Власть женщины

– Но я не хочу жить со старым Брюсом в его старом доме, если ты к этому подводишь! Там так мрачно, как в тюрьме. Ты же не заставишь меня там жить, правда, мамочка?

– Я пока еще не согласилась на этот план, Хлоя.

– Бабушка возьмет меня к себе, они с Дереком очень любят меня, ты же знаешь, – настаивала Хлоя.

– Да, они тебя просто обожают. Но ты ставишь телегу впереди лошади. Я должна все хорошенько обдумать. Мне понадобится на это время, я не собираюсь принимать такое серьезное решение второпях.

– И когда ты это решишь?

– Я не знаю.

– Но мамочка!

– Никаких «но», Хлоя, – перебила дочь Стиви. – Ты сказала мне, чего ты хочешь, и теперь я должна это обдумать. Я хочу, чтобы ты тоже задумалась над своим будущим. Только представь себе, сколько ты потеряешь, если не поступишь в университет. Подумай, что могут значить для тебя три года в Оксфорде. Я говорю не только об образовании, которое ты бы там получила, но и о твоем досуге и о людях. О друзьях, которых ты можешь там приобрести на всю жизнь. Я честно тебе признаюсь, я немного озадачена, тебе ведь всегда хотелось поступить в Оксфорд. Что же случилось?

– Я передумала, мам.

– Пообещай, что подумаешь об этом еще.

– Ну ладно, – пробормотала Хлоя, расстроенно глядя в пол.

Стиви бросила на нее быстрый взгляд и строго сказала:

– Только не становись капризной, тебе это совсем не идет.

Хлоя покраснела и закусила губу. Затем, отодвинув столик с подносом, она вскочила и пересела на диван к Стиви.

Хлоя нежно сжала руку матери и поцеловала ее в щеку.

– Не сердись на меня, мамочка!

Глядя на ее расстроенное лицо, Стиви мягко прошептала:

– Я не сержусь, Хлоя, но я хочу сделать так, как будет лучше для тебя, и пытаюсь принять правильное решение. Ты ведь уже какое-то время над этим думаешь, а я в первый раз слышу об этом плане, поэтому дай время, чтобы привыкнуть к этой мысли. И позволь поговорить с Гидеоном. И с моей мамой и Дереком.

Хлоя кивнула, ее лицо просветлело, и она воскликнула:

– Значит, ты мне не отказываешь?

– Нет, конечно, нет. – Стиви слабо улыбнулась. – Скажем так, я отвечаю: может быть.

С давних пор Стиви знала, если она не может уснуть, лучше встать и заняться чем-нибудь полезным, особенно если есть какая-нибудь серьезная проблема. Беспокоиться гораздо легче, когда двигаешься, а не лежишь в постели.

Как и Хлоя, Стиви пошла спать в одиннадцать. Она сразу заснула, легко отключившись после двух бокалов красного вина, выпитых за ужином.

Но неожиданно проснулась в три часа ночи. И сон уже не возвращался к ней. В четыре часа Стиви решительно выбралась из постели, приняла душ, надела джинсы и свитер и спустилась вниз.

После чашки кофе с тостами Стиви начала обходить дом, собирая горшки с орхидеями, украшающие все его уголки. Она снесла их в оранжерею, рядом с помещением для стирки, и принялась аккуратно и методично мыть цветы в большой раковине, тщательно промывая каждое растение.

Все знали, что Стиви любит орхидеи, поэтому она часто получала их в подарок. Ее коллекция была уже довольно большой: около тридцати цветочных горшков было расставлено по разным уголкам этого дома и еще больше – украшали квартиру в Нью-Йорке.

В основном это были орхидеи сорта Phalaenopsis с белыми или желтыми цветами и нежно-розовые гибриды. Стиви также нравились миниатюрные кудрявые орхидеи с бледно-зелеными или темно-коричневыми цветами и темно-красные «Sherry Baby» с крошечными соцветиями, пахнущими горьким шоколадом.

Но самыми любимыми были белые и желтые орхидеи, Стиви прекрасно ухаживала за ними, и они цвели месяцами. Климат в доме идеально подходил цветам: прохлада и много мягкого рассеянного света.

Стиви подняла горшок с желтыми цветами и понесла его на место, в солярий.

Отступив на шаг, она чуть склонила голову набок и полюбовалась особенно выигрывавшими на фоне белых стен прекрасными цветами, стоящими на темной крышке античного буфета. В этом углу между двух окон освещение было идеальным для капризных орхидей.

Стиви почти час хлопотала, расставляя по местам цветы, а затем налила себе еще одну чашку кофе и вернулась в солярий.

Она замерла у высокого французского окна, обхватив чашку ладонями, чтобы согреть руки, время от времени отпивая глоток кофе, и рассматривала неприветливое утреннее небо. День, судя по всему, будет серым, холодным; бледные тучи не пропустят ни одного солнечного луча. Даже ландшафт казался мрачным: деревья, потерявшие листья, газон, покрытый инеем. День Благодарения в 1996 году начинался не блестяще.

Стиви отошла от окна и села на большой мягкий диван, обитый пастельных тонов ситцем с затейливым рисунком.

Как же поступить? Что делать с Хлоей? Она не была уверена. Даже совсем не уверена. Дочь удивила и разочаровала ее, когда так внезапно заявила, что не хочет учиться в университете, хотя раньше она всегда мечтала об Оксфорде. Стиви очень хотела, чтобы Хлоя получила хорошее образование и университетский диплом. Она никак не ожидала услышать, что дочь хочет работать в «Джардин». Хлоя никогда не проявляла особого интереса к ювелирному делу, хотя магазин в Нью-Йорке не оставлял ее совсем равнодушной.

Не нужно себя обманывать, придется признать, что желание Хлои работать в Лондоне причинило ей сильную боль. Слова дочери прозвучали как пощечина.

Стиви прекрасно знала, что Хлоя может всему научиться в Нью-Йорке. Нет никакой необходимости уезжать для этого в Лондон. Хотя в Нью-Йорке всего один магазин «Джардин», зато в нем на втором этаже своя мастерская. И это замечательная мастерская. Марк Сильвестер, ее главный гранильщик, потрясающе талантлив, и Хлоя может учиться у него не менее успешно, чем у Гидеона или у Гилберта Дрексела, главного гранильщика в лондонском отделении.

«Наверное, я эгоистка. Я хотела бы, чтобы она всегда была рядом со мной, – спрашивала себя Стиви. – Что это? Властность? Или желание защитить?»

Если быть честной, то всего понемногу.

Но какая же мать не стремится к тому, чтобы ребенок оставался как можно дольше под ее защитой? И если не совсем под крылом, то хотя бы поблизости – в той же стране. А Хлоя хочет не только покинуть родное гнездо, но и улететь к далеким берегам.

Стиви тяжело вздохнула, думая о дочери. Хлое всего восемнадцать, но во многих отношениях она намного наивнее, чем ее ровесницы. Наверное, это потому, что она всегда была защищена от трудностей реальной жизни, особенно, когда они жили в Лондоне. Она была окружена семьей. Три брата, бабушка, дедушка… Она посещала закрытую частную школу для девочек. Едва ли у нее выработались какие-то представления о жестких законах взрослого мира.

Да и в течение этих восьми лет, которые они прожили в Нью-Йорке, жизнь Хлои была полностью регламентирована. Она была постоянно окружена заботой и любовью.

«Она слишком чувствительна, слишком ранима и, наконец, слишком юна, чтобы уезжать далеко от дома, далеко от меня. Я не пушу ее в Англию. Я разрешу ей уехать, только если она поступит в Оксфорд».

В этот момент решения Стиви показалось, что тяжелый груз упал с ее плеч. Она почувствовала желанное облегчение. Тупая боль в груди, не отпускавшая ее с самого пробуждения, наконец начала стихать.

4

Как бы Стиви ни была занята, она каждый день находила пару минут для своего дневника. И этим утром, ожидая приезда матери, Дерека и Майлса, Стиви открыла дневник и записала: «День Благодарения, 1996 год, Коннектикут» и глубоко погрузилась в свои мысли, глядя на белую страницу перед собой.

Она вела дневник очень давно, почти всю свою сознательную жизнь, старые тетради с записями хранились в книжном шкафу, запертые на ключ, в этом же кабинете, где она сидела сейчас за письменным столом.

Тридцать четыре года ее жизни отразились в них. С того момента, как мать подарила Стиви первый дневник, когда ей исполнилось двенадцать. Это было в 1962 году. Как давно! Так много всего случилось с ней за эти годы. Она прожила целую жизнь. По крайней мере, ей так казалось.

У ее первого детского дневника были замочек и ключик, он выдержал проверку временем: совсем недавно Стиви заглядывала в него и была удивлена тем, как мало на нем сказались прошедшие годы. Только бумага слегка пожелтела по краям, немного выцвели чернила, вот и все.

В целом ее детский дневничок так мало изменился, что это можно считать чудом, подумала Стиви. Она снова отложила ручку и откинулась в кресле. Ее мысли обратились к матери, которая также вела дневник почти всю жизнь. Они всегда были очень близки. Когда Стиви была маленькой, они были как одно целое. Ее отец, Джером Андерсон, не был подходящим мужем для Блер – ее матери. Он не был ни хорошим мужем, ни любящим отцом. И это обстоятельство еще больше сблизило мать и дочь.

Журналист, дамский угодник, душа общества, Джерри не был создан для семейной жизни, в отличие от Блер. Знаменитая супермодель, получившая международное признание, Блер Коннорс стремилась быть хорошей женой и матерью. Своим успехом она была обязана природным данным – лицо мадонны, прекрасная фигура, кошачья походка и умение свободно держаться перед камерой. В ее характере не было ни честолюбия, ни самолюбования. Даже в высшей точке своей карьеры Блер мечтала только о том, чтобы стать женой и матерью: готовить, вести дом и растить детей. Ее призванием была семья.

Дерек Райнер, английский классический актер, красавец, кинозвезда, казался совершенно неподходящим кандидатом на роль, которую Блер предназначила для него на долгие годы. «Он тебе не подходит!» – так говорили все ее друзья.

Но время доказало ее правоту. Прекрасный человек и верный друг, Дерек стал ей почти идеальным мужем. Их брак длился уже больше тридцати лет, но они по-прежнему обожали друг друга. Только одно разочарование ожидало их в этом браке: у них не было детей. Может быть, это оказалось одной из причин того, что они стали неразлучны. Дерек никуда не ездил без своей красавицы жены.

Когда они пообещали провести с ней День Благодарения, Стиви облегченно вздохнула. Вчера по телефону мамин голос показался ей усталым, что было совсем не похоже на Блер. Мама сказала, что Дерек совершенно измучен после трех месяцев съемок в Аризоне, а затем монтажа в Лос-Анджелесе. Этот фильм последовал сразу за постановкой пьесы Беккета на Бродвее. И сейчас ему просто необходим отдых.

«Никакой работы хотя бы короткое время, – сказала Блер. – Дерек мечтает провести уик-энд у тебя, Стиви, прежде чем мы улетим в Лондон на следующей неделе».

И Стиви решила, что сделает все, что от нее зависит, чтобы они хорошо отдохнули. Чтобы мама и Дерек получили мир и покой, заботу и вкусную еду. И никаких тревог и волнений.

Неожиданно Стиви подумала о Хлое. Она поговорит с дочерью позже и попросит не беспокоить Дерека их новой проблемой. Хлоя всегда выкладывает ему все заботы и огорчения, и это понятно, ведь именно Дерек занял в ее жизни место отца, которого девочка никогда не знала.

А вот Брюс Джардин больше подходит на роль дедушки. Он намного старше Дерека, не такой активный и постоянно брюзжит. Ничего удивительного, что Хлоя и Майлс зовут его старым Брюсом. Он действительно стал стариком, годы не пощадили его.

Стиви знала, что Хлоя любит Брюса, несмотря на все жалобы, на его ворчание и придирки. Что касалось Брюса, не могло быть никаких сомнений, он обожал девочку. Он всегда был так добр к ней, так нежен и заботлив, что нельзя было сомневаться в его чувствах. Иногда это просто изумляло Стиви, которая не ожидала такого поведения от своего черствого холодного свекра. Конечно же, это ей было приятно. Брюс с самого начала относился к Хлое как к члену семьи Джардин, и Стиви была ему за это благодарна.

Брюс принадлежал к тому типу людей, которые обычно не вызывают симпатий, их трудно любить. Но Стиви все-таки привязалась к нему за эти годы. Они много лет проработали вместе, помогая друг другу, и за это время, несмотря на тяжелый характер Брюса, вспышки гнева с его стороны бывали довольно редко. В основном они вполне ладили, подвела итог Стиви.

Неожиданно она решила, что стоит поговорить о Найгеле с Брюсом. Стиви собиралась поехать с Хлоей в Лондон на Рождество, вот и удобное время, чтобы сбросить эту тяжесть.

«Сбросить тяжесть, – повторила она про себя. – Неужели я так серьезно отношусь к этим подозрениям насчет Найгела?»

Стиви вздохнула, признавая это. Она не только горячо любила своего старшего сына, она восхищалась им, и он, безусловно, во многих отношениях заслуживал восхищения. Умный, даже блестящий молодой человек, талантливый и с головой на плечах. Но у него был недостаток, и недостаток очень серьезный. Найгел, всегда уверенный, что знает все лучше других, убежденный в непогрешимости своих суждений и планов, никогда не слушал возражений. Он был слишком упрям и вредил себе этим. Его позиция вызывала естественное сопротивление у окружающих. Стиви огорчала его неспособность к компромиссам, его упрямство.

Совсем как его дед. Нет, еще хуже, подумала она и невесело улыбнулась. Да, он весь в Брюса. Таким был свекор в молодости.

Нелегко будет говорить с Брюсом о его молодой копии. Эта мысль заставила Стиви снова улыбнуться. Нет, она не станет обсуждать со свекром характер внука, она лишь скажет ему о своих подозрениях. О том, что сын хочет оттеснить ее от фирмы. И если это окажется правдой, Брюс положит этому конец.

Но ведь это она может сделать и сама. Она может уволить Найгела.

В конце концов он ее подчиненный.

Он работает на нее.

Это она генеральный директор фирмы «Джардин» в Лондоне и президент «Джардин» в Нью-Йорке, в то время как Брюс – только председатель правления. Найгел – один из директоров фирмы, как и его братья, и они всегда будут директорами, это их наследственное право.

Но Стиви в любую минуту может лишить Найгела его работы, если захочет. Это так же просто, как щелкнуть пальцами.

Нет, это совсем не так просто, напомнила она себе. Он мой сын, мой первенец, я не хочу причинять ему боль и разрушать его жизнь. Найгел прекрасно справляется со своими обязанностями, никто на его месте не работал бы лучше.

Я должна только напомнить ему о том, кто кому подчиняется, объяснить, что ему придется на некоторое время смирить свое честолюбие. Пусть подождет, пока я сама не отойду от дел.

Стиви рассмеялась вслух. Легче сказать, чем сделать, пока она по другую сторону Атлантики, за тысячи миль.

Ее мысли перешли к Гидеону. У него как раз ни капли честолюбия. По крайней мере, когда дело касается власти. Все, что он хочет, – создавать прекрасные бриллианты из грубых камней, творить. Ее отношения с Гидеоном не давали повода для беспокойства, но все-таки, когда Стиви думала о нем, на сердце становилось тревожно. В сентябре она видела его на выставке в Лондоне: он выглядел измученным, нервным, был бледен и раздражителен. Он так и не пришел в себя после разрыва с Марго Сондерс. Может быть, эта девушка на самом деле значила для него больше, чем он сам предполагал? Стиви собиралась поговорить с Майлсом о его брате-близнеце в эти праздники.

Майлс! Ее лицо смягчилось, исчезла морщинка между бровями, глаза заблестели. Майлс – это ее гордость и радость, она признавалась в этом… но только самой себе.

И Майлс поможет ей справиться с фантазиями Хлои. Они всегда были очень близки, он любил маленькую сестричку. Не так, как Гидеон, которому она часто казалась помехой. А теперь Хлоя собирается учиться у него ювелирному делу. Стиви задумчиво покачала головой. Поступки даже близких людей часто бывают непредсказуемыми.

Она очень часто задумывалась о том, что Майлс и Гидеон – близнецы, похожие друг на друга как две капли воды и получившие одинаковое воспитание и образование, отличаются, как небо и земля.

Майлс намного мягче, деликатнее, тоньше. У него приятные манеры, необыкновенное обаяние и уравновешенный характер. А Гидеон, наоборот, интроверт, очень упрям – почти как Найгел, но на свой лад – и отличается скрупулезностью, стремлением к совершенству, до смешного брезглив, как старая дева. И в то же время он может быть неумеренно великодушен и щедр. У него душа художника. Все прекрасное неудержимо привлекает его, будь это женщина, картина или цветок. У него очень точный глаз и тонкий вкус.

Взяв наконец ручку, Стиви посмотрела в свой дневник и поняла, что еще не написала ничего, кроме даты и места.

Она медленно начала писать и, заполнив две страницы, завинтила колпачок ручки, взяла в руки дневник и принялась перечитывать.

День Благодарения, 1996 год Коннектикут

Когда я думаю о своих детях и их делах, они иногда кажутся мне чужими и незнакомыми людьми. Только не Майлс. Но Майлс – дитя моего сердца, он так похож на меня. Конечно, я люблю их всех, но к нему у меня всегда было особое отношение, с самого его рождения. Хотелось бы мне знать, все ли матери чувствуют так же, как и я? Любят ли они одного ребенка больше других? Я уверена, что это так, но такие вопросы очень трудно задавать. А знают ли об этом дети? Чувствуют ли они это? Знают ли дети, что среди них есть тот, которого их мать любит больше других?

Все мои дети не похожи друг на друга. Но в каждом есть что-то мое. И что-то от Ральфа. Какие-то черты они унаследовали и от Брюса. Но, к счастью, ни один из них ничего не взял от Алфреды, и я благодарна за это Небу. Ее трудно было бы назвать приятной женщиной. Резкая, холодная, самоуверенная. Ни разу Алфреда не сказала доброго слова ни мне, ни кому-нибудь еще, кого она считала ниже себя. А вот от другой своей бабушки – моей матери – дети получили очень много. Хлоя унаследовала ее красоту, ее гибкую фигуру, ее обаяние и ее желание делать людям приятное. А Майлс – чувство юмора и ум.

Я люблю их. Я люблю всех своих детей. Это святая правда. Может быть, даже слишком люблю. И все-таки, наверное, в процессе общения я невольно огорчаю их, причиняю им боль, сама не замечая этого. Но ведь все люди делают другим зло. Жизнь ломает нас, люди заставляют страдать друг друга, порой и мы сами разрушаем себя. Наверное, я тоже принесла своим детям много огорчений и душевной боли. Мы часто делаем это ненамеренно. И, наверное, я недодавала чего-то своим детям, когда путешествовала или бывала занята работой. Но я всегда любила их.

Я привыкла думать о них прежде всего как о своих детях. Но они больше не дети. Они уже взрослые люди. Другие люди, а не мои дети. Они такие разные. Незнакомцы. Даже малышка Хлоя уже стала взрослой, у нее свои идеи, свои планы, стремление самостоятельно выбирать себе дорогу в жизни.

Скоро я перестану быть матерью, не буду больше думать о себе в первую очередь как об их матери. Я просто буду существовать на периферии их жизней в ожидании того момента, когда вдруг понадоблюсь им. Возможно ли это? Разве можно перестать быть матерью? Перестать постоянно беспокоиться о своих детях? Любить их? По-моему, это невозможно. Как можно перестать быть матерью? Кто мне расскажет об этом?

Может быть, у меня не будет таких проблем с внуками? Я задавала себе этот вопрос, когда внезапно проснулась сегодня среди ночи. Я буду хорошей бабушкой для Натали и Арно. Бабушки всегда лучше матерей, по крайней мере так всегда говорят. Они менее эгоистичны, у них нет чувства собственности. Мои внуки такие славные, Найгелу очень повезло, что у него есть они, есть Тамара. Она прекрасная жена, преданная мать. И очень хороший человек.

Меня начинает раздражать, что Гидеон дразнит ее, называет «иностранкой». Ее отец – француз, а мать – русская, и Гидеон постоянно напоминает об этом непонятно зачем. Это невеликодушно. Он говорит, что всего-навсего шутит, но я чувствую, что Тамаре это неприятно. К тому же я сама не люблю снобов. Гидеон, конечно, не лукавит, когда говорит, что верит в превосходство англичан над всеми другими народами. Но неужели он не понимает, что это глупо? Я-то поняла это давным-давно.

Хлоя. Я не могу позволить ей поехать в Лондон одной в восемнадцать лет! Нет, никогда! Я не прощу себе, если позволю. Она еще слишком молода. Она должна поступить в университет. Она не может так просто отказаться от своих планов.

Скоро моя семья будет со мной. Хотя мы и не все соберемся, но все же я счастлива. У каждого из нас есть за что поблагодарить Господа в этот праздничный день. Особенно у меня. Я счастливая женщина. Мне столько дано!

Стиви закончила читать, положила дневник в стол и закрыла на замок. Когда Стиви уже поднималась с кресла, она услышала шуршание подъезжающего автомобиля по засыпанной гравием дорожке.

Подбежав к окну, она отодвинула штору и выглянула наружу. Стиви увидела Майлса, и ее сердце радостно забилось.

Он поднял голову, заметил в окне мать. И помахал ей рукой.

Стиви задернула штору и чуть ли не бегом поспешила вниз, в большой холл.

5

Каждый раз, встречаясь с матерью, Майлс Джардин думал, что в то время как он и его братья становятся все старше, Стиви выглядит все моложе.

В это утро ей никак нельзя было бы дать больше тридцати пяти, и, сбегая по ступенькам навстречу сыну и родителям, она казалась очень хорошенькой. Элегантный брючный костюм и белая шелковая блузка были Стиви очень к лицу.

Майлс еще раз убедился, как прав был Гидеон, когда сказал: «Когда нам будет по сорок шесть, ей все еще будет сорок шесть, по крайней мере на вид».