Хранитель леса

А вот мы с Эдом каким-то чудом сумели от него отбиться. Редко, но случалось такое. Проводники все Джимми-косого вспоминали, не знаю уж, когда та история с ним произошла. Он тоже нарвался в запретной зоне на Кеммела и сумел уйти. Тоже в Центр заявился и стал орать спьяну, что пристрелит Кеммела, как только тот в Центр заявится. Сидел против входа на вращающемся стуле и ждал, а пистолет на коленях держал. И прождал он так часа три. За это время никто из бара не вышел, и никто, значит, Кеммела предупредить не мог. Джимми заявил, что, если хоть один гад попробует выйти, он тут же в него пулю всадит, ну и не стали с ним связываться. Тем более, что каждый только выиграл бы, если бы Джимми Кеммела прикончил.

Только ничего у него не получилось — Кеммел-то пришел совершенно трезвый и ко всему готовый. А полиция — она посчитала, что это была самооборона. Вполне обоснованно посчитала, наверное, Кеммелу не пришлось даже никого подкупать.

После того запоя Эд как-то совсем присмирел, и стали мы с ним тихо и спокойно клиентов в лес возить да временами кое-чего по мелочи таскать из ближнего леса. Заработки стали совсем небольшими, но это и к лучшему: на вчерашний день я оставался должен еще около двух тысяч монет, и время от меня избавляться, стало быть, еще не подошло. Да и вообще, успел я в этом мире приспособиться, так что, мало-помалу, наверное бы даже и выпутаться сумел — не все ведь ассистенты в лагеря попадают.

Только вот примерно с неделю уже перестала мне обстановка нравиться. Я как раз передал очередную партию товара и после этого в Город заскочил. И вижу: на улицах патрули, в космопорте какой-то транспорт новый стоит, документы проверяют. Решил, что, наверное, настала пора действовать. Как раз денег на руках оказалось вполне достаточно, чтобы перевоплотиться — я уже тут разные ходы подразузнал. Ну и послал я тогда Эда с его делом к черту. И направился к Кеммелу под видом клиента. Думал выманить его в лес, а там уж как-нибудь да заставить к Ведьминой опушке меня отвезти. Только он, наверное, почуял неладное. И рассказал мне сказочку про ваш с ним полет к Сиреневым горам, а сам за весь вечер ни разу ко мне не приблизился и все настороже был. Ну а ночью, сам понимаешь, как бы я его достал? Еще неизвестно, кстати, сумеем ли мы вдвоем его одолеть.

Ну вот и долетели. По-моему, как раз за этим холмом должны его ангары стоять, а там дальше и Крысиное болото начинается. Да, точно — вон они белеют. Там будем садиться или полетим к дому? Скорее всего, он сейчас дома. Время-то уже позднее. Или нет… Смотри-ка, вон тот ангар открыт. Вот дьявол, что же это такое? Нет, Карл, это не его вертолет, на таких здесь только полиция летает. И сбит он давно, уже догорел — не позднее полудня, значит. Дела-а-а…

Мне кажется, что в доме искать Кеммела смысла уже не имеет.

***

— Рейт? Слушай внимательно. Немедленно запрети все полеты над лесом. Немедленно! Ты понял? Чтобы ни одного вертолета не было в воздухе! Только твои патрульные истребители над уровнем тумана. И сбивать без предупреждения всех!

Ну и черт с ними, с проводниками, пусть себе подыхают… Ты не понял. Мне наплевать на всех, кто может сейчас быть в лесу. Будь он хоть кем угодно, хоть министром из Метрополии! Через несколько дней все это станет безразлично… Нет! Ни для кого не будет исключения! Сбивать немедленно все вертолеты, обнаруженные над лесом!

…А здесь мы рискуем всем!!! Понял?! Если они смогут уничтожить… Неважно, кто, кто угодно… Я получил предупреждение от адмирала… Какая к черту конституция, какие права?! Ты что, вчера родился?! Мы же будем просто ликвидированы, понятно тебе или нет?! Ликвидированы!!!

Все, выполняй!..

3. Рассказ Карла

Нет, через болото нам уже не пройти. Сам посмотри, что творится. Еще неизвестно, сумеем ли в ангаре-то отсидеться. Вспомни, что на Летьене было. Да, Роал, да, здесь повторяется то же самое. И ничего в этом нет удивительного — я так и думал, что это произойдет. Я так и думал. Но надеялся успеть. Я так надеялся успеть, Роал. Да что теперь говорить…

Смотри, что творится! Вот ведь черт! Быстрей, быстрей, закрывай ворота! Ты проверил аварийные пайки? Вода в углу, вон канистры стоят, воды нам хватит. Только бы огневики не наползли, а так ангар прочный, выдержит. Если, конечно, флот Метрополии ограничится бомбардировкой Города. Тогда, может, еще дождемся своих. Главное — биоавтомат уничтожен, а в остальном мы ведь знали, на что идем. Отчаиваться рано, Роал, может, еще и уцелеем. Надежда всегда остается. А то, что ты так себя изводишь — это зря. Не ты один прошел через это, нам всем приходится через это проходить.

Эй, посмотри-ка, что я нашел! Целый ящик акотэ. Прощальный подарок от Кеммела. Не думаю, чтобы ему это акотэ еще потребовалось. Так что будет нам чем помянуть старого гангстера.

Ты знаешь, я ведь был в первой группе, высадившейся на Летьене. Я не рассказывал тебе этого — все было недосуг, да и тяжело вспоминать. Сколько же глупостей мы тогда натворили! Конечно, не сравнить со здешней ситуацией — но все равно слишком много. Из двенадцати человек нас осталось через неделю пятеро, и только тогда мы поняли, что имеем дело не просто с необычайно враждебной биосферой, что слишком хорошо скоординированы действия всей той гадости, что лезла на нас из Долины Туманов. Не разумом скоординированы, слава богу, не разумом — но нам от этого как-то не было легче. Чем примитивнее мотивация, тем труднее ей противостоять. А мотивация у биоавтомата самая примитивная: уничтожай все чужеродное и размножайся.

Если бы Рудэк тогда не сошел с ума, если бы мы поняли, что с ним творится, если бы мы сумели его остановить…

Впрочем, не буду об этом. Не хочу вспоминать.

Конечно, жаль, но все-таки это лучше, чем могло бы быть, попади биоавтомат к ним в руки. Теперь можно не бояться. Так или иначе, но главное мы сделали — они не получили этого страшного оружия. Хоть и не своими руками, но мы его уничтожили. Да, Роал, это сделал именно Кеммел, потому что больше это никто не сумел бы сделать. И значит, он был совсем не таким, как ты его себе представлял. Жаль, что и сам я понял это слишком поздно.

Ты проверил герметизацию? Тогда тащи какой-нибудь пустой ящик и садись рядом, а я пока фонарь прилажу. Перекусим. Не знаю, как ты, а я жутко проголодался. Смешно, конечно — того и гляди на тот свет отправимся, а есть так хочется, что про все остальное забываешь. Я и в лесу, когда от Кеммела ушел, замечал это за собой. Странное существо человек. Сколько живу, не перестаю удивляться. Никогда не знаешь, чего от него еще ожидать можно. Тот же Кеммел, к примеру. Не поверил я ему тогда, просто не мог поверить, не готов был поверить. Как и ты, за гангстера его держал. За умного и хитрого гангстера — правда, не знал я того, о чем ты рассказал, не думал, что всех он тут в кулаке держит. Но все равно — как еще мог я о нем думать? И только потом, когда ушел от него, понял кое-что… Я уж и не помню, сколько дней прошло — там, в лесу, время совсем по-другому идет. Иду и вдруг слышу шум от вертолета… Э-эх, ничего ведь теперь не исправишь. И откуда он только появился? Здесь, в этом проклятом мире, среди всех этих бандитов и подонков — откуда?

Да, Роал, если считать его таким же, как и все остальные, то не понять, зачем он совершил это. Но то, что сейчас началось, может означать лишь одно — биоавтомат уничтожен. И выходит, этому может быть единственное объяснение: Кеммел совсем не таков, каким мы с тобой его представляли. Значит здесь, в этом мерзком, грязном, подлом обществе, где каждый за себя и против всех, он один — ты подумай только, совершенно один! — защищал человечество от страшной беды, от того, что могло бы погубить всех людей. Он жил по подлым законам этого подлого мира, он просто не мог бы здесь жить иначе, но он защищал человечество. И, знаешь, именно это дает мне веру. И надежду. Раз даже в таких условиях появляются люди, подобные Кеммелу, значит, мы боремся не зря. И ты тоже поймешь это, Роал, и к тебе тоже вернутся и вера, и надежда.

Знаешь, времени у нас теперь много. Я думаю, что много — если не случится чего-нибудь чрезвычайного. Теперь, когда с лесом произошла такая… перемена, сюда уже точно никто не сунется. Нам теперь только одно и остается — ждать подхода нашего флота и надеяться, что фрегаты Метрополии не станут тратить на обработку планеты слишком много боеприпасов. Так что расскажу-ка я тебе одну историю. Примечательную историю, почти легенду. Но все это случилось в действительности. Я в свое время копался в старых документах — совсем по другому поводу — и неожиданно наткнулся на документальное подтверждение этой слышанной когда-то легенды. Это легенда о дьяволах и научном подходе, о человеке, который столкнулся со сверхъестественным, о надежде и об отчаянии. Ты ведь ничего, наверное, не слышал о Хи-Эс двенадцать?

Одно время эта легенда была очень популярна среди пилотов северо-западного сектора. Была там, да и сейчас есть, конечно, система под названием Хи-Эс двенадцать. Древнее название. Как всегда, никто и не помнит уже, кто и когда дал его, и почему оно сохранилось. Самая обыкновенная система. Не слишком бедная и не слишком богатая. Пять планет, куча всяких обломков. На второй планете обнаружена примитивная жизнь. Там, в северо-западном секторе, как ты знаешь, полно богатых систем, так что этой Хи-Эс двенадцать никто особенно и не занимался. Так, изучали между делом, если укладывалось ее посещение в маршрут очередной экспедиции. Как всегда, стандартные замеры: общий тепловой режим и циркуляции атмосфер, циркуляция океана на второй планете, общее геологическое строение, оценка сырьевых запасов, перспективы освоения и так далее.

Третья планета там, правда, оказалась примечательной. Не то, чтобы очень интересной, но все же и необычной. Назвали ее Зеленой Пустыней потому, что вся она, от полюса до полюса, была покрыта океаном песка зеленоватого цвета — вероятно, из-за окислов меди, не то еще из-за какой-нибудь специфики состава. Ни гор на этой планете не осталось, ни впадин — только песок в несколько сотен метров глубиной. Вообще говоря, следовало бы ему довольно быстро слежаться в плотный песчаник, но почему-то этого не происходило. Я не знаю, почему, да и не в том суть. Вращалась эта Зеленая Пустыня быстро, водяного пара в атмосфере практически не было, так что климат, сам понимаешь, был не подарок. Ветры то и дело такие поднимались, что вся атмосфера мутной от пыли становилась — возможно, эти ветры и не давали песку слежаться. Ну а при таком климате да при отсутствии чего-то примечательного на планете мало у кого находилось желание опускаться на поверхность, и исследовалась планета в основном автоматами.

Те, конечно, не обнаружили на ней никаких следов жизни, да никто и не ожидал найти там жизнь. Вообще исследовали ее только для проформы, в Галактике таких бросовых планет, как известно, полным-полно. Перспективы освоения на ближайшее время — ноль, в отдаленном будущем — близкие к нулю. И потому самое непонятное во всей этой истории — это что заставило как-то отправить на Зеленую Пустыню специальную исследовательскую группу?

И вот вообрази себе картину: барханы от горизонта до горизонта, со всех сторон, унылые и однообразные, желто-зеленые под ярким полуденным солнцем. Дует ветер, и вершины их курятся зеленоватым песком. И среди всего этого — машина, вездеход. С одним человеком в кабине. Обычно в легенде его зовут Доном, и, хотя на самом деле он носил другое имя, я тоже буду его так называть. Ведь не исключено, что так звали его друзья, и легенда лучше, чем что-либо еще, способна донести до нас имя, под которым известен он был в свое время.

Представь: мертвая планета, на которой этот Дон в тот момент был единственным человеком, потому что все остальные члены группы отдыхали на базовом транспорте. И его вездеход — тоже единственный на планете. И его планер — единственный. И вдруг из-за горизонта показываются черные точки. Несколько черных точек на фоне белесого неба. Они постепенно приближаются, увеличиваясь в размерах. И тишина, только слегка, на грани слышимости подвывает ветер да шуршит песок.

И вот они уже совсем близко, и Дон может хорошо разглядеть их. Черные крылья больше трех метров в размахе, три одинаковых шишкообразных выступа там, где должна быть голова, несколько темных, плетеобразных хвостов сзади. Дьяволы. Он назвал их так. Они совершенно бесшумно пролетают над его головой и скрываются за горизонтом. Они безразлично пролетели и исчезли, оставив посреди пустыни потрясенного человека.

Поначалу он хотел последовать за ними на планере, но сделать это не удалось. Всего через четверть часа началась песчаная буря, и он несколько суток был вынужден просидеть, закрывшись в кабине своего вездехода. Возможно, не случись этой бури, и вся жизнь его сложилась бы иначе. Он сумел бы проследить, куда скрылись дьяволы, их вскоре отыскали бы и смогли исследовать.

Но тогда не родилась бы эта легенда.

Экспедиция не сумела отыскать на Зеленой Пустыне никаких следов дьяволов. Ни малейших — только океан песка. Но они не привиделись Дону, их появление было зафиксировано сразу рядом приборов, и я сам, копаясь тогда в архиве, отыскал видеозапись их пролета над вездеходом. Это действительно потрясало, Роал. Будь я в составе той экспедиции, я ни секунды не сомневался бы в реальности дьяволов. И был бы готов искать их.

Они так и поступили. Они облазили всю планету, они буквально просеяли весь песок, который лежал на ее поверхности, они обнаружили на Зеленой Пустыне массу когда-то потерянных людьми предметов, даже остатки первого лагеря на ее поверхности, захороненные на глубине в несколько десятков метров — но ни малейших следов дьяволов. И в конце концов они отступились. И покинули Зеленую Пустыню.

Все, кроме Дона.

Увиденное им было, наверное, слишком большим потрясением, и далеко не каждому хоть раз в жизни выпадает увидеть такое. Он так и остался на планете и всю оставшуюся жизнь — а прожил он, насколько я помню, еще девяносто четыре года — искал и искал исчезнувших дьяволов. Он сам уже наверняка перестал верить в их существование — во всяком случае, так он говорил тем, кто навещал его, уже через десять лет поисков — но прекратить свои поиски не мог.

Он так и не нашел их, Роал. Их вообще никто больше на Зеленой Пустыне не видел. И тем не менее… Их видели еще на трех планетах северо-западного сектора всего через несколько лет после его смерти. И точно так же они исчезали без следа. И теперь уже, согласно принятому у нас научному подходу, нет оснований сомневаться в факте их существования. Сам Дон не верил в них — и все же они были, и он их действительно когда-то видел. Вот так.

А рассказал я тебе все это вот почему. Этот Дон после нескольких лет жизни на Зеленой Пустыне был конченым человеком. Он не верил в то, что сумеет отыскать дьяволов, но не мог бросить своих поисков, и можно представить себе душевное смятение человека, попавшего в такую психологическую ловушку. В том, что он не покидал Зеленую Пустыню была повинна не надежда — отчаяние. Но проживи он еще несколько лет, всего несколько лет, узнай он, что дьяволы снова объявились… Надежда всегда есть, Роал. Пока человек жив, надежда всегда остается. А то, что этот мир сделал тебя другим человеком… Что ж, трудно было бы ожидать, что этого не случится. Но поверь мне: если ты сегодня ненавидишь, значит, ты еще способен любить, если презираешь, значит, способен восхищаться. А потому будет лучше, если мы с тобой все же попробуем уцелеть.

Я ведь ничего еще не рассказал тебе про собственные похождения. Ну о многом, правда, ты знаешь от Кеммела. К Кеммелу я, в общем, обращаться не хотел, но пришлось. Это когда Герри наотрез отказался лететь к Сиреневым горам. Я, подозревал, что неспроста только Кеммел и решается туда летать, но, скажу по чести, сперва сильно его недооценил. А он-то сумел понять, что я совсем не тот, за кого себя выдаю, и встревожился, и был наготове. Как я ни старался, он сумел-таки меня перехитрить. Уж очень поганым местом оказалась эта Ядовитая поляна, я просто удивляюсь, как это он решался возить туда клиентов. По-моему, там гораздо опаснее, чем в тех же Сиреневых горах, даром что она раз в десять ближе.

Ну и пришлось мне на поляне этой не столько о том, как Кеммела перехитрить, думать, сколько о безопасности. А Кеммел… Не то он очень уж ловко роль свою разыгрывал, не то знает о лесе гораздо меньше, чем мы с тобой. В общем, предупреждал он меня далеко не обо всех опасностях, которые там были, да и предупреждал лишь в самый последний момент. Я, честно говоря, удивляюсь, как это он сумел прожить здесь столько лет, не зная, что к жмуркам в солнечную погоду нельзя подходить и на десять метров! Да мы там с ним раз десять могли в такое влипнуть… Представляешь, он, оказывается, не умел распознать скрытый желудок. Ступи я еще шаг вперед — и все, и нам обоим крышка, а он смотрит под ноги как ни в чем не бывало и объясняет, что голубую травку лучше не трогать, что не спасают, мол, перчатки от голубой травки, что лучше ее стороной обойти, если, конечно, не хочу я преподнести сюрприза своим наследникам. Это юмор у него такой был. Это какое же самообладание надо иметь, чтобы о голубой травке в двух шагах от скрытого желудка рассуждать!

А знаешь, чем там все у нас кончилось? Ну да, я понимаю, что он тебе много всего наплел, на это он большой был мастер. Про нечисть говорил? Как она нам заразу желтую принесла? Ну конечно говорил. Любимая его песенка все на нечисть сваливать. Я сам только потом и догадался, что сам же он заразу-то желтую и принес. Он же все идеально рассчитал. Представляешь: обшивка у нас уже разваливалась, а двигатель был целехонек и работал как зверь до самой посадки. Тяги задних рулей оборвались — но ни баки, ни лопасти не пострадали. Как это назвать можно? Везением? Да никогда не поверю. Это был расчет, Роал, точный расчет, и направлен он был на то, что я испугаюсь смертельно и ни ногой больше в лес не ступлю — не то что на Ведьмину опушку пожелаю лететь. Почуял он, значит, что лес-то я получше него самого знаю, понял, что нельзя меня к Ведьминой опушке допускать — и пошел на смертельный риск.

А как мы назад летели? Возвращались по другому, более длинному маршруту, а перед самой базой вообще зигзагами пошли, чтобы сесть в самый последний момент, чтобы вертолет развалился, как только сядем. Кеммел выполнил задуманное великолепно — и в этом была его ошибка. Потому что он посчитал себя победителем, потому что он думал, что достаточно меня напугал. А когда я сразу же после посадки опять заговорил о Ведьминой опушке, он просто к этому был не готов.

Я знал, что точное расположение Ведьминой опушки ему известно, и он будет делать все, чтобы я туда не попал. Жаль, что я не задумался тогда об истинных причинах такого вот его поведения. Жаль. Все, быть может, повернулось бы по-другому. Но слишком много было забот тогда — и ты вдруг исчез, и задание оказалось под угрозой срыва, и вообще вот-вот в ближнем пространстве должны были появиться наши эскадры… Я не нашел времени задуматься — и вот результат.

Но я сумел использовать именно нежелание Кеммела показать мне Ведьмину опушку для того, чтобы отыскать ее. Как он только ни мешал мне! То прижимался к самым верхушкам деревьев, так что практически не оставалось обзора, то, когда я просил подняться повыше, поднимал машину в туман, и все вокруг исчезало в этом молоке. Он рассчитывал побороть меня своим упрямством. Он, например, всегда поворачивал на больший угол, чем я просил, улететь стремился всегда так далеко, чтобы возвращаться пришлось по тому же самому маршруту, никуда не отклоняясь, да и других хитростей было немало. Но он переигрывал, и именно на этом переигрывании я его и поймал.

Постепенно я начал понимать, куда же он не хочет лететь, и естественно было предположить, что именно в том направлении и расположена Ведьмина опушка. Я стал тогда направлять наши маршруты таким образом, чтобы возможно более точно очертить район ее расположения — и он попался на эту уловку! И наконец я организовал этот последний наш полет. Так, чтобы не оставалось у нас с Кеммелом иного пути обратно, кроме как через Ведьмину опушку.

И я, наконец, ее увидел.

Все было почти так же, как тогда, на Летьене. Столб не то дыма, не то тумана, бредущие деревья, миражи… Если бы не эти миражи! Я не думаю, Роал, что он тогда на что-либо надеялся. Скорее всего, то, что он сделал, было жестом отчаяния, ему просто не оставалось иного выхода. А я, засмотревшись — ну ты же знаешь, что от этого зрелища почти невозможно оторваться — не понял, что он делает. Мне надо бы оглушить его, как-то нейтрализовать… Да что теперь вспоминать! Он готов был погибнуть сам, погубить биоавтомат, но никого не допустить туда — а я по-прежнему считал его обыкновенным гангстером.

Я очнулся за мгновение до того, как ударила молния. Я даже, помнится, успел крикнуть ему "Выше!", но мы уже подошли слишком близко к столбу. Не понимаю, как я сам не потерял сознания. То, что мы спаслись — это просто чудо, это случайность, Роал. Он не мог рассчитывать на спасение, он потерял сознание после вспышки, упал лицом вперед, и я с трудом дотянулся до рычагов. Но если бы он не пришел в себя через какое-то время, я не смог бы вывести машину из того падения, да и потом мы ни за что не перевалили бы через горы и не вернулись бы в лагерь. Пилот он отменный, тут уж ничего не скажешь.

Когда мы вернулись, он даже руки со штурвала снять не мог, так и сидел минут десять. Весь черный, на лице копоть какая-то, вспоминать жутко… Да и у меня самого вид был не лучше.

Ушел я от него через несколько дней, когда понял, что вдвоем нам тот лагерь не покинуть, что рано или поздно он попытается меня убить — ведь я повидал Ведьмину опушку и я мог вернуться. А я не мог заставить себя убить его. Не мог — и я предпочел уйти. Возможно, если бы я дождался нападения с его стороны…

Но это к лучшему, что мы с ним расстались.

Знаешь, только дней через десять я задумался по-настоящему, что же заставляло его так беречь тайну Ведьминой опушки. Это когда услышал я вдали над лесом шум его вертолета, и понял, что он разыскивает меня, чтобы убить. Вернее, задумался-то я несколько позже. Пока он кружил над местом, где я укрылся, мне было не до размышлений особенных. Хорошо, что я успел расстелить под деревом свой защитный костюм — Кеммел, наверное, подумал, что и сам я в этом костюме. Потом я насчитал двенадцать пулевых отверстий.

Так вот Роал, почему ж он так берег тайну Ведьминой опушки? Нет, он не мог рассчитывать обогатиться с ее помощью. Или обрести какую-то власть. Желай он этого — зачем тогда торчал бы он здесь все эти годы? У него же были тысячи возможностей — и он ими не воспользовался. Ведь появись биоавтомат где-то еще в мирах, подвластных Метрополии — мы бы об этом узнали. Наверняка бы узнали. Да в этом случае нам, наверное, не с кем было бы уже воевать. И некого спасать. Вообще весь этот сектор пришлось бы на неопределенный срок объявить закрытой зоной. Нет, Роал, Кеммел не был злодеем. Не мог он быть злодеем и преступником. И тому, что он совершил, есть единственное объяснение: он был хранителем. Хранителем леса. И не его вина, что очень часто благородные цели приходится достигать, используя низкие средства — это не его вина, это общая беда всех людей. Мы с тобой ведь тоже не безгрешны. Вопрос стоит только в мере. Но, к сожалению, не в самом принципе. И кому-то приходится взвешивать все плюсы и минусы. Кеммел взвесил по-своему — и по-своему решил сотворить меньшее зло, чтобы предотвратить большее. Не нам судить его.

Ну а дальше, в общем, рассказывать почти нечего. До опушки я так и не сумел дойти. Она охраняет себя надежно, человеку туда по земле не дойти, это точно. Сплошная полоса препятствий: огневики, прыгуны, шиповники… Вспоминать и то страшно. Желудки на каждом шагу глубокие, трещины, капканы. И слизь то и дело расползается. А сам лес бредущий — чем ближе к опушке, тем быстрее. Я, может, и дошел бы, но против бредущего леса идти что против течения. Устал. Деревья-то передо мной расступались, я ведь намазывался соком от шиповников сожженных, но там же сама земля течет. Вот и пришлось сдаться в конце концов и назад повернуть, к Городу.

Но Ведьмина опушка — не самое страшное из того, что там есть, Роал. Самое страшное я позже увидел, уже на обратном пути. И век теперь не забуду. Потому что самое страшное создали здесь люди.

Месяца через два после того, как я назад повернул, стал я слышать по утрам какое-то гудение. С каждым днем все ближе и ближе. И вот однажды почувствовал запах дыма. Поначалу я даже подумал было, что впереди снова огневики объявились, с самых Сиреневых гор их не видел. Но нет — это был дым от костра. А вокруг костра люди сидели. Это до какой же подлости духовной надо опуститься, чтобы придумать здесь лагеря! Пусть даже люди эти страшные преступники, пусть они насильники и убийцы, но никакое преступление не заслуживает такого наказания. А мы-то знаем, за что, бывает, посылают в лагеря с Эниары. И они живут там, в лесу, а такая жизнь пострашнее самой лютой смерти…

Ну а потом я все-таки вышел к Большой реке, несколько суток плыл, соорудив плот. У самого Дэвила вышел на берег и обошел посты лесом — на всякий случай, боялся, что примут за беглого. Потом снова плыл — уже до самого Побережья.

Вдоль Побережья тоже долго идти пришлось. Там ведь местами по хутору на сотню километров стоит, и люди с хуторов зачастую других людей годами не видят. Однажды меня там чуть не убили, хоть и старался я хутора стороной обходить. Но наконец добрел до Оушн-порта. Кое-как привел себя в порядок, на барахолке огнемет загнал, вот и хватило на билет до Города.

Вот и вся моя история. А теперь нам с тобой только и остается, что ждать. Нет, маяк, по-моему, включать рано — наши тут будут не так скоро, а с фрегатов могут засечь. Поставь-ка его лучше на автоматическое включение суток через пять — так, на всякий случай. Уж он-то наверняка уцелеет, хоть донесения наши не пропадут. А вообще, не знаю, как ты, а я лично собираюсь хорошенько отоспаться. Если, конечно, лес позволит это сделать. Сто лет уже не спал по-человечески, а здесь хоть тепло и сухо…

Ты не чувствуешь — вроде дымом запахло? Неужели огневики?…

***

— Господин префект? Докладывает сержант Краус, пост наблюдения. Пять минут назад люди губернатора погрузили на яхту восемь ящиков серого цвета. Нет, сам губернатор еще не прибыл… Так точно, космопорт к взрыву подготовлен… Ждем вашего приказа… Да… Да… Группа захвата готова… Нет, по-моему, они не ждут нападения… Есть приступить к захвату яхты! Можете выезжать, господин префект.

Ну чего уставился? Префект сказал, что все ценности в этих ящиках, ясно? Уж он-то знает, что там у губернатора было. Идиот… Стали бы они ждать, пока мы яхту захватим! С этим кретином префектом остались бы ни с чем. Ну чего стоите — выбрасывайте трупы и стартуем. Быстрее, пошевеливайтесь, идиоты! И губернатора туда же, на кой черт нам дохлый губернатор? Шевелитесь, до взрыва три минуты. Или вы хотите дождаться префекта с его ребятами?

Все, стартуем.

4. Рассказ Хармела

Хармелом меня зовут, начальник. Майком Хармелом. Политический я… Как это "что значит политический"? За политику, значит, сидел, вот и политический. Устои, значит, внутренние подрывал ну и все такое…

Вы мне, начальник, голову своими мудреными словечками не морочьте. Это у вас там, может, слова такие в ходу, а я человек простой, и рассуждения у меня простые. Проходил я по третьему управлению, по третьему за политику сидят, стало быть и я политический. Можете проверить: дело номер восемьдесят-сто сорок один-четырнадцать дробь три. А мне откуда знать, что это невозможно? Мне, думаете, в лагерь газеты доставлялись? Может, вы уже и саму Метрополию захватили, я-то откуда знаю?

Вы мне, начальник, дела не шейте. Уголовники — они по второму управлению проходят, я к ним отношения не имею. А этого, из ангара, я, можно считать, и не знаю почти. Вроде бы, его здесь база, иначе на кой черт он так сюда попасть хотел? Ну да, я вместе с ним прилетел, я вертолет-то довел, понимаете? Он к тому времени уже почти совсем в отрубе был, а как я его в ангар перетащил, так и вовсе отключился. Еще трое суток в бреду метался, а потом уж и отдал концы. Но я тут не при чем, так что если за ним что числится такое особенное, то на меня это перекладывать не нужно. Я ведь даже имени его узнать не успел, не до того нам было.

Вот она, благодарность человеческая. Я из-за вас, можно сказать, три года в лагере отсидел, чудом в живых остался, а вы же мне еще и не верите. Почему из-за вас? Да говорю же: устои я подрывал. Известное дело, самое опасное это преступление, за него и сроки дают побольше, чем за уголовщину. Чего я такое совершил? Да вот хотел, чтобы все как у вас было. Обобществить, значит, все хотел, поделить чтобы поровну, по справедливости — правильно ведь? Вот. Ну денег чтобы ни у кого, опять же, не было. Правительство чтобы вздернуть. Что еще? Да, работал бы чтобы каждый сколько захочет, а получали бы все поровну. Вот за все за это и упекли меня в лагерь.

Что? Да еще как сажают-то, начальник. Жизни ты нашей не знаешь. За одно за намерение такой срок припаять могут — только держись. Вон дружок мой один, так тот пять лет получил за то лишь, что Шатликский банк ограбить хотел. Ему бы еще сидеть и сидеть, если бы не эта заварушка. И мне бы тоже.

Нет, начальник, вы мне мозги-то не вкручивайте. Я такое на своем веку повидал, что на десятерых хватит. И помирать из-за того, что не похож я, будто бы, на политического, не собираюсь. Слышали мы, что вы на захваченных планетах устраиваете, знаем, что только политических и оставляете в живых. И правильно делаете — только так, то есть, и можно с ними, с врагами, значит, поступать. Мы, политические, это очень даже одобряем.

Да не смотрите вы на меня, начальник, такими глазами! Я на своем веку ну столько следователей повидал, что вам и не снилось. Я же три раза попадался и ни разу своего не отсидел. На политике попадался, на политике! И не надо меня пугать, не пугливый я. После лагеря вообще бояться нечего. Ты вот знаешь, что такое белый плющ? Знаешь, каково это — проснуться среди ночи и увидеть, что дружок твой, с которым еще вечером кисель вместе хлебали, лежит, корнями белыми опутанный? Ты такое видел?! Так и не пугай тогда, пуганый я. Как подумаю, что сам бы мог то место занять, что в меня бы корни белые за ночь-то проросли, так уже ничего не боюсь больше. От них же не убережешься, не почувствуешь, как они тебя достали. Просыпается, значит, мой дружок-то, а из спины его уже целая борода корней в землю уходит, будто это он сам пророс. Три часа еще корчился, все помочь просил, но никто, конечно, не захотел связываться. А ему все одно помирать. Через день и следа не осталось, так, куча тряпья. Так что пуганый я, и ты, начальник, запугать меня не надейся.

Да, вот так вот мы и жили. То замираешь на полчаса, пока шиповник не отползет подальше, то хлебалом землю роешь, если споровик поблизости рванул, то бежишь сломя голову, когда шебуршать начинает, то крадешься по-звериному, когда нечисть почуешь, то на бородавку наступишь и месяц потом хромаешь, то в шипучке обваришься. В общем, везло. Жутко везло. То там отскочишь, то здесь рокового шага не сделаешь. Три года везло, целых три года. А впереди еще шесть, если через стукача новый срок не намотают. Вот, бывало, и призадумаешься, что не может же такого быть, чтобы еще шесть лет вот так везло, что окончится когда-нибудь твое везение. И страшно же временами становилось… А чем ближе конец срока, тем страшнее. Ну как, думаешь, дотянешь-таки до конца, а потом авария какая с транспортом случится, или, там, под машину попадешь, или болезнью какой заразишься. Ну не можешь просто поверить, чтобы тебя вот так вот запросто оттуда выпустили. Это же не тюрьма, это же лагерь. Я в тюрьме эниарской три раза сидел — ну я говорил уже. Так тюрьма — все равно что курорт. И опять же — ни разу не встречал я человека, из лагерей вернувшегося. Знал, что есть такие — но не встречал. Ну это понятно — мало кто возвращается. Слишком много народа на глазах моих загнулось. В одном нашем лагере по три-четыре человека в день, на пять-то тысяч. Вот и посчитай, каковы шансы девять лет продержаться. Так что понятно, почему почти никто на свободу не выходит. А вдруг, думаешь, вообще не выходит никто? Ну то есть совсем никто из лагерей живым не возвращается? Вдруг все это блеф один, насчет свободы-то?

И тогда уже не ждешь, чтобы срок закончился. Тогда уже не торопишь время-то.

Охрана как жила? Так эти сволочи в башне же все время сидели, они наружу, почитай, никогда не вылезали. Наверху площадка вертолетная, вокруг колючка под напряжением — ну прямо будто они в лагере заключенные, а не мы. У нас — полная свобода, иди куда хочешь. Только знаешь, что не выбраться все равно — вот и ютишься в куче вокруг башни. А охранники — они же не нас стерегли, они же за небом следили. Чтобы, значит, никто на вертолете не прилетел да не вывез кого из заключенных. А стерег-то нас сам лес. Были, правда, психи, которые уходили, но не знаю я ни одного случая, чтобы хоть одному выбраться удалось. До Города пять тысяч миль, это поопаснее, чем десять лет в лагере проторчать. Да и как в Городе после леса покажешься? Не тот у лагерника вид, сразу заметут. Вы вот и то сразу во мне заключенного распознали, хоть и переоделся я, вроде бы, и киселем от меня теперь не несет.

А что, правда это, будто на Эниаре никто не уцелел? Даже в убежищах? Ну немудрено, раз там целая эскадра поработала. Мне, выходит, повезло даже. Выходит, если бы не арестовали меня тогда, нам бы с вами, начальник, не пришлось разговаривать. Никогда не знаешь, где подфартит. Правда, не пожадничай я в свое время, жил бы сейчас в Метрополии и горя не знал пожалел восемь тысяч монет за паспорт отдать. Но, может, это тоже к лучшему — а ну как вы и Метрополию вскорости захватите, а?

А здесь многие уцелели? Что? Нет, правда? Ну здорово! Ну и везет же мне, ей-богу! Хотя, скажу вам честно, многие могли просто затаиться. Меня же, к примеру, вы совсем случайно замели. И чего вы на этой базе потеряли, спрашивается? Ведь не обшариваете же вы всю планету, в самом-то деле именно туда заявились, где мы с этим типом укрылись. Так я еще раз повторяю: я лично к нему никакого отношения не имею, знать его не знаю, да и не хочу знать, говоря по чести.

И какое же будущее вы мне, начальник, готовите? Не-ет, так у нас с вами не пойдет. Я тут вам все по-честному выкладываю, а вы все свое твердите: разберемся да разберемся. Это не разговор. Может, вы меня выслушаете да и через шлюз наружу? Откуда мне ваши порядки знать? Мне, знаете, нужны какие-то гарантии. Пока вам интересно услышать, почему да как я уцелел, да что здесь такое творилось, моя безопасность некоторым образом гарантируется. Но вот расскажу я вам все — а дальше что? Чуете разницу? И не надо мне заливать про гуманизм. Слышал. Это когда мне судья девять лет лагерей припаял вместо вышки, тоже про гуманизм говорили. С детства про гуманизм этот слышу, тошнит уже. Все вокруг гуманисты, а если с голоду подыхаешь, никто гроша ломаного не даст, пока за горло не возьмешь.

А впрочем, ладно, расскажу. Чего мне терять? Тем более, я ведь не только про здешние события рассказать могу. Я ведь многое знаю, начальник, у меня ведь в самой Метрополии знакомцы есть. Так что не думайте, что я так уж прост. Майк Хармел — человек известный. В узких кругах, конечно, но широко известный. Так что слушайте для начала, что тут у нас, в лесу, значит, творилось. А там посмотрим, как вы себя поведете, там, может, и еще кое-что вам рассказать захочу.

Я с того утра начну, когда, собственно, все и началось. С утра-то все как обычно было. Встали, правда, рано, потому что жрать очень хотелось. Ведь никто, кроме разве что идиотов последних, в темноте в лес-то не пойдет, а работать пришлось допоздна, вот и легли не жрамши. И то сказать, что идиотам иногда как раз счастье и выпадает — это я про тех, кто ночью в лес ходит. Знал я одного, так он дважды ходил — и ничего. Жрал он больно много, и все ему не хватало, а сам худой, как мумия. Так он и стал мумией, как в третий-то раз ночью за киселем отправился и на дерево-присоску напоролся. Мы его через месяц, как присоски усохли, оторвали да и загнали охранникам: на Эниаре за такую мумию хорошую деньгу зашибить можно. Это ж обычное дело — какого-нибудь фраера на присоску толкнуть, а потом сменять мумию на выпивку или еще чего. Только следить надо, чтобы его из-под носа не увели, охотников чужим попользоваться в лагере завсегда хватает.

А то, бывает, дуракам еще почище везет. Один, в прошлом году это было, в желудок на глазах у всех угодил. Его уж там мять начало, а он как-то взял да и выпрыгнул. Бывает же такое. Отрубился, правда, дня через два, кости же ему все переломало, да и кровью изошел, но все равно здорово повезло дураку.

В то утро Жеваный в нашей бригаде дежурным был. Я когда проснулся, он уже жбан с киселем на костер поставил и корягой своей там его помешивал, по самый локоть корягу в кисель-то запустил. Вылез я из шалаша, смотрю на него и удивляюсь — чего это он такой притрушенный? Он и так-то малохольным был, недаром же его Жеваным прозвали, но тут он мне прямо не похожим на себя показался, честное слово. Потом чую: чем-то поганым понесло. Нюхнул и дошло — боится Жеваный, что мы ему накостыляем. И было за что: уж больно вонючего киселя припер, страх просто. В двадцати шагах от жбана дышать нечем было. Вы вот, начальник, кисель наш хлебали хотя бы раз? Не знаете, небось, каков он из себя? Слышали только — ну это совсем другое дело. Да предложите вы мне в свое время на Эниаре ну хоть тысячу монет за то, чтобы я тарелку киселя выжрал — я вас знаете куда бы послал? Еще бы дешево отделались, я человек нервный, мог бы и по харе тарелкой этой съездить. И за десять тысяч не стал бы я кисель хлебать. Да вы что, начальник, кто бы мне за это сто тысяч предложил? Покажите, где такие кретины водятся.

Все наши постепенно от этой вонищи стали просыпаться да из шалаша выкатываться. Как вдохнут хорошенько, так и отбегают скорее подальше в сторону, глаз даже не продрав как следует. Только Брюхач, ленивый самый, в шалаше остался, и оттуда всех материть начал: у кого, дескать слизнявка опять завелась, кто, дескать, всех нас удушить задумал? Сам, зараза, три раза по глупости слизнявку из леса приносил, я и то раз из-за него переболел, а туда же, матерится.

Стоим мы, значит, злые, невыспавшиеся, голодные, и ругаемся. Кому больно охота такой вонючий кисель хлебать? Ясное же, думаем, дело: Жеваный, зараза, не то поленился, не то струсил подальше в лес за хорошим сходить. С ним уже такое бывало, и каждый раз ему хорошенько бока наминали. Вообще такие, как этот Жеваный, в лесу долго не протягивали. Ну год, ну от силы два. Не хватало в них жизненной силы, что ли. Лес таких быстро приканчивал — ну тех, которые его боятся очень. В лесу, чтобы выжить, одной осторожности мало, нужно еще ну что ли нахальство какое-то иметь, смелость. А этот… И работал он скверно, и боялся всего, мы на него так и смотрели, как на совсем безнадежного. Когда такого тебе в группу суют, только и думаешь, что скорее бы подох — пользы-то от него никакой, а выработка общая снижается. А если группа норму не выполняет, всем сроки накинуть могут, это запросто. Так что часто таких вот доходяг просто свои же и приканчивали, чтобы под ногами не путались. В лагере ведь каждый за себя.

Ну постепенно мы к вонище-то попривыкли, стали к костру стягиваться да материть Жеваного уже по-хорошему. Правда, в драку никто пока не лез была охота на голодное брюхо кулаками махать. А он граблями своими кисель мешает да все по сторонам зыркает, ждет, значит, когда мы его лупить начнем. Потом залопотал: хотел, мол, к дальнему источнику пройти, да там по пути весь лес перерыт будто и корни, мол, белые рыскают. А во всех ближних, значит, источниках кисель только такой. Этот еще ничего, этот еще как пятидневный. Если привыкнуть, так и есть можно.

Мысляк, тот, было, схватил Жеваного за шкирку: что ты, дескать, брешешь, зараза поганая, что ты, зараза поганая, брешешь, но тут как раз Брюхач из шалаша выполз и заныл, что такой кисель, мол, жрать и нельзя вовсе, что ему, Брюхачу, значит, всего, мол, пять месяцев осталось, а этот Жеваный нас всех отравить хочет, что пусть, мол, Жеваный сначала сам этот кисель жрет, а потом уж и люди его есть станут… Ныл он ныл, Мысляк его слушал, слушал с самым тупым видом, на какой только способен был, да и отпустил Жеваного.

Брюхач тоже, конечно, выдал. Кисель, дескать, жрать нельзя. Отравиться, дескать, можно. Если бы не голод, мы бы все покатились тогда со смеху. Этот кисель проклятущий, он же в любом виде съедобен. Еще триста лет назад это определила какая-то сволочь, будь она неладна. С того и лагеря начались: из леса не убежать, и кормить не нужно. Не будь в лесу киселя навалом, на этой проклятущей планете и не жил бы никто, только психи бы ученые сюда изредка наведывались. А лагеря — дело святое, ради лагерей можно тут и Город построить, и полицию содержать, и все такое прочее. Тому бы умнику, что кисель открыл, на том бы свете одним киселем питаться. Сто раз убить за такое мало.

Но кисель хоть и гадость страшная — и вонища от него всегда, и вкус отвратный, так что не привыкнуть, сколько лет его не жри — но никому еще вреда не причинил. Даже поноса от него не бывает. Только поначалу тяжело очень, новичков в первые недели то и дело наизнанку выворачивает, даже видеть его не могут. Но потом голод свое берет, жрут как миленькие. Черной травкой вполне отравиться можно, с райских ягод, если много съешь, пронесет так, что дай бог штаны спустить успеешь, а с киселя, даже старого уже, самого мерзостного, никогда ничего не будет.

Так мы тогда думали.

Тут как раз Жеваный из жбана грабли свои вынимает и говорит, что готово, мол, разогрелось, жрать, мол, можно. А сам потихонечку так отходит бочком в сторонку. Думает, может мы позабудем, не станем его лупить. Ну Брюхач и завелся снова: ты чего это, дескать, в сторону отходишь? Отраву нам, дескать, приготовил, а сам шмыг, значит, в кусты? Мне, говорит, всего пять месяцев осталось, а ты меня отравить надумал? Ты, говорит, сперва грабли свои оближи, а потом уж и мы жрать станем. И Мысляк тут же завелся снова: лижи, дескать, грабли, зараза поганая, грабли, зараза поганая, лижи! И такая у него при этом рожа тупая сделалась, что и сейчас вспоминать невмоготу.

Жеваный, дурак, и начал пальцы свои, в киселе вымазанные, облизывать, а у самого из шаров ну прямо ручьи текут, ей-богу. Ну обхохочешься с такими, честное слово! С полминуты, наверное, мы на него пялились, и сами уж было собрались за жратву приняться, пока кисель не остыл, Мысляк так даже ложку свою достал уже, как вдруг Жеваный белеть начал и на землю оседать. Потом вперед нагнулся, схватился за живот и рухнул хлебалом вниз. Подскочили мы к нему, на спину перевернули, а он уже и отрубился, и пена изо рта зеленая идет. Брюхач и тут давай ныть: вот, мол, отравитель, сдох, мол, падла, а как мы теперь не жрамши работать будем? И то верно: пока новый жбан сварят, полдня пройдет, а на голодное брюхо — это не работа. Ноет он так и ноет, а мы стоим и молчим. Уж на что ко всему привычные, но такого же никогда не было, чтобы человек от киселя, пусть и протухшего, да вдруг концы отдал. Вот и думаешь: как же дальше-то быть, теперь? Ведь первым из жбана теперь киселя хлебнуть кто же по своей воле решится?

Тут Мысляк вдруг изрекать начинает: не кисель это, дескать, был, зараза поганая, а было это, зараза поганая, что-то другое, и ту заразу поганую, что нам эту жратву подсунуть хотела, надо бы в жбан головой засунуть, чтобы, значит, она, зараза поганая, сдохла. Изрекает он это, а на физии евойной вроде бы как даже мысль заиграла. Такое с ним иногда случалось.

Мы тогда в отрыве работали. Шалаш наш километрах в двух от сторожевой башни стоял. Это если по прямой, а в обход так и все шесть километров набегало, и все по лесу. Участок мы там новый расчищали, и должны были его потом черной травкой засеять, а потом травку-то эту собрать да высушить. Потом в мешки эту травку складывали да к башне подтаскивали, и нам выполнение нормы засчитывали. Не знаю я, что там на Эниаре из этой сушеной травки извлекали, но цена на нее, наверное, приличной была, если ее из такой дали вывозили. Стоило, значит, ее выращивать.

Да, в нашем лагере в основном этим занимались. Как в других лагерях не знаю, а мы в основном растили черную травку. Ну и еще, конечно, всякую дрянь из леса к башне приносили — всего и не перечесть. Только не всегда донести-то удавалось. Да нет, не потому, что мы что-то там особенно смертоубийственное тащили. Как-никак, совсем уж дураков в лагере немного было, дураки там вымирали быстро. Просто у самой башни обычно такие шакалы ошивались, не дай бог связаться. Отнимут, изобьют — это еще хорошо. А то так и просто придушат. Охране-то на это дело начхать, ей лишь бы приносили продукт, а кто принес — разницы никакой. Если группа сильная подбиралась, можно было попробовать дань шакалам не платить, но это редко кому долго с рук сходило. Те запросто могли всех передушить. Хорошо у меня да у Кенаря знакомые среди тех, у башни, оказались, так что наша группа обычно всего четвертью добычи делилась. А без этого могли бы и всю половину забирать.

Конечно, были и запретные совсем вещи. Те же мумии, к примеру, я говорил уже — за них же, если бы поймали, можно было и второй срок получить. Но охрана в лагерях опытная, везде у них свои люди, потому как никто же не хочет нищим-то отсюда возвращаться, когда деньги сами в руки плывут. Да что говорить — ясное ведь дело, что запреты всегда для того выдумываются, чтобы те, кто за их выполнением следит, могли наживаться. Если прикинуть, сколько такого товара запрещенного из лагерей утекало, да цены примерные знать, так и задумаешься: кому же лагеря-то больше всего нужны? По мне так больше всего они как раз тем и нужны были, кто на торговле такой наживался. Да что говорить — там же такие дела творились…

Некоторые, самые отчаянные, на такое отваживались, что и поверить трудно. Одного я сам знал. Ему двенадцать лет еще сидеть оставалось. Ну это все равно не выжить. Так он на что решился? Он с кем-то из охраны сговорился и притащил из леса шпалу, самую настоящую шпалу. Отыскал ее в лесу и кого-то из дружков своих туда подманил. Дружку, конечно, вечная память, а он шпалу ту в лагерь принес да и шепнул о том охранникам. И выторговал за нее себе свободу. Его на волю вместо покойника какого-то выпустили, это у нас запросто бывало, самый верный путь, коли разобраться. Только сомневаюсь я, чтобы он до воли-то добрался… С тех пор, как он вышел, к нам много партий поступило новых, были среди них и те, кто его прежде по воле знал. Говорили: нет, не появлялся. Ну да я говорил уже, что не больно-то верится, чтобы вообще хоть то-нибудь из лагерей на волю выходил. Так что удивляться нечему.

Но такие страсти редко, конечно, приключались. Чаще менялись по мелочи. И по необходимости. Одежку какую выменять, карты игральные, а то и бутылку — это обычное дело. Или, скажем, ложку у тебя сопрут — что делать? Идешь в лес, находишь там бородавку какую-нибудь или еще чего — и к колючке.

Что там дальше было? Да поначалу ничего особенного. Так и пошли работать голодные. Нет, о Жеваном никуда сообщать не стали. Зачем? Это когда новый этап прибывает, имеет смысл сообщать, чтобы из новеньких кого подобрать, а так никакого смысла: норму до переклички, что четыре раза в год, никто не снизит. Это у них так заведено было, чтобы мы друг дружку зря не душили без надзора-то. Удушишь соседа — придется за него работать так что сперва подумаешь. Потому обычно только накануне перекличек со всякими доходягами расправлялись, или счеты там сводили. Да и то как угадаешь, когда перекличка будет — их же не по расписанию проводили. А вообще, если помирал кто из тех, кому выходить скоро, так об этом вообще чаще всего не говорили. Просто подмену ему делали, как бы за него на волю выходили. Для этого, правда, надо было знать и имя, и за что посажен, и прочие анкетные данные, так что те, кто поумнее, в лагерях только под кличками разными и были известны. Чтобы, значит, ни у кого соблазна не было. Ну да тем шакалам, что у башни ошивались, это не помеха: бывало, поймают бедолагу, так тот все-все им выложит. Это они умели — правду узнавать.

Ну а мы, значит, пошли работать. Брюхача оставили дежурить, чтобы новый кисель притащил да разогрел, его очередь была, а сами разбрелись по участку. Я уж говорил, мы только что к расчистке приступили. Как лес расчищают? Да очень просто, руками. Насобираешь валежника, который погнить не успел, высушишь его, споровиков лопнувших добавишь, если, конечно, дождя нет, все это в кучи вокруг стволов деревьев складываешь и поджигаешь. Некоторые деревья от огня тут же и подыхают, а некоторые долго держатся, а то, еще хуже, вдруг отодвигаться начинают. Заранее никогда не угадаешь. Вот так очистишь участок, потом с месяц еще по нему ходишь и все, что прорастает, снова выжигаешь. Через месяц, если деревья вокруг не зацветут вдруг, можно и сеять. Потом, бывает, целый год с участка урожай за урожаем собирать можно, а случается, что и одного не соберешь: лес подвигается. И никогда заранее не угадаешь, вот что обидно. Ну а как лес подвинется, так легче на новый участок перейти, чем старый отстоять. Огнеметы, конечно, помогли бы, но кто их даст заключенным-то?

А еще того хуже бывает, если тебя же с твоего же участка да прогонят. Там ведь всем те самые шакалы распоряжаются, могут запросто передать твой участок кому другому, и не поспоришь. С нами, кстати, как раз так и случилось, и потому порешили мы подальше от башни устроиться, так далеко эта мразь никогда не забредала.

Мы тогда еще только начинали расчистку, валежник собирали. Ведь в лесу как — упала ветка, и тут же к ней корни тянутся. День — и это уже гнилушка, три дня — и следа не сыскать. Дерево целое упадет — та же история, дней через десять от него ничего не остается. Потом соседние деревья на его место подвинутся — и все, как будто так всегда и было. Или новое какое дерево прорастет да за месяц соседей своих по размеру догонит. Это вам не эниарский лес, это только совсем неопытным кажется, будто здесь нормальные, человеческие деревья. Сруби — на них и колец годовых не сыщешь. Только, конечно, срубать нельзя, если жить не надоело. Так что насобирать валежника — та еще работенка. Кидаешь ветки собранные на уже выжженные участки и следишь постоянно, чтобы споровики на них не завелись. Да и собирать небезопасно — схватишь ветку, а в ней уже корни шевелятся. До беды недолго. Ну и, конечно, только дурачье последнее будет ветки прямо с деревьев ломать.

Ходили мы по лесу обычно парами. Один впереди ветки собирает, другой сзади на своем горбу их тащит да по сторонам глядит. Без этого никак нельзя, без этого запросто пропасть можно. Мы тогда в паре с Кенарем ходили. Ходим мы, значит, ходим, и вдруг он говорит: что-то мох по сторонам будто переворошенный. Я тогда еще ляпнул сдуру: собирай, мол ветки, а по сторонам моя забота смотреть. Зря я это сказал, он дело говорил, а на меня будто какое затмение нашло. Сменились мы вскоре, я еще с полчаса ветки пособирал, и тут он как заорет сзади: "Прыгай!" Такой вопль среди ночи, во сне услышишь — и то прыгнешь, так что, когда я понял, что же он там такое кричал, то уже метрах в десяти стоял. А там, откуда я только что прыгнул, мох так и ходил ходуном, будто в бадье какой его перемешивали, и корни белые из него то и дело выныривали. Я, значит, с одной стороны этой бадьи стою, Кенарь с другой. Ветки он уже побросал все, не до веток, раз такие дела, а сам по сторонам зыркает, дорогу, значит, ко мне ищет. Я ему говорю тогда: давай, мол, я к тебе назад вернусь, назад по той же дороге пойдем, а он отвечает, что сзади, дескать, еще хуже. И гудение такое еще в воздухе стоит… Я по лицу-то его вижу, что не в себе парень от страха, что не соображает уже, что делать. Может, там за спиной у него и в порядке все, может, он просто перепугался. Но не спорить же с ним, не проверять же. Пусть уж сам выпутывается, раз такое дело. Каждый ведь за себя, правильно?