Моя Чалдонка

А из плотного кольца школьников уже раздавались поощрительные возгласы:

— Покажи-ка ему. Голован!

— Не робей, Володька!

— Поскорее, а то звонок!

Они уже сцепились, когда раздвинув круг, рослый парень в суконной куртке легко разнял их и стал между ними, не переставая спокойно и вкусно жевать.

Ерема Любушкин очень вырос за лето, раздался в плечах. Рукава его курточки чуть прикрывали локти, и вообще курточка сильно стесняла его. Широкое лицо Еремы с маленьким прямым носом почернело от загара, руки — в мозолях, трещинах, засохших царапинах. Он чуть не все лето провел в тайге, за Амазарским хребтом, на рубке и сплавке леса, и пахло, казалось, от Любушкина сосновыми свежими плахами, березовой корой, смоляной кедровой шишкой.

— Хватит, в другой раз! — сказал Ерема Любушкин, перестав на секунду жевать и надувая щеку; лицо его сразу стало и важным и смешным.

— Тебе-то что! — обозлился Дима. — В другой раз я тебе наподдам!

— Мне?

— Ерема, не мешайся, — сказал Володя, — отойди-ка, отойди!

— А не отойду!

Кольцо школьников задвигалось, сместилось.

— Тонечка идет! — крикнула Лиза Родионова. — Ерема, перестань жевать серу!

Антонина Дмитриевна подошла своей летучей походкой. В руках у нее был серебряно блестевший спортивный четырехствольный свисток.

— Чего это вы p-распетушились? — сказала она с лепкой запинкой. — На кого же ты похож, Дима!

Неожиданным движением она сняла с Диминой головы картуз, пригладила торчащие во все стороны соломенные волосы, застегнула пуговицу ковбойки. Дима отстранился.

— Опоздали вот — Пуртов и Отмахов. И Анне Никитичне нагрубили. — Маша Хлуднева очутилась рядом с вожатой и заглядывала ей в лицо. — Еще драться вздумали!

— Опоздали! Разобраться надо! — В руках у Вени засиял на солнце толстый глянцевитый лист бумаги. — Это что?!

— Зачем же вы нагрубили новой учительнице? Эх, вы! — сказала Антонина Дмитриевна. — Отдали бы ей записку, и все!

— Как же! Вам велено отдать! Вот.

— Что ж, посмотрим, что у вас за оправдание!

Антонина Дмитриевна, кинув быстрый взгляд на мальчиков, развернула листок.

— Ой! — Она приложила руки к груди. Свежее, ясное лицо покрылось краской. Ветерок играл ниточкой-волоском, забежавшим на лоб. — Он сам… сам вам передал?

— А как же, — ответил Веня и, подумав, добавил: — Нас еще компотом угостили. Персики в сиропе.

Дима с безразличным видом крутил свой картуз. Антонина Дмитриевна обернулась в сторону южных сопок, спокойно глядели черные впадины туннелей. Холодно-ласковые пестрели над ними сопки. Да, пройдут еще эшелоны. Десятки. Сотни. Но тот, который прошел час назад, здесь уже не пройдет. Никогда. Ведь вот так близко, рядом был он — Алеша…

Больше ни о чем не спросила Антонина Дмитриевна мальчиков. Повернулась и почти побежала к школе. А Веню и Диму окружили товарищи.

— Хоть бы рассказали толком про Алексея Яковлевича, — попросил Володя. — Всем интересно.

— Это пусть Венька! — ответил Дима. — Он умеет.

— Давай, Свист, давай! — поощрил Ерема.

Веня, довольный вниманием товарищей, начал:

— Только мы подошли к разъезду, смотрим — эшелон идет, длинный-длинный, хвоста не видать. Стоим под откосом, вагоны считаем и вдруг слышим: «Веня, Дима!» — Алексей Яковлевич! Мы как закричим, Чернобоб как залает! Поезд и остановился — наверняка машинист услыхал. Мы — к вагону. Смотрим — полковник сидит, консервы ест. И Алексей Яковлевич уже спрыгнул, а нашивки у него лейтенантские. — Веня подумал: — Нет, кажись, капитанские!.. Давай нас обнимать, целовать: «Это, говорит, товарищ полковник, мои самые лучшие друзья!»

Ерема напыжил щеки, еле удерживаясь, чтобы не гоготнуть. Дима слушал с равнодушным видом.

— «Хотите, говорит, со мной?» — продолжал рассказывать Веня.

— Ну да, так и сказал? — Ерема щелкнул себя пальцем по надутой щеке.

— А как же! Только тут поезд тронулся, мы, значит, рядом с эшелоном побежали, чтобы записку словить, а Дима споткнулся, да чуть не под колеса… — Веня скосил глаза на Пуртова: «Вон как выручаю!»

— Врешь ты, Венька, — прямо сказал Володя. — Ну, ты соображаешь, зачем Алексею Яковлевичу брать вас с собой?

Когда Вене Отмахову не верили, он начинал размахивать руками, вызывать на спор, жарко клясться.

— Да мы с Димой! Вы еще не знаете!.. — И вдруг он как-то странно булькнул и замолчал.

— Факт — записку принесли, — коротко сказал Пуртов. — Чего еще?

Опустела школьная ограда. Спокойно высились лиственницы, потихоньку роняя на землю длинную порыжелую хвою. Гроздьями, как виноград, висели на березах пожелтевшие листья. Горели кострами сопки. Сверкало синее небо, пронизанное солнечными лучами. Было первое сентября тысяча девятьсот сорок первого года.

4

Домик, в котором живет Тоня с братом Степушкой, стоит на берегу Черного Урюма. Словно бы самое окраинное жилье в поселке — домик Рядчиковых, а от него до любого места рукой подать: и до приисковой площади, где школа и контора, и до Тунгирского тракта, и до брода через Урюм; брод — слева, а справа — висячий мостик, еще выше по реке работают драги. Всегда людно здесь. По ягоды ли идут, по грибы или охотиться, надо пройти мимо домика.

Домик с виду неказистый: старый, из почерневших, трещиноватых бревен, окна маленькие. Зато внутри тепло, уютно, переборки чисто выбелены. Каморку справа отец называл «Тониной светелкой». В большой комнате жили отец со Степушкой. Теперь Степушка жил там один.

Проснувшись засветло, Степушка завозился за переборкой, попыхтел и решил продолжить с сестрой вчерашний неприятный разговор:

— Все идут, а мне оставаться!

— Не все, только с четвертого класса!

— Да, уж я знаю! Петя-то Карякин идет!

— Не идет! И вообще — хватит. Ты еще маленький. Умойся, позавтракай и можешь гулять.

— Не имеешь права оставлять ребенка одного!

— Ну, уж не совсем ребенок. Должен понять!

— Хитрая ты, Тоня. Прибрать постель — большой, подмести — большой, понимать — большой, а на воскресник — маленький.

Завтракал Степушка, бросая на Тоню сердитые взгляды.

— Вот всегда так, — ворчал он себе под нос. — А еще сестра! Напишу отцу. Вот. — И, собравшись на улицу, заявил: — Мы с Петькой еще подумаем!

Тоня села к столу, за которым завтракал Степушка, придвинула к себе банку с молоком, картофельные шанежки, но есть не стала, призадумалась, прошла в комнату, к рабочему столику. В руках у нее очутился листочек из блокнота. Края у него были неровные — Алеша наспех вырвал листочек и написал-то всего несколько слов.

«Милый друг Тонечка! Совсем близко ты… Хочется крикнуть на весь прииск… Услышала бы? Пришла? Сколько лет первого сентября были вместе… А сейчас — еду мимо… Эх! Ружье, фотоаппарат береги и вообще — не забывай, жди… Эшелон тронулся… всех, всех обнимаю… Твой Алексей Буянов».

Ей вспомнился полутемный зал ожидания на станции Куэнге. Все скамейки заняты, и на всех скамейках спят, ожидая поезда на Сретенск. Спят на узлах, на чемоданах. Тоня сидит посреди зала на своем сундучке. Тусклая лампочка мерцает отдаленной звездой: потолок очень высокий. На коленях у Тони раскрытая книга. И вдруг рядом появляется смуглолицый, угловатый паренек в ватнике, с вещевым мешком за плечами. Паренек повел косым чубом туда-сюда — приткнуться негде. И когда взглянул на нее, она невольно подвинулась, освободив краешек сундучка… Оказалось, что и он едет поступать в педучилище.

Тускло светила лампочка, посапывали кругом люди. «Геометрия» Рыбкина лежала на Тониных коленях. Алеша рассказывал о Чите, о детдоме, об Ингоде, Тоня — о прииске, отце, школе. Потом вышли на платформу, в августовскую звездную ночь долго ходили, молчали, говорили, снова молчали…

Тоня не могла расстаться с этим листочком. Конечно, она сбережет и ружье и фотоаппарат. А вот «и вообще — не забывай» — это глупо. Разве он для нее «вообще»?.. Почему жизнь разбрасывает людей, когда они только-только собрались сказать друг другу очень важные и очень трудные слова?

Этим летом они задумали прогулку вниз по Шилке. Степушка уже приготовил свои удочки, крючки, банку под червяков: «Эх, ленков наловлю!» Алеша шутил: «Трое в лодке, кроме собаки». Отплытие назначили на первое июля, но первого июля, душным предгрозовым вечером, Тоня и Степушка провожали Алешу на разъезд: он уезжал в Благовещенск, в военное училище. И Сеня Чугунок, Алешин товарищ, явился со своим баяном и старался развеселить их самодельными частушками и прибаутками. А сам злился: «Чем я хуже? Почему меня на драге оставили?»

Тогда поезд унес Алешу на восток. Теперь поезд мчит его на запад…

Тоня положила листочек под бумагу, прикрывавшую столик, вернулась в кухню. Нет, сегодня ей не хотелось завтракать в одиночестве. Тоня улыбнулась. Ну да, вот что она сделает! Она пойдет к Анне Никитичне, и они позавтракают вместе. Тоня из-под столика выхватила берестяное лукошко, поставила в лукошко банку с молоком, стакан с брусникой, достала из ящика помидоры, огурцы. Накинула на себя стеганку, платок, захватила в сенях лопату.

Утро было голубое, ясное, прозрачное. Вода Черного Урюма под лучами солнца дробилась, искрилась.

Тоня проходила мимо огромной, вытянутой метров на пятьдесят землянки. С боков и сверху землянка была аккуратно укрыта дерном. К массивной железной двери вело вниз несколько ступенек. У двери стояла высокая женщина. Это была Пуртова, кладовщица базы.

— Зайди-ка, Тоня, ко мне!

Тоня подошла.

— Вижу, что на воскресник. Не задержу.

Погромыхав болтами и замками, Пуртова растворите толстую, в три пальца, дверь. Они спустились в темную прохладу землянки. Пуртова протянула руку, щелкнул выключатель. Над крохотным столиком, возле которого стоял единственный стул, вспыхнула лампочка. Бледный свет ее не проникал в глубь землянки. Пуртова предложила Тоне стул; сама села на опрокинутый бочонок.

Лицо у Пуртовой было землистого цвета, щеки впалые, глаза злые.

— Что там опять… с моим-то? — отрывисто спросила женщина.

Тоня не успела ответить, как Пуртова заговорила быстро, возбужденно, не давая себе передохнуть:

— Измучил, окаянный! Ни помощи от него, ни толку. Ну, как мне его, лопоухого, угомонить? Ему бы только поисть да на улку. «Уроки сделал?» — «Сделал, мама, давно сделал». А как проверить? Прибегу домой, печь растоплю, чтобы сготовить, бегут из столовой, или из магазинов, или из ларьков. «Тетя Паша, крупы; тетя Паша, муки; тетя Паша, сахару». Схватишь кусок, на ходу пожуешь и ему ничего не приготовишь. Так в сухомятку и живем… А он, идол головастый, вместо того чтобы помочь, то в футбол, то в аспидбол, то в болейбол, то куда-то на целый день пропадет. Так все лето пробегал. Позавчера пришел — словно по нему поезд проехал. Девчонку Бобылковых изобидел. При отце с ним не сладили, а теперь куда же! Вот горе-то мое! — Она коротко и зло всхлипнула, провела ладонью по лицу. — Изувечу я его, вот что!

Тоня слушала, и Дима Пуртов стоял у нее перед глазами. Вот он мчится впереди ватаги ребят к Урюму, или к старым разрезам, или к непроходимым зарослям Ерничной пади. В руках палка или рогатка, волосы вздыблены, ичиги истоптаны, из дыр телогрейки лезет вата. Вот с горящими глазами садится за парту, тяжело дыша, весь в поту. Вызовут — ответит то, что выучил наспех в классе или уловил из объяснения учителя. Но вдруг заговорит самолюбие, и на несколько дней Дима превращается в первого ученика. Покажет, что «умеет», и опять забросит ученье…

— Приласкали бы вы его, Прасковья Тихоновна! — неожиданно сказала Тоня и сама смутилась.

— Молода ты, Тоня! — с раздражением ответила Пуртова. Она достала из телогрейки связку ключей — маленьких, больших, круглых, плоских — забренчала ими. — Отец шибко ласков был, а мне некогда с лаской. Не маленький, понимать должен. И школа-то на что? Учителям-то за что платят? Ладно уж, иди, а то опоздаешь. Опять родители виноваты будут.

5

Ранним утром, еще в постели, Анна Никитична включила радио. Маленькая коричневая коробка заговорила усталым голосом московского диктора: «В ночь на седьмое сентября наши войска продолжали бои с противником на всем фронте». Таким небывало далеким и потому бесконечно милым показался домик на берегу Дона — домик, в котором она родилась, выросла и в котором живут, ожидая ее, мать, отец, бабушка. Анна Никитична круто повернулась лицом к стенке. Сияющими волнами заливали белую стену солнечные лучи. В солнечных бликах-узорах ожили фотографии, висевшие над кроватью: здание университета, буковая аллея театрального парка, группа выпускников тысяча девятьсот сорок первого года. Кто думал, кто мог подумать, что фашисты будут бомбить Москву, хлынут к воротам Ленинграда, что «возникнет угроза» (так в сводке) Одессе, Киеву…

Надо встать заняться делом. Надо думать о другом. О чем? О поселке среди сопок, куда забросил ее случай? О разъезде, на котором пассажирский поезд стоит всего лишь одну минуту? Или, может быть, о пятом классе?

Анна Никитична попыталась представить себе пятый «Б». Она припомнила классную комнату с двумя широкими окнами, какие-то картинки на стенах, черную продолговатую доску, а за партами — безликую массу детей. Все одинаковые — и на лицо, и по одежде, и ростом. Только нескольких она запомнила, например, тех, что выгнала. С этого началось ее учительство. Впрочем, она никогда и не мечтала о педагогической работе. Она должна была остаться в Ростове, при кафедре. И вдруг вызов к ректору. Короткий, как на митинге, разговор. Не только с нею — со всеми выпускниками. И всех рассылают по школам. Она даже не успела толком разобраться в том, что произошло, как ей вручили путевку: «Направляется в распоряжение Читинского областного отдела народного образования».

Проводы на вокзале: мрачные шутки отца, горькие слезы матери — ведь она единственная у них! — и вот она здесь, на таежном прииске…

Нет, надо заняться делом.

Анна Никитична встала, застелила постель розовым узорчатым покрывалом, налила в таз холодной речной воды из бочки, долго, с удовольствием умывалась. Раскрыла шкаф. На деревянных и металлических плечиках пестрели платья — шелковые, шерстяные. Какое надеть? Наверно, в костюме у нее слишком строгий вид. Она выбрала светлое платье с кружевным воротником. Оно очень шло к ее голубым до прозрачности глазам и волнистым каштановым волосам. Анна Никитична подошла к окну. Пылающие сопки, высокие лиственницы. На изогнутой длинной ветке сидит красногрудый зяблик и вопросительно смотрит в окно круглым черничным глазом. Встрепенулся, смешно запрыгал по ветке, вспорхнул и помчался в золотую синь. Счастливый!

Она не слышала, как постучали в дверь. Когда обернулась, Тоня была уже в комнате. Серая шаль, завязанная крест-накрест, простенькая блуза, свежее, овеянное утренней прохладой лицо, в руках берестяная плетенка, прикрытая холщевым полотенцем, — крестьянка, и все.

Тоня же рассматривала комнату, в которой бывала прежде столько раз, и не узнавала ее. Когда здесь жил Алеша, комната одновременно напоминала и салон фотографа, и охотничий магазин, и краеведческий музей.

Кровать была застлана серым шерстяным одеялом. И вечно в дверях торчали двое-трое мальчишек…

«Милый друг Тонечка!..» Вот пришла, пришла к тебе, Алеша, а тебя нету. «Эшелон тронулся…» Сейчас бы постоять у окошка и поплакать.

— Давайте вместе завтракать, — сказала Тоня, встретив удивленный взгляд Анны Никитичны, — и пойдем на воскресник!

— А ведь я забыла, — призналась учительница и оглядела себя. — Даже не знаю, в чем идти. Не в этом же платье!

Она достала блюдца, чашки, ложечки, и девушки уселись друг против друга.

Помидоры были маленькие, неяркие. Анна Никитична вспомнила, как за обеденным столом отец торжественно разрезал выращенный им томат — чудовищно красный, величиной с небольшой арбуз; одного хватало на всю семью. Но все-таки и здесь растут помидоры и огурцы. Молоко было вкусное, холодное, ягода — упругая, кисловато-сладкая.

— Вы что-нибудь старенькое подыщите, потемнее, — советовала Тоня, держа обеими руками стакан с молоком. — Одним словом, что не жаль.

— А мне и этого не жаль. Зачем мне теперь мои наряды? Вот лопаты у меня нет, не догадалась из Ростова привезти.

— Еще что! — рассмеялась Тоня. — Мы у Алеши возьмем. У Алексея Яковлевича. Сейчас я сбегаю в сараюшку… А вы переодевайтесь.

Тоня вернулась не скоро. Анна Никитична стояла прошв зеркала и примеривала простенькое серое платье. Оно шло к ней. Девушки встретились глазами, и Тоня протянула учительнице тяжелую лопату на толстом сотовом черене:

— Управитесь?

Анна Никитична взвесила лопату в руках.

— Не беспокойтесь! — Она бросила быстрый взгляд на Тоню. — Вы… вы не жалеете, что устроили меня здесь?

— Нет, не жалею. Зачем же пустовать комнате? — Тоня отошла к столу, стала собирать свою посуду в лукошко. — Я оставлю у вас свое хозяйство, на обратном пути зайду… А вам комната нравится?