовсе не шедевр, хотя пытались вроде включить его в список памятников ЮНЕСКО.
Было много вранья относительно того, на чьи деньги он возводился: государственные, городские, на "пожертвования верующих", как добровольные, так и принудительные, — тот же самый «Лужок-спаситель», по слухам, обложил город тяжкой данью в пользу храма. Врали и о стоимости: предельная встречавшаяся цифра — 850 млн. долларов. Ясно, однако, что ни одна христианская церковь мира — ни католическая, ни все протестантские вместе взятые, ни тем более все восточные — не могли бы позволить такую трату. Но РПЦ вправе сама решать, на что тратить деньги.
Хотя многие православные считают, что деньги лучше бы пустить на восстановление порушенных за время коммунистического безвременья храмов, на приходы. Вот парадокс: после первого официального богослужения в Храме Христа Спасителя никто из мирян к чаше не подошел — некому было причащаться. Это значит — в храме не было православных, кроме священнослужителей. Так что для трубных гласов нет никаких оснований. Храм Христа Спасителя есть православный аналог царь-пушки и царь-колокола, из коих, как поведал еще П.Я. Чаадаев, первая никогда не стреляла, а второй никогда не звонил.
Встает большой вопрос — с честью ли вышла РПЦ из испытаний, не все верят даже, что она устояла. Высказывалось мнение, что не выдержала наша церковь испытания тысячелетней историей, не простится ей это.
Есть честные тексты, есть православные люди, которые описывают происшедшее не в терминах триумфализма, а глубокого покаяния. Но мало их, да и лучшие авторы таких текстов не случайно выбирают для своего богословствования и философствования стиль интеллектуального юродства. Это свидетельствует об их маргинальности в современном русском православии, не они определяют его облик. Они нужны ему скорее для того, чтобы сказать: "Видите? У нас и такие есть!" Они действительно есть, читать их — огромное удовольствие, но едва ли они оправдают русское православие.
Вот что пишет один из самых светлых умов нынешнего российского православия, С.С. Аверинцев: "Отступничество активное принимало у нас, особенно в 20-е — 30-е годы, формы чудовищной одержимости…. Воздержусь от кровавых примеров, расскажу только, что сам слышал ребенком от старушки, приехавшей в Москву из деревни. У них в ту пору, пока еще не была закрыта церковь, местные комсомольцы забирались на колокольню и — прости, читатель! — мочились оттуда на крестный ход: на собственных отцов да матерей, дедушек да бабушек. Не «инородцы» с окраин, даже не партийцы из города: местные деревенские, свои парни, плоть от плоти и кость от кости крестьянской Руси".[50] В общем, все по Илье Муромцу. В конце своей статьи С.С. Аверинцев говорит, что хотя есть пословица "каков поп, таков и приход", то в каком-то степени верно и обратное, но тут с ним трудно согласиться. Ибо пастыри должны вести паству, не наоборот, с них и спрос. Тем более, что времени показать себя было предостаточно Так нет, они эту тысячу лет в основном млели, дремали и пьянствовали.
Архипастыри сейчас не столько прислушиваются к голосу свыше, сколько к голосу снизу, от самых темных сил, которых так много в народной толще. Короткое время после 1988 г. архиереи показывали религиозное здравомыслие, и могли бы повести паству к очищению, к осознанию происшедшего — и к многообещающему будущему. Но как-то очень уж быстро вновь заявили о себе все пороки нашего дореволюционного официального православия. Митрополиты и епископы стали на сторону самых косных людей, позволили им увлечь себя, предпочли роль ведомых роли ведущих — так спокойнее и надежнее. В очередной раз они предпочли пренебречь ответственностью перед Богом (а значит, и перед народом) ради сиюминутных земных выгод.
Не смыт великий грех нашей официальной церкви — антисемитизм, разнузданный внизу и сдержанный наверху (с исключениями и внизу, и наверху). Алексий II может высказать свое истинное отношение к этому важнейшему для русского православия и для христианства вообще вопросу не ближе, чем в Нью-Йорке. Но и долетевшие оттуда отголоски его выступления сильно подорвали его позиции. Как всегда, находятся в нашем православии единицы, которые говорят очень правильные слова, но это никак не меняет общего печального положения дел.
Фактически евреи по-прежнему рассматриваются как враги веры и государства, а вот коммунисты — совсем другое дело. Между тем именно они усугубили все пороки, от которых не избавило народ прежнее православие. Они сами многое взяли от него, кое-что добавили — и теперь передали такое вот «обогащенное» нравственное состояние народа нынешней РПЦ, которая и в своих винах не повинилась, и коммунистические добавки "приняла на баланс".
Дело не только в «краснопоповстве», в сотрудничестве церкви с НКВД-КГБ, дело в глубоком внутреннем родстве русского православия и русского коммунизма, о котором давно говорили наши провидцы, и прежде всего Н.А. Бердяев, не без основания даже в идее III Интернационала усмотревший вариацию идеи Третьего Рима. Вообще наши революционеры многое взяли от православия. Скажем, Н.Г. Чернышевского не понять, не зная русского идеала святости, ибо в его облике были черты православного святого. Бердяев отмечал, что все теоретические, идейные и философские споры в советской России шли по накатанным еще церковью колеям: как споры ортодоксии (т. е. православия) с ересью. Поиск ересей и борьба с ними была главной как для Русской православной церкви, так и для КПСС. И даже стиль борьбы, даже ее фразеология совершенно одинаковы, как одинакова и лютая ненависть ко всем «уклонившимся».
Одинаково пренебрежение человеком, личностью, за которой отрицается всякая самоценность и которая всегда на подозрении и в русском православии, и в русском коммунизме. А вот институция — будь то КПСС (КПРФ) или РПЦ — достойна всяческого восхищения. Даже сентенции о них одинаковы: "Партия всегда права" и "Церковь всегда права", хотя отдельные их члены могут ошибаться, пусть и на самом верху — это не умаляет величия институции. Так что есть резон в прелестной аббревиатуре РПЦ(б) и в юмористическом первомайском призыве: "Да здравствует Коммунистическая партия Российской Федерации имени преподобного Серафима Саровского!" Постановления Синода по тональности неотличимы от постановлений ЦК КПСС, даже число (истинно) верующих у наших коммунистов и РПЦ примерно совпадает.
Ну, а главное, что объединяет РПЦ и КПРФ, — это, конечно, ненависть к Западу, к Европе. Ее коммунисты — несмотря на свое вроде бы западное происхождение — быстро переняли от прежних, православных времен, приумножили и укрепили и вновь передали законному владельцу — РПЦ, с которой живут душа в душу. Относительно 1917 г. можно сказать, что "своя своих не познаша", зато сейчас РПЦ и КПРФ друг друга вполне «познаша» и даже «возлюбиша». Во всяком случае фотография явно довольного собой Алексия II между двумя главными коммунистами России (на IV Всемирном русском соборе) никого не шокирует. Так что есть у нас православный коммунизм и коммунистическое православие.
Неудивительно, что тот же отец Дмитрий Дудко пишет о коммунизме и коммунистах: "Коммунизм, придерживающийся материалистической доктрины, в России приобретает другое значение, и нам не нужно сбрасывать его со счетов, не случайно теперь коммунист может быть верующим человеком, и в первую очередь должен быть патриотом своей страны… Коммунизм как история в России останется, это наша русская история. В созидании богоносной страны, Святой Руси он будет играть не последнюю роль. Сталин сыграл в этом первую роль… Современных коммунистов мы тоже должны понять, как близких нам, верующим. Мне больно слышать, как некоторые священники (притом не испытавшие гонения) пылают к ним ненавистью. Считаю ревность их не по разуму и не христианской".[51]
Охотно и много об извечной близости и родстве между христианством и коммунизмом, между православными и коммунистами говорят эти последние. Лидер КПРФ: "Вера — это состояние души. В сердце каждого должен быть свой Бог. Я верю в разум, в человека труда, в звезду России. Если человек верит в правду, добро, красоту — он верующий. Я нашел для себя такое решение Бога. Я крещеный… В церкви бываю довольно часто… В церкви очень приятная атмосфера, хорошая аура".[52] А на VII съезде КПРФ в декабре 2000 г. Зюганов заявил: "Символ веры", который исповедовал русский народ… совпадает с идеалами коммунизма… Наше мировосприятие издревле содержало в себе мечту о царстве справедливости, добра, о Святой Руси, о братской обители — народной коммуне". Среди предтеч большевиков оказались и Нестор Летописец, и митрополит Иларион, автор "Слова о законе и благодати".
К чести РПЦ, не все ее адепты готовы к сотрудничеству с заклятыми врагами веры. "Более полувека, — пишет священник Георгий Эдельштейн, — Московская Патриархия активно сотрудничала с коммунистами и их потатчиками во всем мире, проповедовала с церковных амвонов, на ассамблеях, конференциях, по радио и в печати именно то, что соловецкие исповедники признавали позорнейшей ложью и губительным соблазном… Коммунисты и кагебешники и сюда проникли, раньше боялись, а теперь в церкви сами бесы со свечками стоят…".[53] И все-таки остается впечатление, что позиция отца Дмитрия Дудко куда ближе к позиции священноначалия РПЦ, чем позиция тех, кто требует покаяния за сотрудничество с бесовской властью и трезвой оценки собственной роли.
Лукавая цифирь
Бесстрастные цифры камня на камне не оставляют от мифа о возрождении православия в России. В выступлениях архиереев РПЦ часто можно услышать что-то вроде "70 % (а то и 80 %, и 90 %) россиян идентифицируют себя с Русской православной церковью". Чуть меньшие, но тоже очень утешительные цифры дают наши социологи религии с их вечным: "наши опросы показывают…" Ничего они не показывают, а выражение "идентифицируют себя с РПЦ" если и имеет какой-то смысл, то никак не религиозный. В нынешней России спрашивать же "считаете ли вы себя верующим" примерно то же самое, что спрашивать "считаете ли вы себя приличным человеком". А потом объявлять на весь мир: "наши опросы показали, что в России подавляющее большинство людей — приличные".
И вообще проценты в России очень ненадежные: то оказывается, что считали не так, не те и не тех, то, если даже соблюдали тут приличия, проценты у нас имеют обыкновение куда-то вдруг пропадать, а то и вовсе обращаться в свою противоположность, как это случилось во время Катастрофы. По переписи 1913 г., в России числилось 103,5 млн. православных (не считая староверов), или 65 % всего тогдашнего населения. А пришла Катастрофа — и эти проценты с увлечением участвовали в гонениях на официальную церковь, да и на другие религии. Все прочие верующие — как христианские, так и нехристианские — в религиозных гонениях не участвовали, это исключительно вклад людей, окормлявшихся казенным православием.
Между тем в РПЦ от начала времен было четкое представление о том, кто составляет "церковный народ". Церковь считает, что она есть тело Христово, и его образуют только те, кто вкушает от тела Христа и пьет от крови Его — т. е. регулярно причащается. А к причастию обычно допускают только членов того или иного прихода, да и то после выполнения ими определенных обрядов, в частности — исповеди. Так что, для того чтобы быть членом РПЦ, надо быть членом того или иного прихода и регулярно исповедываться и причащаться. Это и есть «воцерковленные», все остальные скорее «симпатизирующие», и этот последний статус вовсе не равен первому.
Так вот, таких воцерковленных на всю Россию набирается едва ли более 1,5 % населения, как свидетельствуют наиболее добросовестные аналитики из самих православных. Это подтверждает «милиция-троеручица» (она сейчас, напомним, возлюбила РПЦ), по данным которой в Москве, с ее более чем десятимиллионным населением не более 150 тыс. человек бывает в храмах на Пасху. Точнее: на Пасху 2000 г. в храмах побывали 71375 человек (в 1999 г. — 77148), а на "прилегающих территориях" 53645 (в 1999 г. — 66436).[54] (Заметим, что на кладбищах на Пасху бывает в пять раз больше народу, чем в храмах, что свидетельствует скорее о языческом поклонении мертвым, чем о православном обряде.) Еще одно неожиданное подтверждение малочисленности подлинно верующих православных — данные торговли: в 2001 г. потребление мяса Великим постом в Москве сократилось с 1348 до 1328 тонн, т. е. на те же 1,5 %.[55] Это, заметим, при том, что до трети москвичей при опросах клялись, что к посту относятся очень серьезно.
Все это означает, что подлинных православных в России немногим больше, чем католиков, явно меньше, чем протестантов и, если верить мусульманским источникам, во много раз меньше, чем мусульман. Вообще же, несмотря на хвастливые уверения в возрождении веры в России, положение ужасающее. Раз в месяц церковь посещают не более 7 % населения — самый низкий показатель в Европе, которую у нас так клянут как раз за безрелигиозность.[56]
В России, по опросам в 1996 г., в Бога верили 47 % населения, в жизнь после смерти — 24 %, в ад -22 %, в рай — 24 %. А в "безверной Европе", согласно опросам, проведенным по той же методике, в Бога верили 72 % (в США — 96 %), 44 % — в жизнь после смерти, в ад — 23 %, в рай — 26 %.[57]
Это никак не 50–60 %, а то и 70–80 %, которые преподносят нам православные публицисты и архиереи РПЦ, это гораздо меньше. Но какую-то реальность эти цифры все же отражают. Православный автор, настаивающий на приведенной выше цифре 1,5 % православных верующих в России, называет это "методологическим подлогом", "на который идут все, рассуждающие о «многомиллионной» Церкви (в данном случае применительно к населению РФ), состоит в том, что в число православных заносятся все, кто так себя самоидентифицирует (или может идентифицировать) вне зависимости от религиозной практики, которая только и может выступать в качестве критерия достоверности такой идентификации".[58] Этот феномен иногда называют «околоправославием», имея в виду, что в собственно православие такие странно верующие все-таки не входят. Пренебрегать ими никак нельзя, РПЦ и не пренебрегает: они очень нужны ей как институции: собственно, ими она и держится.
Эти «околоправославные» готовы за нее кому угодно вцепиться в горло, ибо для них она первейшее средство самоидентификации, главное же — средство противопоставления России и русских все тому же "проклятому Западу". Околоправославные обеспечат РПЦ сохранность на долгие времена. Но и цена велика: за это РПЦ обязуется служить не Богу, а тому же околоправославию.
Околоправославные нередко заявляют, что любят одновременно Христа, Ленина и Сталина. Но и этого мало: они еще любят астрологию и верят в нее (37 %), а в реинкарнацию верят 20 % россиян, объявляющих себя православными. Иногда архиереи и теоретики РПЦ именуют этих людей "потенциальными православными" и безоговорочно зачисляют их в свою паству, поскольку "они к православию тяготеют". Однако с христианской точки зрения существование околоправославных никак не может быть вменено РПЦ в заслугу: признавать Христа на словах и не поклоняться Ему — хуже полного неведения и неверия. За это тоже — не похвала будет, а спрос. Еще П.Я. Чаадаев писал, что"..есть только один способ быть христианином, а именно, быть им вполне…".[59] Околоправославные, пожалуй, не "христиане не вполне", а "вполне не христиане". И верят они не в Бога, не в Троицу, а в триаду Уварова.
Это про некоторых из них говорят, что они бывают в церкви всего два раза: когда их крестят и когда отпевают. И это все. Маловато, чтобы зачислять таковых в паству РПЦ. Но они нужны ей, потому что "Вопрос о численности православных в России имеет яркую политическую окраску. Завышать численность православных выгодно некоторым церковным деятелям, претендующим на материальную поддержку государства, политикам, разыгрывающим «православную» карту, и некоторым ученым, обслуживающим как первых, так и вторых".[60]
Конечно, великая численность не есть признак истинности той или иной веры. Есть православные, которые убеждены в истинности православия независимо от его количественной оценки. Это, бесспорно, достойно уважения. Но точно так же бесспорно, что приукрашивание цифр на манер хозяйственников коммунистических времен никакого уважения не заслуживает и свидетельствует исключительно об отступлении от истины — как земной, так и, следовательно, небесной, ибо вторая никогда не достигается путем манипуляций с первой.
Отсюда вопрос, которым задается тот же автор: "а существует ли, вообще, в современной России Православная Церковь, если приложить к Московскому Патриархату традиционные догматические и канонические критерии церковности? Взгляд стороннего наблюдателя увидит в нынешней Русской Церкви прежде всего субъекта рыночной экономики в ее пост-советской модели, осуществляющего свою деятельность как сеть коммерческих предприятий (комбинатов ритуальных услуг)".[61]
Может, приговор слишком суров, но какие-то основания для него есть. И не только количественные, но и качественные.
Дурная наследственность и добавления к ней
Выше была дана количественная оценка РПЦ эпохи второго храма Христа Спасителя. Качественно дела обстоят еще хуже. Наша «первенствующая», хотя и не такая уж многочисленная, церковь отягощена, полагают некоторые аналитики, многими пороками. К наследству "презренной Византии" у нас добавили очень многое, особенно в период Московского царства. А.К. Толстой, автор популярных пьес про русских царей, писал: "Я не горжусь, что я русский, я покоряюсь этому положению. Когда я думаю о красоте нашей истории до проклятых монголов, до проклятой Москвы, еще более позорной, чем сами монголы, мне хочется броситься на землю и кататься в отчаянии от того, что мы сделали с талантами, данными нам Богом".
Таланты есть, а счастья нет. Потому что не таланты, не люди с талантами определяют наше бытие, а казенное православие и его служители, давшие нам, по выражению. Г.П. Федотова, "православное ханство", а потом стали определять коммунисты и их на редкость бесцветные и бездарные вожди (от колоритных и одаренных бед еще больше). И те и другие многое унаследовали не только от Византии, но и от язычества, а также от Орды, все это "творчески переработали и обогатили". Они отбросили, естественно, почти все достижения петровского периода нашей истории, но коммунисты вынуждены были сохранить часть их в сфере науки, прежде всего обслуживающей военно-промышленный комплекс, в которой и сохранились поэтому какие-то очаги приличия.
И все же утрачено было почти все положительное, а вот отрицательные черты не только не были утрачены, но укреплены и умножены. Несмотря на замахи большевиков, им так и не удалось преодолеть отрицательные последствия мироотрицающей составляющей нашего православия, прямо предписывавшей пренебрегать устроением как страны, общества, так и отдельной личности. И православные, и коммунисты много говорят о нашей необычайно высокой «нравственности» и «духовности», хотя их-то и не видно. Нравственность и духовность — это не разговоры про таковые и не "состояния духа", в которое погружаются избранные. Тут словоблудием и образцами (святыми или родственными им "ударниками коммунистического труда") не отделаешься. Добросовестность должна быть присуща если не всем, то многим, она должна проявляться вовне, в повседневной жизни — и определять ее.
Определяет же нечто совсем иное. Мироотрицание имеет практические последствия, которые касаются всех живущих в нашей стране. Последствия эти весьма неприятного свойства, ими тоже наградило нас казенное православие — или, как минимум, не избавило от них, хотя обязано было. Состоят они в несоблюдении уже упоминавшихся элементарных нравственных требований — "не лги", "не укради", "не пожелай…", "не убий". Это не просто житейские нормы, это еще и религиозные требования, насаждением которых обязана заниматься церковь. Наша — не занималась. Ее вообще очень мало трогало состояние народной нравственности, главное — идеал святости. "Не в земных добродетелях суть, это все второстепенное" — вот ее обычная реакция на проявления элементарной недобросовестности. Но если так плохо получается со второстепенным, то с главным тем более никогда ничего не получится.
Нет внутреннего отвращения ко лжи, к воровству — даже к убийству, которое должно же быть у нормальных людей. Эти вещи у нас вполне приемлемы, что иногда норовят объяснить "широтой русской натуры". А вся-то широта — в неспособности (а главное — в нежелании) соблюдать элементарные нравственные нормы. "Русские позволяют себе то, что другие не позволяют" — таким эвфемизмом иностранцы описывают эту самую нашу широту. (Салтыков-Щедрин: "ширина размаха, выражающаяся, с одной стороны, в непрерывном мордобитии, с другой — в стрельбе из пушек по воробьям, легкомыслие, доведенное до способности искренне лгать самым бессовестным образом".) В сущности вся эта пресловутая широта натуры — неспособность и нежелание перейти к цивилизованному существованию.
Достоевский находил, что широк (русский) человек, надо бы сузить. Но он же сказал, что у нас обязательно найдется некто, который упрет руки «фертом» и скажет, что все это скучно — и устроит разорение. Потому что всякая упорядоченность бытия претит очень многим в России. А упорядоченность и есть «сужение», она и есть цивилизованность. Выполнение заповедей Христа очень сужает человека с «фертом», он им тяготится чрезвычайно. Наша церковь не «сужала» людей, широта так и осталась более предпочтительной. Словом, народ, не знающий никаких сдерживающих начал "народ без тормозов". "Без тормозов — писал знаток русской жизни И. Соколов-Микитов, — черта русская, дикая, так и живут все "без тормозов", без уменья управлять чувством, языком, мыслью. Сумбур, шум".[62] А один из самых крупных русских ученых, И.П. Павлов, писал о нас как о народе"… с очень слабым развитием важного тормозного процесса".[63] Почему-то это самоистребительное свойство выдается за великое наше преимущество перед всеми другими народами.
Начнем, однако, с чего полегче — с непреодолимой склонности ко лжи. "Лживость московитов" и их вероломство отмечают все, писавшие о нашем любезном отечестве. Совсем недавно нам продемонстрировали новые образцы самой беспардонной лжи: Чечня, подводная лодка «Курск» и многое другое. Однако не вчера это началось, не случайно образы Хлестакова и Ноздрева почитаются одними из самых удавшихся Гоголю. А Ф.М. Достоевский одного из своих героев, Алешу Карамазова, аттестовал как человека честного, неспособного ни на какую ложь. И вынужден был довольно долго и нудно объяснять, что дураком он при всем том не был. Из чего неизбежно следует, что качество это редкое, приравниваемое к глупости. А в "Дневнике писателя" Достоевский отмечал: "Отчего у нас все лгут, все до единого?.. Я убежден, что в других нациях, в огромном большинстве, лгут только одни негодяи; лгут из практической выгоды, то есть прямо с преступными целями. Ну а у нас могут лгать совершенно даром самые почтенные люди и с самыми почтенными целями". И еще: "Ну а немец, как ни напрягайся, а нашего русского вранья не поймет". Мы и сами-то не понимаем, просто не можем без него — и все.
И сейчас сказать правду человеку у нас очень трудно. Ложь слетает с языка сама собой, без всяких затруднений, а вот для правды требуется некоторое усилие. "Если говорить честно…", "По правде говоря…" — вот традиционные "зачины правдоговорения", которым, впрочем, доверять не следует: как раз после них соврать могут самым бессовестным образом. Чиновник любого ранга просто не понимает, как это — говорить "как есть", в его понимании государственные интересы требуют как раз обратного.
Оставим дела государственные — на бытовом уровне практически никто не приспособлен говорить правду даже близким людям. Все врут без всякой нужды — совсем по Достоевскому, вдохновенно и без корысти, из любви к искусству вранья, из полного неумения и нежелания говорить правду. Просто нет такого у нас в заводе — правду говорить. При этих обстоятельствах утверждать, что именно мы являемся обладателями "высшей правды" не приходится: куда уж до высшей, если обыкновенной нет, если не можем преодолеть повседневную тягу ко вранью. Нечего надеяться (хотя многие ждут этого), что из нашей мелкой, средней и крупной лжи получится "великая русская правда", которой удивятся все народы и которой придут они поклониться.
Точно так же непреодолима у нас тяга к воровству. На него тоже нет внутреннего запрета почти ни у кого: как не украсть, если плохо лежит? Тоже грех не новый, все с удовольствием вспоминают слова Кармазина о том, что в России воруют. Стало быть, ничего не поделаешь — "не нами началось, не нами кончится". Но слова Писания поважнее слов Карамзина будут, а там сказано "Не укради", и почему-то эта заповедь представляется русскому человеку, воспитанному православной церковью, просто невыполнимой: "Это про святых, это не про нас".
Нет запрета на насилие над личностью. Высшее счастье для многих — заехать в физиономию ближнему своему. Охотно и много говорят о нашей "прирожденной кротости", но еще Иван Солоневич писал: "Очень принято говорить о врожденном миролюбии русского народа, — однако, таких явлений, как "бои стенкой", не знают никакие иные народы". Даже воспетые всеми русскими поэтами деревенские «погулянки» никогда не обходились без драк и мордобоя, а нередко заканчивались и смертоубийством. И сейчас всякий там "День пограничника", "День десантника" и всех иных защитников родины непременно сводится к драке.
Да что ложь, что воровство, что драки — на убийство нет никакого внутреннего запрета. Убить просто так, ни за что — это в России самое обычное дело. Сын убивает отца по пьянке, отец сына по той же пьянке — кто не слыхал об этом? Нет деревни, где бы сын-пьяница не избивал старуху-мать — и что? Где осуждение? Только похохатывают — "Во допился!" Это в западных детективах сыщики ломают голову над «мотивацией» — какие были мотивы убийства? В России для убийства не нужны никакие мотивы, просто так: по пьяной ссоре ткнул ножом, ударил топором, ломом, кирпичом — что под руку подвернется. Жизнь человека в России отнюдь не священна, она ничто и стоит дешево ("Жизнь две копейки / Двенадцать хлеб" — весело распевали в "Окаянные дни"). При коммунистах ничто, кроме страха, не удерживало от воровства и убийств, сейчас с ослаблением страха воруют и убивают в охотку, в открытую, в наглую. Правда и раньше мало стеснялись.
Старый, дореволюционный еще анекдот:
— Я, тятенька, человека зарезал, а на нем всего копейка была, зря труждался.
— А вот и не зря! Сто душ, сто копеек — ан рубль!
Стоит ли удивляться, что при таком отношении к жизни с появлением "новых порядков", когда многое, слишком многое, отдано на усмотрение людей, совершенно к этому не готовых, когда страх перед наказанием исчез, киллерство превратилось у нас в весьма престижную и доходную профессию. «Заказывают» не только конкурентов — муж «заказывает» жену, жена — мужа, сосед — не понравившегося соседа. Установилась такса, есть охотники лишить человека жизни за "весьма умеренную плату" — и лишают. Ну а «заказать» конкурента, политического соперника, «вредного» журналиста — тут, кажется, действительно считают, что это и сам Бог велел. Угрызений совести не испытывают ни заказчики, ни исполнители — для последних это "работа как работа", ничего особенного. Мужа, отца, сына убивают на глазах жены, детей, престарелых родителей, а часто и их приканчивают, чтобы не оставлять свидетелей. И при выезде за границу наши соотечественники не оставляют прежних привычек, и там сложился стереотип: "все русские — убийцы и воры".
Не стесняются пыткой, легко идут на нее, тут даже излюбленный инструмент появился — утюг. Просто и действенно. Все-таки такого нет нигде, даже в самых что ни на есть отсталых странах. Только у нас могут создать сообщество по уничтожению стариков-пенсионеров с целью завладеть их квартирой, только у нас молодежь "для тренировки" может убивать бомжей. И, по всему судя, никаких неудобств от занятий таким гнусным делом никто у нас не испытывает.
Творятся дела и совсем мерзкие — могут разрыть могилу покойника на второй-третий день, чтобы содрать с него костюм, такие случаи у нас тоже описаны. И тоже не вызывают почти никакого отторжения — занятие как занятие, "всем жить надо". Или даже наше обычное: "Во дают!".
Говорят, ценили когда-то на Руси "сердце милующее", было когда-то у нас милосердие. Скорее всего, это действительно так, хотя едва ли было оно широко распространено. Для примеров — достаточно, для жизненной нормы — нет. Как-то уж очень быстро сострадание и милосердие исчезли из нашей жизни, что свидетельствует: не были они укоренены в душе народной. Куда шире было распространенно злорадство: нигде так искренне не радуются чужой беде, как у нас. Горький, кажется, донес до нас рассказ солдатика эпохи Первой мировой войны: "Вышли утречком с земляками покурить, принесло шальной австрийский снаряд — как рвануло! От земляков только кишки на ветках висят. Никогда в жизни так не смеялся!".
Сейчас дела с милосердием и вовсе плохи. Нынешние русские люди просто не понимают — как это иностранцы могут брать на воспитание детей-инвалидов? Не иначе как "на органы". Милицейская дама по телевидению на всю страну строго вопрошает: "С какой это стати они едут в нашу страну кормить наших бомжей?" Ее не проведешь, она этих иностранцев насквозь видит. Есть вещи похуже. В начале перестройки провели опрос — что делать с детьми — инвалидами от рождения. Подавляющее большинство: умерщвлять прямо в роддоме. А значительная часть: расстреливать родителей, которые заводят таких детей! И после этого говорить, что в нашей стране было христианство?
Вера у нас и сейчас такая, что водка оказывается сильнее Бога и очень многое вершится по пьянке. Это еще одна великая наша беда, от которой не отучала православная церковь. Некоторые вообще приписывают эту беду как раз нашему православию. И в самом деле, как только объявлялись в народе борцы за трезвость, всякие чуриковцы-анисимовцы-мироновцы-колосковцы, то неизбежно вступали они в конфликт с попами: "нерусское, неправославное это дело — не пить!" За Чуриковым пошли до 40 тыс. человек, давших письменное обязательство не пить. Кончилось конфликтом с церковными властями. Они, конечно, поминали равноапостольного Владимира и его "Веселие Руси есть пити". Пьянство у нас тоже требует удали, выпить больше всех, допиться до полного свинства — подвиг, которым хвастаются.
Трезвость, как и честность, как и трудолюбие, никогда не ценились Русской православной церковью. Скорее наоборот: в них она видела отвлечение от небесного. Наше духовенство, писал тот же В.В. Розанов"…сумело приучить весь русский народ до одного человека к строжайшему соблюдению постов; но оно ни малейше не приучило, а следовательно, и не старалось приучить русских темных людей к исполнительности и аккуратности в работе, к исполнению семейных и общественных обязанностей, к добросовестности в денежных расчетах, к правдивости со старшими и сильными, к трезвости. Вообще не приучило народ, деревни и села, упорядоченной и трезвой жизни".[64] И находились люди, которые утверждали, что церковь наша совершенно сознательно предпочитает держать народ в пьяном дурмане. Итог ее деятельности: "народ наш пьян, лжив, нечестен" (К.Н. Леонтьев). Водка у нас всегда побеждала веру, а чаще были они неразлучны. Л.Н. Толстой: "К чему все это, когда вы не выучили народ даже воздерживаться от водки?" И вклад нашего официального православия в распространения этого великого зла весом и внушителен.
Церковь никогда не выдерживала конкуренции с кабаком. Есть пословица: "Церковь близко, да идти склизко, кабак далеко, да идти легко". Тот же Достоевский в "Дневнике писателя" о соотношении храма и кабака: "Загорелось село, и в селе церковь, вышел целовальник и крикнул народу, что если бросят отстаивать церковь, а отстоят кабак, то выкатит народу бочку. Церковь сгорела, а кабак отстояли". А вот современное свидетельство: "Пьяный житель деревни Верхолино поджег свое жилище, сел недалеко от «костра» и начал играть на баяне. Рядом с музыкантом находились икона и бутылка водки".[65]
…Август 1995 г., по телевидению идет передача «Тема», посвященная возрождению православия в России. Говорят подобающие слова, есть, правда, скептики, но они в явном меньшинстве. Под конец передачи ведущий спрашивает у все время молчавшей женщины, каково ее отношение к обсуждаемому вопросу. Женщина неожиданно выпаливает: "А все-таки где православие — там обязательно хамство и пьянство!" Реакция, по всему судя, вполне спонтанная.
Церковь не приучала — и не приучила — к соблюдению даже элементарных норм поведения, хоть к какой-то сдержанности. Бессмысленный вандализм — тоже, к сожалению, характернейшая черта нашего повседневного быта. Причем именно бессмысленный — превратить в туалет подъезд собственного дома или лифт ничего не стоит, на это тоже нет внутреннего запрета, и даже соображения целесообразности ("самому же будет плохо") не действуют. В сущности, это есть варварское стремление сокрушить все упорядоченное, размеренное, нормальное. Тут тоже какая-то глубинная внутренняя потребность все разорить и привести в непотребный вид и тем явить миру и самому себе всю непривлекательность собственной натуры и ее «широту», не считающуюся с соображениями целесообразности и морали.
Она особенно проявляется в нашем уголовном мире, где мерзейшим образом проявляется все скотство человеческой натуры. Этот мир создали мы сами, он у нас беспримесный, свой. Он совершенно открыто строится на бесчеловечности, тут откровенное "падающего подтолкни", "слабого добей", "умри ты сегодня, а я завтра" и иные «прелести», явно противоречащие всему, чему учил Христос. Тут свой "кодекс бесчеловечности", которую у нас иногда норовят выдать за кодекс особой морали. Но в уголовном мире все построено как раз на отрицании человеческой морали, что опять-таки никого не шокирует. У некоторых даже мир "уголовной романтики" вызывает восхищение.
Мало того: весь наш уголовный мир глубоко православен, чем РПЦ, кажется, гордится: "Даже такие люди признают обаяние православия!" Однако гордиться тут нечем. Православие не в состоянии заставить уголовника отказаться от звериных законов уголовного мира, даже не требует этого. Совершил преступление, пришел в храм, поставил свечку, попросил прощения у Господа, дал на церковь — и на новое «дело». А Господь все простит. Так учит РПЦ, за что так и нравится бандитам, которые удивительно щедры к ней.
Очень удобная вера: ни от чего не надо отказываться, ничем не надо поступаться. Как убивал, так и убивай, как грабил, так и грабь, как воровал, так и воруй. Бог, говорит, РПЦ, даже больше любит таких вот кающихся. Все-таки невозможно представить себе русского протестанта, русского католика, даже русского сектанта в роли бандита и убийцы, а вот православного — сколько угодно. И нет никакого осуждения преступной жизни, только умиление: и такие люди к нам приходят!
У нас нет действующих элементарных моральных норм — именно норм, которым следуют если не все, то большинство. Отдельные добросовестные люди все же есть, но не они делают погоду. Царит полная аморальность, и как раз это удручает больше всего. Рассуждений о нравственности много, в жизни ее нет. Как нет и практически никакого сопротивления окружающему нас злу. Какая-то поразительная беспомощность: то перед коммунистами, то перед уголовниками, то перед бутылкой водки. И все это, конечно, от отсутствия нравственного стержня. Его дает вера, а вот наша официальная вера так и не дала.
Говорят, случаи дикого зверства есть везде. Верно, есть. Но «везде» — это именно случаи, при общем отвращении к такого рода фактам. У нас же явления такого рода отнюдь не периферийные, не исключительные, а самые что ни на есть будничные: "Ничего особенного!" Единственные островки (скорее даже точки) цивилизованности и культуры — люди и те их сообщества, которые связаны духовно с петербургским периодом нашей истории. Есть такие люди — и даже островки — в нашем православии, но не они определяют его лицо. Оно — очень мрачное, непросветленное. И само наше официальное православие совершенно бесплодное, с ним России не только не выбраться из пропасти, но и не уцелеть во времена грядущие.
Нищета как знак особого благословения?
Многовековой стон: неустроены мы и нищи, хотя и народ наш не обделен талантами, а про природные ресурсы и говорить нечего. Отчего ж все никак не получается? Почему никак не можем ни талантам дать дорогу, ни ресурсами распорядиться с умом? Когда-то, в XIX веке, наши крестьяне, посмотрев, как живут немцы-колонисты, пришли к выводу: "у немцев лучше, потому что вера другая", и ударились во всякого рода секты. Над этим много потешались — тоже мудрецы-богословы выискались! Однако их умозаключение свидетельствует как минимум о здравом понимании того, что такое подлинная вера, что такое достаток, — и каковы отношения между ними.
Выше уже говорилось о мироотрицающей составляющей русского казенного православия, придется сказать еще. Но сначала вот о чем. В христианстве действительно много предостережений об опасности богатства, достаточно вспомнить слова Христа: "Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие" (Мк 10:25). Все так, но немало в Библии и слов о том, что богатство есть верный признак благоволения Божьего: "И если какому человеку Бог дал богатство и имущество, и дал ему власть пользоваться от них и брать свою долю и наслаждаться от трудов своих, то это дар Божий" (Еккл 5:18).
Так что бывает и богатство "от трудов", что иногда на словах признает и русское православие, но на деле отрицает его. А иногда отрицает и на словах: оно "видит в богатстве решительное препятствие для духовной жизни".[66] И все-таки не всегда оно "решительное препятствие". Да, богатство может быть неправедным, само по себе оно отнюдь не свидетельствует о Божьем благословении. Но вот нищета совершенно однозначно свидетельствует об отсутствии такого благословения. Связь материального благополучия с духовным видел Ф.М. Достоевский, сказавший в «Дневнике»: "…чем нация богаче духовно, тем и материально богаче". А В.С. Соловьев отмечал: "бедствия экономические принадлежат к порядку следствий",[67] и следствий именно духовной нищеты, следствий господствующих у нас представлений о человеке и его назначении в этом мире.
И тут, конечно, не обойтись без сопоставления христианина западного и христианина восточного, православного. Как писал тот же В.С. Соловьев: "Для восточного христианства религия вот уже тысячу лет как отождествилась с личным благочестием, и молитва признана за единственное религиозное дело. Западная церковь, не отрицая важности индивидуального благочестия, как истинного зачатка всякой религии, хочет, чтобы этот задаток развился и принес плоды в общественной деятельности, направленной во славу Божию на всеобщее благо человечества. Восточный человек молится, западный человек молится и работает. Кто из двух правее?".[68]
Ответ вроде бы ясен — ан нет, и в России эпохи второго храма Христа Спасителя исповедуют те же взгляды. "Русская идея, заставляющая народ творить чудеса, наднациональна. Нас не увлекает мещанская идея всех прочих народов — обустройство собственного дома", — вещает некий патриот.[69] И он глубоко прав — не увлекает. Она вообще не может увлечь православие, ибо по выражению опять же В.В. Розанова, это Запад "1) думал, 2) страдал, 3) искал, а Восток просто 4) спал".[70]
И просыпаться ему никак не хочется, наше православие и сейчас считает, что делать ничего не надо, все и так образуется — "со молитовкой". Отсюда неустроенность и неухоженность России. И менее всего она устроена и ухожена как раз в тех областях, которые более всего были «поражены» нашим официальным православием. Именно там все спились, изолгались и проворовались, и только на окраинах — на Севере ("архангельский мужик"), в казацких землях (казаки, что бы они ни говорили сейчас, составлялись из беглецов не только от власти, но и от казенного православия), да в Сибири, крае ссыльных староверов и сектантов, еще теплится какая-то надежда. Сердцевинная же Россия, безраздельно отданная нашему православию, вырождается, дичает, пашни зарастают, дома разваливаются. Спасение придет — если оно вообще придет — не из деревни. Сколько бы ни писал Солженицын о том, какие чудесные люди есть у нас в глубинке, не они определяют ее лицо. С трудом найдут на три деревни одного неспившегося мужика — радость-то какая! Значит, выберемся.
Поделиться книгой: