Помоги проекту - поделись книгой:
– Лейси Хьюстон.
– Киноактриса! – Берни присвистнул. – Конечно, товар у нее есть, тут не может быть сомнений. Но нельзя забывать и то обстоятельство, что она слишком заметная фигура. Насколько я знаю, она никогда не выпускает свои драгоценности из виду. Украсть их у нее – все равно что стянуть корону с головы английской королевы во время коронации!
– Я уверен, что смогу с этим справиться, – произнес Джеффри невозмутимо.
Маленькие глазки Берни, казалось, сверлили его насквозь.
– Да, для этого нужно быть чертовски удачливым, – хрипловато рассмеявшись, сказал ростовщик. – Не исключено, что ты попадешь в Книгу рекордов Гиннесса, мой мальчик. А о каком сроке мы тут ведем разговор?
Джеффри на мгновение задумался.
– Три недели, от силы месяц.
– Учитывая, что все шансы явно не на твоей стороне, я готов ссудить тебя деньгами лишь на весьма жестких условиях.
– Каких именно?
– Десять процентов. В неделю, мой мальчик.
Джеффри был вне себя от ярости:
– Проклятие, Берни, ведь это прямой грабеж!
Из груди толстяка вырвалось приглушенное хихиканье:
– Для нас с тобой это бизнес, не правда ли?
– Если у меня уйдет на это дело целый месяц, то я буду должен тебе почти шестьдесят кусков!
– А ты умеешь считать, парень! И тебе придется вернуть мне деньги вперед, до того, как мы начнем торговаться из-за отдельных предметов. Постарайся поставить себя на мое место. Ты затеял очень рискованное предприятие.
– Это правда. Если мне не повезет, ты можешь никогда их не получить.
– Именно поэтому я и выставил такие жесткие условия, и я получу свое, мой мальчик, рано или поздно. Ты обязательно сорвешь крупный куш – если не в этот раз, то в следующий.
– Если меня поймают, другого раза может и не быть.
«И зачем только я сказал эти слова», – подумал Джеффри, и по спине его пробежал холодок.
– О нет, тебя не поймают. Ты ведь человек осторожный. – Взгляд Берни внезапно стал холодным и жестким. – Тебе лучше не попадаться, парень. Возможно, мне и не удастся получить у тебя долг лично, но у меня почти в каждом притоне по всей стране есть друзья, которые будут рады оказать мне небольшую услугу. Заруби это себе на носу и не забывай ни на минуту, пока будешь тратить свои сорок тысяч.
Вернувшись в свой номер в отеле «Хилтон» с сорока тысячами долларов в кармане, Джеффри вызвал по телефону Клинику и попросил позвать доктора Ноа Брекинриджа.
Джеффри терпеливо ждал, пока тот подойдет к телефону, а сам тем временем поразительно менялся. Когда-то он в течение целого года брал уроки актерского мастерства, и это позволяло ему при необходимости принимать самые различные облики – способность, крайне ценная при его профессии.
«С вашей внешностью, – говорил ему преподаватель на курсах, – манерой говорить, держать себя, при вашем голосе и актерском таланте, данном вам самой природой, вы непременно должны избрать для себя карьеру артиста. Это нелегкая участь, и срывы почти неизбежны, но я уверен, что вы справитесь».
Одно время Джеффри носился с этой мыслью, но в конце концов отбросил ее. Ему нравилось его нынешнее занятие, и у него хватало честности признаться самому себе, что он не мог бы существовать без риска и связанного с ним приятного возбуждения. Пока Джеффри ждал у телефона, его рука затряслась с такой силой, что ему едва удалось удержать трубку. Свободной рукой он принялся нервно почесываться. Он уже чувствовал себя законченным алкоголиком, изнывающим от желания выпить, на грани белой горячки…
– Алло! Доктор Брекинридж слушает.
– Доктор, я – алкоголик, – произнес Джеффри тонким, скрипучим голосом. – Знаю, что мне надо было обратиться к вам раньше, но я в полном отчаянии. Я должен немедленно начать лечиться…
Тодд Ремингтон, или попросту Рем, читал колонку Синди Ходжез без особого интереса. Мозг его был все еще замутненным после выпитого с утра. Ему приходилось встречаться с Лейси Хьюстон пару раз за последние несколько лет. Однажды ему даже предлагали роль в картине с ее участием, однако, по сути, он не был с ней знаком. Впрочем, Рем сомневался, что в целом свете существует хоть один человек, который хорошо знает Лейси. После двадцати пяти лет, проведенных в Голливуде, он уже успел убедиться, вращаясь в кинематографических кругах, что у по-настоящему красивой женщины обычно бывает очень мало близких друзей. Поклонников – да, много, но не друзей. По-видимому, в такой редкой красоте есть нечто, что исключает саму возможность дружбы.
Однако он не испытывал жалости к Лейси, даже узнав, что она помещена в Клинику. Кинозвезда вполне могла позволить себе подобную роскошь. Рем тоже собирался на лечение, но как раз он-то не мог себе этого позволить. Он был по уши в долгах, и ему пришлось взять ссуду в восемь тысяч долларов, чтобы оплатить месяц пребывания в Клинике. Разумеется, он мог бы обратиться в другие, более дешевые лечебные центры для алкоголиков. Но ему казалось, что именно Клиника должна стать поворотным пунктом в его карьере, в течение долгого времени медленно, но неуклонно стремившейся к закату. Само собой, поворот этот не мог произойти мгновенно, но попытаться стоило – так казалось Рему, который сейчас, с похмелья, пребывал в самом мрачном расположении духа.
В крайнем случае это принесет ему некоторую долю известности. Вероятно, даже целый абзац в «Новостях от Синди», подумал он не без горечи. Удивительное дело, в прежние времена любое упоминание твоего имени в скандальной бульварной газетке вроде «Инсайдера» было равнозначно анафеме; малейшее пятно на личной или профессиональной репутации звезды означало немедленный конец карьеры или же временное изгнание, как это было с Робертом Митчемом и марихуаной, Ингрид Бергман и супружеской неверностью. А теперь он мечтает, чтобы Синди Ходжез раструбила на весь свет о том, что Тодд Ремингтон лечится от алкоголизма.
На сегодняшний день Рем не мог похвастаться и самой ничтожной долей известности, что бы он ни предпринимал. Возможно, даже его кончина удостоится не более чем пары строк в разделе некрологов газеты «Лос-Анджелес таймс».
В течение пятнадцати лет Тодд Ремингтон находился на вершине славы, снимаясь в одном вестерне за другим. У Рема было худое, обветренное лицо настоящего ковбоя, и такого рода роли существовали словно специально для него. Внезапное падение популярности вестернов положило всему конец. Некоторые из его коллег сменили амплуа; однако Рему это оказалось не по силам. Другие бывшие звезды вестернов удалились на свои ранчо и жили на доходы от капиталовложений, предусмотрительно сделанных ими в лучшие времена. Кое-кто даже подался в политику. Но Рем тратил деньги так же быстро, как и зарабатывал, и он не мог позволить себе уйти на покой. Последние десять лет он старался наскрести себе средства на существование везде, где только было возможно, и даже брался за работу статиста, чтобы перехватить несколько долларов, но и эти дни, увы, минули безвозвратно. Затраты на производство фильмов резко подскочили, и продюсеры брали теперь как можно меньше статистов; массовки по большей части отошли в прошлое. Поэтому Рем перебивался случайными заработками – и пил, пил, чтобы забыться. Путешествие до дна бутылки казалось ему бесконечным.
После очередного крупного запоя Рем пришел в себя в больнице, и доктора предупредили его, что у него осталось только два пути – бросить пить или умереть. Выйдя из больницы, он обнаружил, что уже не может отказаться от спиртного по собственной воле. Ему даже как-то пришло в голову просто напиться до смерти и покончить со всем разом, но Рема отнюдь нельзя было назвать малодушным, и он постарался отбросить эту мысль.
Ему с трудом удалось наскрести денег, надоедая старым знакомым и вторично заложив единственную собственность, которая у него еще оставалась, – захудалое ранчо в Калифорнии. Наконец у него набралась достаточная сумма, чтобы оплатить пребывание в Клинике. Если лечение окажется успешным и он сможет сделать себе на этом хотя бы небольшую рекламу, то у него будет шанс – всего лишь шанс, – что его имя попадется на глаза кому-нибудь из продюсеров и он сумеет еще показать себя. Рем уже не помышлял о главных ролях, он был бы более чем признателен судьбе и за возможность сняться в характерной роли вроде персонажей Уолтера Бреннана. Черт побери, все, что ему нужно, – это еще один шанс! Рем категорически запрещал себе даже думать о том, что случится, если он потратит все свои деньги на Клинику и это ни к чему не приведет.
Дик Стэнтон читал заметку Синди Ходжез, сидя на кухне у Зои за чашкой кофе, с сигаретой в руке. Закончив, фыркнул и откинулся на спинку стула, глядя на сидящую напротив Зою чистыми и невинными, как у ребенка, карими глазами.
– Готов держать пари, что эта самая Синди Ходжез – изрядная мерзавка, моя дорогая.
Зоя вынула тонкую сигару и уклончиво пожала плечами.
– Может быть, да, а может быть, и нет. – Губы ее изогнулись в слабой усмешке. – Не все удачливые женщины – мерзавки, Дикки.
– Любой, кто трясет чужое грязное белье, чтобы добиться успеха, подходит под это определение.
Зоя одарила его снисходительной улыбкой. Дик Стэнтон был бледный, тонколицый мужчина сорока двух лет от роду, худой и подтянутый, словно гончая. Он являл собой настоящий сгусток энергии – во всем, что не касалось творческой стороны. Когда-то весьма популярный романист, Дик переживал сейчас не лучшие времена. Ему приходилось долго собираться с духом, чтобы написать хотя бы несколько строк, которые обычно кончали свою жизнь в мусорной корзине.
Зоя никогда не понимала, как может мужчина заниматься любовью с другим мужчиной, впрочем, в минуты откровенности она часто говорила: «Мне не дано постичь прихотливость человеческой натуры».
Несмотря ни на что, ей нравился Дик Стэнтон. Он был добрым, верным другом, душой общества, к тому же горячим сторонником ее дела. Он прямо признался ей, чем была вызвана его неприязнь к Клинике. В прежние годы, когда ему сопутствовал литературный успех, Дик сблизился со своим товарищем по комнате в Сан-Франциско, к которому испытывал самую нежную привязанность. Но вскоре Стэнтон оказался в творческом кризисе, или, как он там еще называется, утратил свою писательскую энергию и сильно запил. В течение трех лет Дик превратился в законченного алкоголика. Его отношения с партнером между тем неотвратимо ухудшались, и однажды тот просто собрал вещи и уехал.
Вскоре после этого Дик перебрался в Оазис и бросил пить. Он и теперь был сторонником воздержания, однако ему каждый день приходилось бороться с соблазном. Дик приходил в ужас от одной мысли, что снова запьет и кончит свои дни в каком-нибудь месте вроде Клиники. Она воплощала для него все кошмары лечебницы для душевнобольных…
– Но этот твой прием заранее поднимает мне настроение. – Встав с места, Дик принялся расхаживать по кухне, его худое лицо вспыхнуло румянцем. – Мне нравятся люди, которых ты собираешь на своих вечеринках, дорогая. Иногда они напоминают мне вот этих птиц. – Он взмахнул тонкой рукой. – Если кто-нибудь из них недоволен и поднимает крик, очень скоро все остальные подхватывают. Единственная разница в том, что птицы в отличие от твоих гостей не могут добраться друг до друга.
На его лице появилась ехидная усмешка.
– Вот было бы забавно как-нибудь рассадить всех этих людей по отдельным клеткам и послушать, как они завизжат с досады. Некоторые из них не способны произнести ни слова иначе, как прямо тебе в лицо, и желательно на расстоянии плевка.
– Ну же, Дик, не будь таким язвительным!
Дик знал о широко распространенном мнении, будто гомосексуалисты предпочитают иметь в качестве близкого друга женщину старше их по возрасту, годящуюся им в матери. В этом клише, как и во многих других ему подобных, присутствовала доля правды, но до сих пор Дику удавалось избежать стереотипа. И даже теперь, хотя он и стал близким другом этой женщины, ему казалось, что он избежал ловушки. Никаким усилием воображения он не мог представить себе Зою Тремэйн в роли матери! За ее ничем не нарушаемым спокойствием скрывались проницательность и тонкий расчет деловой женщины.
Дик почти всегда делился с Зоей своими секретами, однако один из них он все же оставил при себе. Хотя большая часть его писательских трудов в настоящее время ничего не стоила и годилась лишь на то, чтобы отправиться прямо с пишущей машинки в мусорную корзину, он продолжал вести дневник, в который время от времени вносил беглые заметки – краткие характеристики людей, с которыми ему доводилось встречаться. Эти записи он бережно хранил, хотя и сам не знал зачем. Зоя была одним из любимых его персонажей.
– Я думаю, – сказала Зоя, – что стоит пригласить в придачу Отто Ченнинга.
Взгляд Дика стал жестким.
– Отца Сьюзен? Ты же знаешь, как она его ненавидит.
– Это должно подлить масла в огонь, ты согласен?
Дик покачал головой:
– Иногда, Зоя, мне кажется, что среди интриганов тебе не сыскать равных.
– Вовсе нет. Сьюзен может без труда избежать встречи с отцом – ведь дом большой. И кроме того, ей необходимо научиться выходить из неприятных ситуаций. Пожалуй, я разошлю приглашения всем троим из этой дружной, но отнюдь не святой троицы – Ченнингу, мэру Уошберну и нашему обожаемому начальнику полиции, чтобы мы по очереди могли с ними пререкаться. Это сделает прием еще более занимательным.
Билли Рипер читал «Новости от Синди» в палате отделения детоксикации Клиники. Он подкупил одного из сотрудников, и тот тайком приносил ему номера голливудских профессиональных газет и «Инсайдера». Пока что не удалось договориться о большем в этом проклятом месте, но по крайней мере он был в курсе всех сплетен из мира шоу-бизнеса.
Билли с особым интересом прочел ту часть «Новостей», которая касалась Лейси Хьюстон. Значит, она тоже попала в эту позолоченную клетку. Билли никогда не приходилось встречаться с легендарной актрисой – они вращались в разных кругах, – но он видел фильмы с ее участием. Хотя Лейси была уже далеко не желторотым цыпленком, она по-прежнему оставалась достаточно привлекательной, чтобы заставить кипеть кровь в жилах любого мужчины. И кроме того, у них, судя по всему, есть нечто общее. Кокаин. Интересно, курила ли она чистый наркотик, вдыхала или впрыскивала прямо в вену. Тут Билли вздрогнул. О черт, чего бы он ни отдал сейчас за самую малую дозу порошка, чтобы забыться над курительницей в ожидании неописуемого экстаза. Кайф от иглы был куда сильнее, чем от курения или вдыхания, даже сильнее, чем удовольствие, которое испытываешь, трахнув какую-нибудь девчонку, но игла и все, что с ней связано – поиск вены, боль от укола и вид крови, – внушали Билли страх. К тому же он знал, что от иглы можно подцепить любую гадость – гепатит, стрептококковую инфекцию, даже заражение крови и СПИД. Находясь в компании, он обычно вдыхал наркотик – для него это было способом показать, что он «свой» парень, но когда Билли оставался один, он, как правило, курил чистый кокаин.
Билли метался по кровати, ничего так не желая, как вырваться отсюда во что бы то ни стало. Черт, тут ничем не лучше, чем в кутузке! Он очнулся в этом месте три дня назад, почти не помня, как он сюда попал. При первой же возможности бросился к двери, и понадобились усилия двух охранников и инъекция, чтобы заставить его угомониться. Когда Билли снова пришел в себя, он обнаружил, что находится в этой палате со стальной сеткой на окнах и прочным замком в двери, который защелкивался всякий раз, когда кто-нибудь приходил или уходил. Каждый день его пичкали какой-нибудь успокоительной дрянью, но толку от этого было не больше, чем если бы кому-то вздумалось мочиться на горящее здание, чтобы потушить пожар.
За последние два дня Билли с помощью своего менеджера постепенно связал воедино цепь событий, которые привели его в Клинику. Он выступал на рок-фестивале под открытым небом в Ирвин-Мидоуз вместе с четырьмя другими группами, и поклонники Рипера успели изрядно поднабраться к тому времени, когда их кумир взял в руки микрофон.
Если бы Билли выступал первым, то скорее всего ничего бы не произошло. Но он был третьим в программе, и к этому моменту у него началась ломка. У Билли имелся испытанный способ, благодаря которому он мог выдержать до конца концерта, – вдохнуть двойную дозу кокаина перед тем, как выйти на подмостки. Обычно кайф длился от пятнадцати минут до получаса. Но на том концерте весь график оказался сорванным, и прошел почти час, прежде чем Билли и его группу пригласили на сцену. К этому времени он уже перевалил через пик и все глубже и глубже погружался в депрессию.
Билли пропустил пару рюмок водки, которая обычно помогала ему во время ломки. Но не на этот раз. Он просто не мог появиться перед зрителями. Билли знал, что ударник из его группы колол себе кокаин, и хотя игла внушала ему страх и отвращение, толчок был просто необходим. За две минуты до выхода на сцену ударник вонзил иглу в руку Билли, впрыснув волшебный белый порошок прямо в вену.
Кайф только начался, когда Билли крупными шагами подошел к микрофону. Он словно парил на высоте десяти футов над сценой и чувствовал себя на вершине мира. Приветственные крики толпы еще больше воодушевили его.
Он запел, держа гитару так, словно она была продолжением его тела, и зрители подпевали и раскачивались вместе с ним. Потом он окончательно вошел в раж, голос его разносился высоко над головами зрителей. Чувствуя себя на высоте, он оседлал гитару, как Слим Пикенс ядерную боеголовку в фильме «Доктор Стрейнджлав»…
И тут он впал в забытье. Следующее, что мог вспомнить Билли, – это то, что он оказался в Клинике. Его менеджер Джо Девлин помог ему восполнить пробелы. По-видимому, у Билли начались галлюцинации, он соскочил со сцены, рухнув прямо вниз, и мог бы серьезно пострадать, если бы толпа поклонников не оказалась настолько плотной, что смягчила его падение. Сам Билли остался невредим, но один из зрителей схлопотал перелом руки, а другой – ушиб, и оба они, если верить Девлину, требовали в судебном порядке чертову уйму денег в качестве компенсации. Именно Девлин поместил Билли в Клинику. Рипер уже решил снять с него живьем шкуру, как только его выпустят из этого гнусного места.
Девлин утверждал, будто Билли теперь полностью зависим от кокаина. В свои двадцать лет он стал законченным наркоманом, тем самым не только губя здоровье, но и ставя под удар всю свою карьеру. Еще один инцидент вроде того, что произошел в Ирвин-Мидоуз, и с ним все будет кончено.
Так говорил Девлин. Но, по мнению самого Билли Рипера, все это было полнейшей чушью. Он справится с чем угодно. Разве ему до сих пор не удавалось совладать с внезапной славой, большими деньгами, девицами, готовыми по первому зову кинуться ему на шею? Точно так же он справится и с кокаином. Проклятие, ему тогда просто необходим был какой-нибудь стимулятор, чтобы продержаться на сцене до конца выступления. Никто не в силах понять это, кроме другого исполнителя. Чтобы петь на грани полного исступления, как того ожидали от него поклонники, Билли не мог обойтись без возбуждающих средств.
Однако, похоже, ему придется пробыть тут довольно долго. Девлин показал ему бумаги – документы из регистратуры с собственноручной подписью Билли Рипера на них.
Издав резкий смешок, он протянул руку и нажал кнопку вызова обслуживающего персонала. Разумеется, они ничего не дадут ему, но по крайней мере он сможет немного потрепать им нервы, тем самым развеяв скуку.
Внезапно Билли вспомнил об одной из медсестер, которую он встречал здесь пару раз. Кэти, кажется, или как там еще ее зовут. Прелестные грудки и задница. На лице Билли появилась плотоядная усмешка, он почесал голову. Возможно, ему удастся когда-нибудь залезть под ее накрахмаленный подол. Видно, он не совсем конченый человек, раз по-прежнему способен испытывать сексуальные желания.
Губернатор Уильям Стоддард читал номер «Инсайдера» в небольшом ресторанчике в тридцати милях от Оазиса. Кто-то оставил газету на прилавке киоска.
Губернатор медленно потягивал прямо из термоса охлажденный «Джек Дэниэльс» – с той самой минуты, как они покинули международный аэропорт Лос-Анджелеса. После нескольких миль пути Рид не удержался от замечания:
– Я знаю, что вы обладаете стойкостью к действию спиртного, губернатор, но все же посоветовал бы вам не слишком на него налегать. Вряд ли будет прилично явиться туда пьяным.
Стоддард в ответ проворчал:
– Бобби, я направляюсь в Клинику на целый месяц, и уж конечно, никакой выпивки там не будет. Так что перестань на меня наседать, ладно?
– Я думаю о вас, губернатор. Вам следует поддерживать свой имидж, и мне кажется, что вы не должны быть чересчур пьяны, раз уж решили обратиться в лечебное учреждение. Надо ли напоминать, что идея с самого начала принадлежала вам?
– Извини меня, Бобби. Я не хотел быть резким с тобой.
Стоддард с искренней теплотой смотрел на коренастого, невысокого человека, сидевшего за рулем взятого напрокат «форда». Трудно было догадаться, глядя на него, что Бобби Рид обладает светлым умом, а также политическим чутьем, которое никогда не подводило. Стоддард привык отдавать должное людям, когда они того заслуживали, и у него не было ни малейших сомнений, что он никогда бы не стал губернатором штата без помощи Бобби Рида.
– Бобби, знаешь, сколько я употреблял спиртного в последние несколько месяцев? По кварте в день.
Рид бросил на него изумленный взгляд:
– Так много? О черт, я даже понятия не имел!
– И тем не менее это правда. Именно потому я и решил, что мне нужно как следует протрезвиться и покончить с этим проклятым зельем. Ты сам говорил, что избирательная кампания этой осенью обещает быть очень трудной, а я никогда не чувствовал себя спокойно во время предвыборной гонки. Мне она кажется чертовски утомительной, а когда меня что-то утомляет, я обращаюсь к бутылке «Джека Дэниэльса» за утешением.
Рид развернул машину, чтобы объехать медленно двигавшийся грузовик. На лбу его залегла хмурая складка.
– И все же я не спокоен, губернатор. Целый месяц в отлучке! Для вас это слишком долгий срок. У многих ваше отсутствие может вызвать недоумение.
– Пусть себе недоумевают. Черт побери, легислатура[3] штата разъезжается на каникулы на три месяца! А я за все время пребывания в должности ни разу по-настоящему не отдохнул. Я заслуживаю того, чтобы хотя бы месяц потратить на себя. Жить в горной хижине, охотиться, удить рыбу… – На его губах промелькнула усмешка. – Колоть дрова, как когда-то президент. Будь я проклят, если Майра и дети не приняли все это на веру. Никаких особо важных законопроектов, требующих моей подписи, не ожидается. А если и возникнут непредвиденные обстоятельства, ты знаешь, где меня искать, и, кроме того, я почти каждый день буду звонить тебе. Этот доктор Брекинридж из Клиники пообещал предоставить мне личный аппарат, так что любой вызов от тебя поступит прямо ко мне, минуя коммутатор. Постарайся взглянуть на дело с другой стороны, дружище. – Стоддард похлопал Рида по плечу. – На целый месяц ты станешь в некотором роде губернатором. Разве тебя это не прельщает?
– Ни в коей мере, – отозвался Рид, выразительно покачав головой. – Я рад, что нахожусь на своем месте и могу помогать вам, насколько это в моих силах.
– Я и впрямь чертовски многим тебе обязан – говорю на тот случай, если не удосужился сказать об этом раньше. Помоги мне выбраться из этой переделки, и я буду у тебя в неоплатном долгу.
Стоддард погрузился в задумчивость, все еще держа на коленях термос. Неожиданно он опустил оконное стекло, не обращая внимания на порыв знойного воздуха, и выплеснул на дорогу остатки виски. Затем снова закрыл окно, заткнул термос пробкой и швырнул его на заднее сиденье.
– Возможно, в Клинике из меня сделают трезвенника и подскажут, как оставаться им и впредь. Притормози у следующей стоянки для грузовиков, Бобби. Хочу выпить черного кофе.
Именно там губернатор и обнаружил номер «Инсайдера». Ожидая, пока им подадут кофе, он нехотя листал страницу за страницей. Это был первый экземпляр бульварной газетки, попавший ему в руки за долгие годы. Рид тщательно просматривал всю поступавшую к нему прессу, но бульварные листки не входили в его список. Не успев поднести к губам чашку, Стоддард так и застыл на месте. Его взгляд остановился на заметке Синди Ходжез – как раз на той ее части, где упоминалось о Клинике.
Ему уже приходилось сталкиваться с этой бесцеремонной особой, когда он баллотировался на пост губернатора. Синди в ту пору только начинала работать в газете, и ей было поручено освещать его избирательную кампанию. Она отличалась острым язычком, хлестким и желчным литературным стилем и особым, присущим всем любителям сплетен чутьем на разного рода грязь. Она была словно москит, жужжащий беспрестанно перед самым его носом и порой норовящий ужалить. Спустя некоторое время он решил, что не стоит обращать на нее внимания, но эту женщину было не так-то просто игнорировать. Позже Стоддард пришел к заключению, что проникся к ней отвращением с первого взгляда. По-видимому, это чувство не было взаимным – она относилась ко всем окружающим с тем же едким сарказмом, что и к нему, но сам он определенно презирал ее.
Стоддард уже хотел было показать заметку Риду, но передумал и одним глотком выпил кофе. У Рида и без того достаточно хлопот из-за пребывания губернатора в Клинике. Кроме того, доктор Брекинридж заверил Стоддарда, что, если тот будет досконально следовать его инструкциям, никто никогда не узнает о том, что он находится там на лечении. Он прошел регистрацию в аэропорту под вымышленным именем, автомобиль взяли напрокат под другим вымышленным именем, а о том, что нового пациента зовут Уильям Стоддард, известно лишь двум лицам во всей Клинике: доктору Брекинриджу и директору. Вряд ли в их интересах позволить просочиться наружу ненужным слухам.
Поделиться книгой: