Моби Дик

Герман Мелвилл

Моби Дик

Об этой книге и ее авторе

Эту книгу написал американский писатель Герман Мелвилл. Он родился в 1819 году. Когда ему было 13 лет, его отец умер, оставив без всяких средств к существованию жену и восьмерых детей. Из Нью-Йорка семья переехала в маленький городок Олбени, где Герман, бросив школу, стал работать. Работал он рассыльным в банке, батраком на ферме, приказчиком в магазине. Урывками учился и очень много читал. В пятнадцать лет он уже принимал участие в диспутах местного филологического общества, состоявшего из адвокатов, учителей и журналистов.

Девятнадцатилетнего Мелвилла избирают президентом филологического общества. В это время он служил приказчиком в шляпном магазине своего брата. Но вскоре брат разорился и юный президент остался со своим почетным званием, но без гроша в кармане. Поиски работы привели его на борт пакетбота «Св. Лоуренс», где как раз требовался юнга.

Проплавав одно лето, Мелвилл вернулся в Америку и снова стал искать работу на берегу. Но, то ли не мог найти себе дела по вкусу, то ли море уже заронило в его душу искорку, которая разгорелась затем неугасимым стремлением к морским странствиям, только зимой 1841 года начитанный и мечтательный юноша поступил матросом на китобойное судно «Акушнет».

В то время китобойный промысел был полон опасностей и приключений. Повстречавшись с китом, с корабля спускали шлюпки, на которых гонялись по океанским волнам за животным, пока не вонзали в его тело гарпун. Такая захватывающая дух погоня, постоянная борьба с морской стихией, вечный запах крови и ворвани, длительность плавания (иногда китобойцы по три-четыре года не возвращались в родной порт), привлекали к этому промыслу только самых отчаянных бродяг, беглых каторжников, пропойц, то есть тех, кому нечего было терять.

Вот в такой компании плавал Мелвилл полтора года. Капитан «Акушнета» оказался человеком жестоким и несправедливым. Кормили матросов плохо. Больные лежали без помощи. Плаванию не предвиделось конца.

Когда корабль приблизился к Маркизским островам и бросил якорь вблизи острова Нуку-Хива, а взорам матросов открылась цветущая райская долина между высокими горными хребтами, Мелвилл решил бежать с корабля. Ему удалось благополучно высадиться на берег, и, опасаясь преследования, он с трудом перебрался через горный хребет в другую долину, еще более прекрасную, чем та, которую видел с корабля. Но эта долина оказалась населенной воинственным племенем людоедов — тайпи.

Карабкаясь через горы, Мелвилл сильно ушиб ногу; она распухла и болела. Он остался жить с дикарями-людоеда- ми. Спал в их хижинах. Ел их пищу. Бывал на их празднествах. Даже однажды видел, как, вернувшись с поля боя, вожди и воины племени съели своих убитых врагов — дикарей другого племени, гаппаров.

Четыре месяца прожил Мелвилл среди тайпи, и хотя они относились к нему вполне дружелюбно и многое в жизни дикарей показалось Мелвиллу справедливее и лучше, чем в жизни цивилизованного общества, но его мучила тоска по родине, по книгам, по интересным собеседникам. При первой возможности он бежал, и вскоре на палубе австралийского китобойца «Люси Энн», случайно подошедшего к острову Нуку-Хива, появился странный юноша. Он хромал, опирался на палку. Борода, как у старика. Волосы — до плеч. Голое тело прикрыто яркой мантией, сплетенной из травы. Это был Герман Мелвилл.

Он нанялся на «Люси Энн» с правом взять расчет в ближайшей гавани. Он тогда еще не знал, что это старое суденышко охотится не столько за китами, сколько за матросами. Оно находилось в плавании уже много месяцев, но добыло всего двух кашалотов. Капитаном «Люси Энн» был молодой человек, боявшийся моря, китов, матросов и своего старпома, который, фактически командуя судном, был всегда пьян и каждый свой приказ сопровождал зуботычиной. Кормили команду совершенно протухшей солониной, в сухарях копошились черви. Из тридцати двух человек, составлявших экипаж китобойца, десять человек валялись больные в кубрике, а двенадцать бежали. Чтобы не убежали и остальные, капитан не разрешал матросам вы-саживаться на берег.

Вблизи острова Таити, на рейде гавани Паеэте матросы «Люси Энн» взбунтовались и отказались от дальнейшего плавания. Бунтовщиков, в числе которых был и Мелвилл, арестовали и, заковав в кандалы, пять суток продержали в темном кубрике французского фрегата. Но и после этого команда не захотела вернуться на свое судно. Тогда всех заключенных отвезли на берег и поместили в тюрьму. У тюрьмы не было ни стен, ни крыши. Возле полуразвалив- шегося сарая было свалено на землю толстое дерево, распиленное вдоль ствола от основания до вершины. Между обеими половинами зажали ноги матросов, и ствол дерева стал для них общими кандалами.

Недели через три горемычная «Люси Энн», набрав с грехом пополам новую команду из числа беглецов с других кораблей, отправилась в дальнейшее странствие, а бунтовщики, завязав дружбу с охранявшим их туземцем, научились освобождаться из своих деревянных оков и весь день шатались по деревне, только на ночь возвращались в тюрьму.

Мелвилл каждый день приходил в гавань, мечтая наняться на какое-нибудь судно, которое направляется к американским берегам, но никто не хотел брать матроса из взбунтовавшейся команды. Чтобы как-то прожить, он нанялся батраком к двум молодым фермерам, обосновавшимся на ближайшем к Таити островке Муреа, среди дикой и непроходимой лесной чащи. Нередко на одинокую ферму нападали дикие быки и кабаны, и фермерам приходилось не столько обрабатывать землю, сколько сражаться с дикими зверями.

Проработав на ферме некоторое время, Мелвилл взял расчет, сшил себе из бычьей кожи сандалии (у него не было никакой обуви), накрутил на голову чалму (тропическое солнце жгло невыносимо) и отправился бродяжить пешком. Он обошел весь остров Муреа, переправился на Таити, бродил из деревни в деревню, бывал на деревенских праздниках, похоронах, знакомился с обычаями туземцев и даже был принят таитянской королевой По- маре IV.

На Таити он пробыл больше года, пока не удалось наняться на китобойное судно «Чарльз и Генри» из американского города Нантакета. Но «Чарльз и Генри» направлялся не к Америке, а к Японии. Мелвилл высадился на Гавайских островах и некоторое время жил на берегу, поджидая то судно, на котором он мог бы попасть на родину. Таким судном оказался военный корабль «Соединенные Штаты», направлявшийся из Гонолулу в Бостон.

В 1844 году Мелвилл вернулся в Америку. В это время ему было двадцать пять лет. Почти четыре года он вел жизнь, полную опасностей и приключений, встречался с множеством людей, дышал воздухом экзотических стран. Устойчивый пол его дома еще колебался под ногами, как палуба корабля, а он уже сел писать книгу о своих приключениях на острове Нуку-Хива. Эта книга называется «Тайпи». Имя Мелвилла стало известно читателям. Газеты называли его: «Человек, который жил среди людоедов».

Но одной книгой он не мог исчерпать и сотой доли тех впечатлений, которые накопил за время своих странствий. Для этого требовалось написать еще много книг, осмыслить все то, что он видел, сравнить жизнь цивилизованных народов с жизнью дикарей, понять смысл и бессмыслицу человеческих судеб.

Он поселяется в Нью-Йорке и целиком посвящает себя занятиям литературой: много пишет, еще больше читает и размышляет о пережитом. «До тех пор, пока мне не исполнилось двадцать пять лет, — писал он впоследствии в одном из своих писем, — я вообще не жил. Начало своей жизни я датирую с двадцать пятого года».

Вторая книга Мелвилла посвящена его приключениям на Таити. Она называется «Ому». Критики с уважением отзываются о двух первых книгах молодого писателя-путешественника. Читатели к нему благоволят.

Сразу же вслед за «Ому» он пишет еще две книги. С каким-то исступленным упорством он приковывает себя к письменному столу, как некогда был прикован к деревянной колоде; с безумной отвагой распускает он все паруса своего вдохновения и мужественно отдается бурной стихии своих фантазий, философствований, воспоминаний и обобщений.

С момента возвращения на родину до 1850 года, то есть за пять лет, им написано четыре книги, множество очерков, рассказов и стихотворений.

В 1850 году Мелвилл переселяется из Нью-Йорка в маленький городок Питтсфильд и там, в полном уединении, пишет свою самую вдохновенную книгу, ту, которую вы сейчас держите в руках.

«Моби Дик» не похож ни на одну из прежних книг Мелвилла. «Моби Дик» вообще не похож ни на одну из книг, существовавших до того в мировой литературе. Большинство читателей ничего не поняли в ней. Критики закричали: «Караул!»

«Книга, лежащая перед нами, — писал один критик того времени, — это курьезная смесь фактов и фантазии… На эту смесь наброшен покров мечтательного философствования и невнятных размышлений, вполне достаточный для того, чтобы затемнить смысл описываемых фактов».

Другой критик писал так:

«Мистер Мелвилл явно старается определить, как далеко простирается снисходительность публики… Он испытывает одновременно и нашу доверчивость, и наше терпение… По правде сказать, мистер Мелвилл пережил свою репутацию… он погубил не только свои шансы на бессмертие, но даже доброе имя у современников».

Следующая книга Мелвилла «Пьер» вызывает еще большую бурю. Газета «Саутерн куортерли ревью» объявляет Мелвилла сумасшедшим. «Чем скорее автора отправят в больницу, тем лучше, — пишет критик. — Если же его оставят на свободе, то, во всяком случае, нельзя больше допускать его к перу и чернилам». А газета «Америкен виг ревью» идет еще дальше: «Мистер Мелвилл совершил нечто такое, что нельзя извинить даже помешательством. Он мог бы дойти до предела безумия, мог бы рвать в клочья наш бедный язык, мог бы нагромождать слово на слово и прилагательное на прилагательное, пока не соорудил бы пирамиду бессмыслицы».

Сидя в своем маленьком домике в Питтсфильде, Мелвилл читает эти отзывы. Успех прошел. Книг его не покупают. Друзья отшатнулись. Гнетут одиночество и нужда. Его писательский корабль уже изрядно потрепан бурями, но паруса по-прежнему наполнены вдохновением, и он уверенно идет своим курсом к берегам бессмертия.

После выхода в свет «Моби Дика» Мелвилл прожил еще сорок лет. Он продолжал писать книгу за книгой: романы, философские трактаты, стихи. Но успех к нему больше не возвратился.

Он умер в 1891 году. Семидесятидвухлетний писатель был настолько забыт своими современниками, что в некрологе, опубликованном в «Нью-Йорк таймсе», даже перепутали его фамилию.

Современникам казалось, что волны времени навсегда сомкнулись над Мелвиллом и он погребен на дне забвения.

как тысячи других отважных мореплавателей погребены на дне океана. Но стихия человеческого духа — это самая удивительная и непостижимая стихия в мире.

Через двадцать с лишним лет после смерти Мелвилла, уже в нашем двадцатом веке вдруг снова появился интерес к забытому писателю-путешественнику и особенно к «Моби Дику». С каждым годом этой книгой увлекается все больше читателей. Сейчас «Моби Дик» так же известен во всем мире, как «Робинзон Крузо» или «Путешествие Гулливера».

Многое в этой книге покажется вам странным, и я не берусь объяснить, что автор хотел сказать своим произведением, и почему он писал так, а не иначе, и чем эта книга волнует меня и нравится мне. Но я вовсе не думаю, что надо обязательно объяснять и подвергать анализу все то, что нравится нам. Когда мы видим цветок или любуемся восходом солнца, мы не объясняем себе, чем они нравятся нам, но от этого наша радость не становится меньше.

Так и с этой книгой. Доверьтесь автору, причудливому потоку его речи, буйной его фантазии, страстному его вдохновению, и тогда, быть может, и вам покажется, как кажется мне, что это книга не только о том, как безумный капитан Ахав преследует Моби Дика — свирепого белого кита, но еще и о том, как благородный рыцарь Дон-Кихот преследует зло и несправедливость, как множество других отважных и честных людей в разные времена в разных странах разными способами боролись и борются со злом и жестокостью. И наше сочувствие всегда с этими людьми, если даже они и становятся жертвами в своей неравной борьбе, как одноногий капитан Ахав стал жертвой злобного белого кита.

Полностью сохранив сюжет книги, все эпизоды, связанные с охотой на китов, с капитаном Ахавом, с жизнью на китобойце, с характерами различных персонажей, мы постарались также наиболее точно передать суть философских обобщений Мелвилла, его юмор, реализм и особенности его своеобразного языка.

Д. Дар.

Глава первая

На горизонте — начало

Зовите меня Измаил. Несколько лет тому назад — неважно, когда именно, — обнаружив, что в моем кошельке почти не осталось денег, а на земле не осталось ничего, что могло бы заинтересовать меня, я понял, что пришла пора наняться на корабль и поглядеть на водную половину нашего мира, i Так я поступаю всякий раз, когда в душе у меня воцаряется сырой и тоскливый ноябрь, и уныние настолько овладевает мною, что мне хочется выйти на улицу и начать сбивать с прохожих шляпы.

Я очень люблю плавать по морям и океанам. Только не в качестве пассажира. Ведь для того чтобы стать пассажиром, нужен кошелек, а кошелек — всего лишь жалкая тряпка, если в нем ничего нет. К тому же пассажиры страдают морской болезнью, бессонницей, заводят склоки, — словом, получают, как правило, весьма мало удовольствия. Не плаваю я также ни капитаном, ни боцманом. Пусть уж те, кому это нравится, пользуются славой и почетом, связанными с этими должностями. С меня довольно, если я могу позаботиться о себе самом, не заботясь при этом о парусах, рангоуте и такелаже. Что же касается должности кока, то, хоть это и славная должность, но мне как-то никогда не хотелось самому подержать птицу над огнем, хотя, конечно, если ее как следует прожарят другие и толково посолят да поперчат, тогда никто не отзовется о жареной птице с большим уважением — чтобы не сказать благоговением, — чем я.

Нет, когда я хочу отправиться в плавание, я нанимаюсь простым матросом. Правда, при этом мною изрядно помыкают и заставляют прыгать с реи на рею, подобно кузнечику на майском лугу. И поначалу это довольно неприятно, особенно если носишь старинную, достопочтенную фамилию. Задевает чувство чести. Но, в конце концов, не такая уж беда, если какой-нибудь старый хрыч прикажет мне взять метлу и вымести палубу. Вы думаете, я много потеряю от этого в собственном мнении?

И, наконец, я плаваю матросом еще и потому, что матросу платят деньги, а что касается пассажиров, так я ни разу не слышал, чтобы им заплатили хоть пенни. Напротив, пассажиры сами должны платить. А между необходимостью платить и возможностью получать плату — огромная разница.

Но вот с какой стати я, столько проплававший на торговых судах, на этот раз решил пойти на китобойце — объяснить это я и сам затрудняюсь. По всей вероятности, так уж было мне на роду написано.

Немалую роль, правда, в этом решении играли величественные и загадочные морские чудовища — киты, которые всегда привлекали мое любопытство. А кроме того, меня влекли к себе и отдаленные моря, и дикие берега, и тропические земли. И я с радостью готов был испытать все неизведанные мною опасности китобойного промысла, и в моем воображении уже рисовались целые стада громадных китов, а среди них один — грандиозный и зловещий, внезапно возникавший из морской пучины и сверкавший на солнце, как белоснежный айсберг.

Глава вторая

Нью-Бедфорд

Приняв окончательное решение отправиться в путешествие на китобойце, я запихнул пару рубашек в свой старый ковровый саквояж, сунул его под мышку и, взяв курс на Тихий океан, прибыл в Нью-Бедфорд. Было это в декабре, в субботу вечером. Можете себе представить мое огорчение, когда я узнал, что маленький пакетбот до острова Нантакет уже отплыл и никакого другого транспорта не будет до самого понедельника.

Все юные искатели невзгод и тягот китобойного промысла останавливаются в этом самом Нью-Бедфорде. Отсюда и отправляются пакетботы до Нантакета, который следует считать родиной китобойного дела. Именно в Нантакете был вытащен на берег первый кит, забитый американцами. И откуда же еще, как не из Нантакета, отплыл когда-то маленький отважный шлюп, наполовину груженный булыжниками, предназначенными, как гласит предание, для того, чтобы швырять ими в китов, определяя ту дистанцию, с которой можно метать гарпун?

Итак, прежде чем отправиться к месту назначения, я должен был провести в Нью-Бедфорде ночь, день и еще одну ночь, и потому возник серьезный вопрос, где я буду есть и спать все это время.

Был вечер, весьма подозрительный, морозный и неприютный. Никого в городе я не знал. Дно моих карманов было тщательно обшарено пальцами, которые подняли на поверхность лишь жалкую горстку серебра. «Итак, куда бы ты ни отправился, Измаил, — сказал я себе, стоя посреди мрачной улицы с саквояжем на плече и сравнивая сумрак в северной части небосвода с мраком в южной его части, — где бы ты, в премудрости своей, ни решил остановиться на ночлег, будь любезен заранее осведомиться о цене и не слишком привередничай».

Неверными шагами меряя мостовую, я миновал гостиницу «Скрещенные гарпуны», где все выглядело слишком весело и слишком дорого для меня. Чуть дальше виднелась вывеска: «Меч-рыба». Но из окон «Меч-рыбы» доносился звон бокалов и вырывались столь яркие лучи света, что они, казалось, растопили плотный слой снега и льда перед домом. «Нет, и тут слишком светло и весело, — снова подумал я, — но не теряй надежды, Измаил, продолжай свои поиски!» И я отправился дальше, придерживаясь тех улиц, которые ведут к морю, ибо там, без сомнения, должны были находиться самые дешевые, хотя, может быть, и не самые роскошные гостиницы.

Что за унылые улицы! Пустыри, длиною чуть ли не в милю; ни фонаря, ни освещенного окна. Только где-то вдалеке едва заметный проблеск света, точно свеча во мраке подземелья.

Продвигаясь во тьме, я набрел, наконец, на слабый огонек недалеко от пристани и услышал в воздухе тихий, унылый скрип. Подняв голову, я разглядел над дверью раскачивающуюся вывеску, на которой белой краской было начертано:

Гостиница

"Китовый фонтан"

Питер Гроб

«Гроб?.. Китовый фонтан?.. Звучит несколько зловеще», — подумал я. Ветхий домишко, украшенный этой мрачной вывеской, покосился набок, словно несчастный паралитик. В окнах было темно, из-за двери не доносилось ни звука. «Вот это пристанище мне по карману! — сказал я себе. — Ну что ж, отдерем лед с обмерзших подошв и посмотрим, как выглядит этот «Китовый фонтан» изнутри».

Глава третья

В гостинице «Китовый фонтан»

Войдя в дом, я оказался в просторной низкой комнате, обшитой деревянными панелями, будто сжатой со всех сторон бортами ветхих кораблей. На одной стене висела большая картина, вся закопченная и до того стертая, что только путем тщательного ее исследования, многократно к ней возвращаясь и настойчиво расспрашивая соседей, можно было кое- как приблизиться к пониманию замысла живописца. А замысел этот сводился, по всей вероятности, к следующему: невдалеке от мыса Горн на судно обрушился свирепый ураган; несчастный корабль уже наполовину погрузился в кипящие волны, и на картине видны только три его осиротевшие мачты; в довершение всех бед, разъяренный кит вознамерился перескочить через погибающее судно, и глаз живописца застиг его в тот страшный миг, когда оголенные мачты вот-вот вонзятся в черную китовую тушу.

Вся противоположная стена комнаты была увешана копьями и дубинками из арсенала варваров и каннибалов. Глядя на одно из этих жутких орудий — громадный металлический серп с изогнутой рукоятью, — нельзя было не съежиться, представляя себе кровавый урожай, собранный свирепым дикарем с помощью этого инструмента. Здесь же висели старые заржавленные гарпуны и остроги, изогнутые и покореженные — грозное оружие прославленных китобоев. О некоторых из них можно было бы рассказать замечательные истории. Вон той длинной острогой пятьдесят лет назад Нэйтон Свейн за один день поразил пятна дцать китов. А этот гарпун — так похожий на штопор — был заброшен в яванских водах, а извлечен из пучины лишь много лет спустя у мыса Бланко. Гарпун вонзился чудовищу в хвост и, подобно игле, блуждающей в человеческом теле, прошел за несколько лет путь в сорок футов и найден был у самого китового горба.

Миновав этот унылый вестибюль, я через низкую арку, пробитую, по всей вероятности, на месте бывшего громадного камина, попал в гостиную. Здесь было еще более уныло и сумрачно: над головой нависали такие тяжелые балки, а под ногами скрипели такие корявые, ссохшиеся доски, что впору было вообразить себя в кубрике дряхлого корабля, темной ночью покачивающегося у пристани. Вдоль стены стояли стеклянные ящики со всякими запыленными сокровищами, собранными в самых отдаленных уголках нашего обширного мира. Возле них слонялись, в ожидании ужина, несколько молодых матросов, разглядывающих заморские диковинки.

В глубине комнаты виднелось темное сооружение, на-поминающее голову гренландского кита. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это действительно китовая челюсть, такая громадная, что под ней, наверное, могла бы проехать карета. В этой грозной китовой пасти были устроены полки, заставленные старинными графинами, флягами и бутылями, возле которых суетился маленький сморщенный буфетчик, втридорога продававший матросам горячку и погибель за наличные деньги.

Сообщив хозяину о своем намерении снять у него комнату, я услышал в ответ, что гостиница полна — нет ни одной свободной постели.

— Но постой-ка! — воскликнул он, хлопнув себя по лбу. — Ты ведь не станешь возражать, если я уложу тебя с одним гарпунщиком, а?.. Ты, я вижу, собираешься в плавание, вот и привыкай ко всяким неудобствам.

Я сказал ему, что не люблю спать вдвоем, но в этом случае все зависит от того, что собой представляет гарпунщик, и если он окажется не слишком грязным и пьяным, то уж, конечно, лучше укрыться половиной одеяла, которым поделится с тобой честный человек, чем и дальше бродить по незнакомому городу в такую холодную ночь.

— Ну вот и отлично, — ответил хозяин. — Присаживайся, ужин сейчас поспеет.

Вскоре все обитатели гостиницы были приглашены в соседнюю комнату к столу. Здесь горели только две тусклые сальные свечи в витых подсвечниках. Стужа — ну, прямо, как в Исландии. А камин давно остыл. Нам пришлось наглухо застегнуть свои бушлаты и греть оледеневшие пальцы о кружки с крутым кипятком. Зато угощение было самого высшего сорта: не только картошка с мясом, но и сладкие булочки, — да, клянусь честью, сладкие булочки к ужину! Один матрос накинулся на них с такой свирепостью, что хозяин ему заметил:

— Эй, приятель! Этак тебе ночью придется не сладко!

— Хозяин, — прошептал я, — уж не гарпунщик ли это?

— Нет, — сказал он с какой-то дьявольской ухмылкой, — тот гарпунщик лицом потемнее. Да и булочек он есть не станет: он питается одним только кровавым мясом.

— Черт его побери, — воскликнул я, — а где же он сейчас, этот гарпунщик?

— Скоро придет, не волнуйся, — ответил хозяин.

Но у меня уже возникли какие-то опасения по поводу «темнолицего» гарпунщика, и я решил, что, если и придется нам спать вместе, так, по крайней мере, я заставлю его первым раздеться и лечь под одеяло.

Ужин окончился, матросы разошлись по своим комнатам, только я остался в гостиной, размышляя о предстоящем ночлеге. Между тем обещанного мне гарпунщика все не было.

Глава четвертая

Загадочный гарпунщик

Никто не любит спать вдвоем. Честное слово, когда дело доходит до того, чтобы подняться в спальню, раздеться и лечь под одеяло, то тут даже родной брат оказывается лишним. Так уж устроены люди — они любят проделывать это в одиночестве. Но когда речь идет о том, чтобы разделить постель с совершенно чужим человеком, в чужом доме, в чужом городе, да к тому же человек этот — неизвестный гарпунщик, — то в этом случае возражения наши бесчисленно возрастают.

Чем больше я размышлял о своем гарпунщике, тем несносней казалась мне необходимость с ним спать. Да и час уже был поздний, и всякому честному гарпунщику давно следовало бы пристать к дому и взять курс на постель.

— Хозяин! Я передумал относительно гарпунщика, — сказал я, — я не стану с ним спать. Попробую устроиться здесь, на скамье.

— Как хочешь, — усмехнулся хозяин, — только доски-то здесь дьявольски жесткие — все в сучках да зазубринах. Но погоди-ка, у меня есть рубанок! Минутку терпения, и ты уляжешься у меня, как птенчик в гнездышке.

Но я не очень-то верил, что из сосновой доски можно выстругать пуховую перину. Я примерился к скамье и обнаружил, что она не только жесткая, но к тому же на целый фут короче, чем требуется. Так что и от этого варианта пришлось отказаться.

Проклятый гарпунщик, будь он неладен, придет ли он наконец? — думал я. — А может быть, упредить его, заперев дверь изнутри и устроившись в его кровати, не отзываться на стук, пали он хоть из всех пушек американского флота? Это была неплохая идея, но после минутного размышления я и от нее отказался. Ибо кто мог поручиться, что, выйдя из комнаты утром, я не увижу в дверях разъяренного гарпунщика, готового одним ударом сбить меня с ног?

Так и не найдя способа сносно провести ночь, не забираясь в чужую постель, я стал постепенно склоняться к мысли, что, пожалуй, мое предубеждение против неизвестного гарпунщика ничем не обосновано. Подождем, подумал я, пека он явится. Тогда я разгляжу его хорошенько и, быть может, в самом деле, мы отлично выспимся вместе.

Но дело уже близилось к полуночи, а моего гарпунщика все еще не было.

— Хозяин, — сказал я, — что он за человек? Он всегда так поздно ложится?

Хозяин снова усмехнулся.

— Нет, — ответил он, — вообще-то он ранняя пташка, но сегодня, видишь ли, он отправился торговать. Не знаю, что его так задержало, — разве что никак не может продать свою голову.

— Продать свою голову? Это еще что за сказки? — воскликнул я, чувствуя, что кровь во мне постепенно закипает. — Уж не хотите ли вы сказать, что в святой субботний вечер, вернее в утро святого воскресенья, этот гарпунщик ходит по городу и торгует своей головой?

— Точно так, — сказал хозяин. — И я предупреждал его, что здесь ему ее не продать — рынок переполнен ими.

— Чем переполнен? — заорал я.

— Да головами. Разве на свете мало лишних голов?

— Вот что, хозяин, — сказал я совершенно спокойно, — советую вам поискать для своих шуток кого-нибудь другого, а я не такой уж зеленый новичок.

— Возможно, возможно, — согласился хозяин, ухмыляясь и выстругивая себе зубочистку, — да только быть тебе не зеленым, а синим, если гарпунщик услышит, как ты поносишь его голову.

— Да я проломлю его чертову башку! — снова возмутился я безответственной болтовней хозяина.

— Она и так проломлена, — сказал он.

— Проломлена, — пробормотал я. — Что? Проломлена?

— Ну да, потому-то ее никто и не покупает.

— Хозяин, — проговорил я, подойдя к нему вплотную, — мы должны понять друг друга, и притом без промедления. Я прихожу к вам и спрашиваю постель; вы отвечаете, что можете предложить мне только половину, что другая половина принадлежит какому-то гарпунщику. И об этом гарпунщике, которого я еще даже не видел, вы упорно рассказываете самые загадочные и возмутительные истории, стараясь вызвать во мне неприязнь к человеку, с которым вы же вынуждаете меня спать под одним одеялом. Поэтому я требую, чтобы вы немедленно рассказали мне, что это за человек и могу ли я, не подвергаясь какой-либо опасности, провести с ним ночь. И прежде всего будьте любезны взять назад всю эту болтовню насчет продажи головы, ибо в противном случае я буду вынужден заключить, что этот гарпунщик — опасный сумасшедший, а с сумасшедшим я спать не собираюсь, и вас, сударь, да, да, именно вас, хозяин, за сознательную попытку принудить меня к этому я имею полное право привлечь к судебной ответственности.

— Ну и ну, — сказал хозяин, опять ухмыльнувшись. — Довольно длинная проповедь для такого бродяги. Однако спокойствие, спокойствие, молодой человек. Этот гарпунщик, про которого я тебе говорил, он, видишь ли, только что вернулся из южных морей и накупил там кучу новозеландских набальзамированных голов (занятные штуки, между прочим), и распродал уже все, кроме одной. Вот ее-то он и отправился продавать сегодня, — завтра-то воскресенье, а это уж никуда не годится, торговать человеческими головами на улицах, по которым люди идут мимо тебя в церковь. В прошлое воскресенье он как раз выкинул такой номер, и я остановил его уже в дверях, когда он выходил с четырьмя головами, нанизанными на веревку, ну, будто связка луковиц.

Это объяснение рассеяло тайну, казавшуюся необъяснимой, и показало, что хозяин в общем-то не собирался меня дурачить, — но, в то же время, что я мог подумать о гарпунщике, который бродит ночью по улицам, занимаясь таким людоедским делом, как торговля головами мертвецов?

— Поверьте мне, хозяин, этот гарпунщик — опасный человек.

— Платит регулярно, — возразил он. — Но послушай, ведь уже страх как поздно. Не пора ли тебе на боковую? Ей-богу, брось ты свои фокусы и отправляйся спать. Вот подожди-ка, я засвечу тебе огонек. — И, запалив свечу, он протянул ее мне. Но я все еще стоял в нерешительности, и тогда он, взглянув на часы, стоящие в углу комнаты, воскликнул: — Вот и воскресенье! Сегодня уж ты его, во всяком случае, не увидишь: видно, он встал на якорь где-нибудь в другом месте. Ну, пошли же! Ты идешь или нет?

С минуту я еще колебался, а затем, решившись, двинулся вслед за ним и, поднявшись по лестнице, очутился в маленькой комнатке, холодной, как раковина. Посреди комнаты стояла кровать такой чудовищной величины, что и четыре гарпунщика могли бы в ней разместиться с удобством.