О Немига-река! Кровавые твои берега засеяны не хлебами – русских воинов телами. Здесь булатными молотят цепами. На кровавом току жизнь кладут. Веют душу от тела тут. О Немига-река, вдоль твоих берегов порассеяны кости русских сынов!..
Князь Всеслав и людей судил, и князьям города рядил, а сам по ночам серым волком порыскивал и в далекие города и близкие. Выскочит ночью из Киева порыском волчьим, а поутру с петухами – уже в Тмуторокани. Обгоняет великого Хорса, бога солнца. Лишь в Полоцке утренний звон разнесется, а он уж в Киеве встрепенется.
Хоть и был он удалым, но и бед повидал он, да немало и сам сотворил. Не о нем ли мудрый Боян говорил:
Ни хитрому, ни бывалому,Ни птице, ни зверю маломуНе минуть никогдаБожьего суда!О, стонет Русская земля, стенает, былую силу и прежних князей вспоминает. Тот, старинный Владимир-князь крепко стоял, никого не боясь. Кто его мог победить, к киевским горам пригвоздить? А ныне все вы – и Рюрики, и Давыды, помните только свои обиды. Стяги ваши врозь развеваются. В усобицах ваши щиты разбиваются. Поганые в землю нашу идут. Копья поют.
Плач Ярославны
Ярославна по мужу тоскует. Одинокой кукушкой кукует. До далекой реки Дуная скорбный голос ее долетает:
Я кукушкой по Дунаю полечу,Рукава в реке Каяле омочу.Рано-рано полечу я поутру,Раны Игоря кровавые утру.Над Путивлем славным заря занялась молодая. На стене городской Ярославна плачет, причитая:
О, зачем ты, буйный ветер, налетелИ пригнал на войско лады тучу стрел?Или скучно веять в белых облакахИ ладьи лелеять в море на волнах?Ах, зачем ты разгулялся по полям,Мое счастье разметал по ковылям?Над Путивлем заря занялась молодая. Плачет Ярославна, причитая:
Днепр славный, ты пробился среди скал,До земли до Половецкой добежал.Святославовы ладьи издалекаТы, качая, нес до стана Кобяка.Почему обратно ладу не принес,Чтоб не лить мне на Путивле горьких слез?Над Путивлем заря догорает. Плачет Ярославна, причитает:
Красно солнышко, ты даришь нам тепло.При тебе нам и привольно, и светло.Так зачем же ты, владыко, обожглоЛады милого пресветлое чело,Иссушило гибких луков тетиву,Напоило кровью жаркою траву?Побег
Море синее волнами вспучено. Черным смерчем тучи закручены. Ночи шатром стан половецкий укрыт. Только Игорь не спит. Князь плененный не может уснуть. Тайной мыслию меряет к дому свой путь: от великого Дона через степь, что простерлась без края-конца, а потом по оврагам, лесам до Донца.
Крепко стан половецкий уснул. В час условленный свист темноту полоснул. Это верный Овлур князю Игорю знак подает – на коня садиться зовет.
Игорь к холке коня приник. Под копытами хрустнул тростник. Пробудилась земля под ногами погони. За спиною храпят половецкие кони.
Но Игорь в тростник горностаем скакнул. Белым гоголем в темную воду скользнул. И в черную ночь серым волком умчался прочь.
Не стрекочут сороки. И галки умолкли. И не слышится грай вороний. Мчит за Игорем-князем погоня. Дятлы дробь отбивают на звонких стволах. Змеи-полозы в пыльных ползут ковылях. Рыщут ханы Гзак и Кончак.
Путь беглецам заступила река. Игорь соколом взвился под облака. Волком верный Овлур пробирается следом. И бегут они вместе, гусей-лебедей добывая к обеду.
Вот достигли Донца, его острой излучины, пот отерли с лица, долгим бегом по росному полю измучены. А коней загнали вконец.
Говорит им Донец, струясь:
– Вольной воли тебе, Игорь-князь! А Русской земле – счастья! А Кончаку – напасти!
И сказал, поклонясь, князь-беглец:
– Благодарствуй на добром слове, Донец! Ты качал и лелеял меня на волнах. Стлал траву-мураву на серебряных берегах. Засыпал я под сенью ракит, твоим теплым туманом укрыт. Утка-гоголь мелькала в твоих тростниках. Чайка мирно скользила в прозрачных струях. Чернядь в небе плыла на попутных ветрах. Ты стерег-охранял меня, быстрый Донец. Я вернулся домой наконец.
А тем часом молвил Гзак Кончаку на скаку в злобе черной:
– Улетел уже сокол к своему гнезду. Но остался у нас на его беду сын, соколенок плененный. Убьем соколенка стрелой золоченой!
Но ответил Кончак:
– Мы поступим не так. Соколенка опутаем девицей красной, половчанкой прекрасной.
И сказал тогда Гзак:
– Нет, напрасно. Не удержать соколенка нам девицей красной. Он за соколом вслед устремится. И тогда уж в степи Половецкой бить-клевать станут нас даже малые птицы.
Слава
О Боян-песнотворец, былей старинных певец, ты Ярославу славу слагал. Ты Святослава не раз воспевал. Ты, мудрый, когда-то сказал:
Худо голове, коль с плеч слетела,Но беда без головы и телу.Мы вслед за тобою сказать бы могли:
– Худо Игорю-князю без Русской земли. Но и Русской земле беда потерять его навсегда.
Красное солнышко в небе лучами играет – князь Игорь на Русской земле!
Красные девицы песни поют на Дунае – князь Игорь на Русской земле!
От моря до Киева их голоса долетают – князь Игорь на Русской земле!
Села поют, города ворота отворяют – князь Игорь на Русской земле!
Слава князьям и седым и совсем молодым!
Слава дружинникам их удалым!
Слава тем, кто на поле кровавом пал!
Слава всем, кто за Русскую землю встал!
Аминь!
Литература XVIII и XIX вв.
Гавриил Романович Державин
1743–1816
* * *Река времен в своем стремленьиУносит все дела людейИ топит в пропасти забвеньяНароды, царства и царей.А если что и остаетсяЧрез звуки лиры и трубы,То вечности жерлом пожретсяИ общей не уйдет судьбы.Михайло Васильевич Ломоносов
1711–1765
Надпись к статуе Петра Великого
Се образ изваян премудрого героя,Что, ради подданных лишив себя покоя,Последний принял чин и царствуя служил,Свои законы сам примером утвердил,Рожденны к скипетру, простер в работу руки,Монаршу власть скрывал, чтоб нам открыть науки.Когда он строил град, сносил труды в войнах,В землях далеких был и странствовал в морях,Художников сбирал и обучал солдатов,Домашних побеждал и внешних сопостатов;И словом, се есть Петр, отечества Отец;Земное божество Россия почитает,И столько олтарей пред зраком сим пылает,Коль много есть ему обязанных сердец.Ода на день восшествия на всероссийский престол ее Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны 1747 года
Царей и царств земных отрада,Возлюбленная тишина,Блаженство сел, градов ограда,Коль ты полезна и красна!Вокруг тебя цветы пестреютИ класы на полях желтеют;Сокровищ полны кораблиДерзают в море за тобою;Ты сыплешь щедрою рукоюСвое богатство по земли.Великое светило миру,Блистая с вечной высотыНа бисер, злато и порфиру,На все земные красоты,Во все страны свой взор возводит,Но краше в свете не находитЕлисаветы и тебя.Ты кроме той всего превыше;Душа ее зефира тише,И зрак прекраснее рая́.Когда на трон она вступила,Как вышний подал ей венец,Тебя в Россию возвратила,Войне поставила конец;Тебя прияв облобызала:«Мне полно тех побед, – сказала, –Для коих крови льется ток.Я россов счастьем услаждаюсь,Я их спокойством не меняюсьНа целый запад и восток».Божественным устам приличен,Монархиня, сей кроткий глас.О коль достойно возвеличенСей день и тот блаженный час,Когда от радостной пременыПетровы возвышали стеныДо звезд плескание и клик!Когда ты крест несла рукоюИ на престол взвела с собоюДоброт твоих прекрасный лик!Чтоб слову с оными сравняться,Достаток силы нашей мал;Но мы не можем удержатьсяОт пения твоих похвал.Твои щедроты ободряютНаш дух и к бегу устремляют,Как в понт пловца способный ветрЧрез яры волны порывает;Он брег с весельем оставляет;Летит корма меж водных недр.Молчите, пламенные звуки,И колебать престаньте свет;Здесь в мире расширять наукиИзволила Елисавет.Вы, наглы вихри, не дерзайтеРеветь, но кротко разглашайтеПрекрасны наши времена.В безмолвии внимай, вселенна:Се хощет лира восхищеннаГласить велики имена.Ужасный чудными делами,Зиждитель мира искониСвоими положил судьбамиСебя прославить в наши дни;Послал в Россию Человека,Каков неслыхан был от века.Сквозь все препятства он вознесГлаву, победами венчанну,Россию, грубостью попранну,С собой возвысил до небес.В полях кровавых Марс страшился,Свой меч в Петровых зря руках,И с трепетом Нептун чудился,Взирая на российский флаг.В стенах внезапно укрепленнаИ зданиями окруженна,Сомненная Нева рекла:«Или я ныне позабыласьИ с оного пути склонилась,Которым прежде я текла?»Тогда божественны наукиЧрез горы, реки и моряВ Россию простирали руки,К сему монарху говоря:«Мы с крайним тщанием готовыПодать в российском роде новыЧистейшего ума плоды».Монарх к себе их призывает,Уже Россия ожидаетПолезны видеть их труды.Но ах, жестокая судьбина!Бессмертия достойный муж,Блаженства нашего причина,К несносной скорби наших душЗавистливым отторжен роком,Нас в плаче погрузил глубоком!Внушив рыданий наших слух,Верьхи Парнасски восстенали,И музы воплем провождалиВ небесну дверь пресветлый дух.В толикой праведной печалиСомненный их смущался путь;И токмо шествуя желалиНа гроб и на дела взглянуть.Но кроткая Екатерина,Отрада по Петре едина,Приемлет щедрой их рукой.Ах, если б жизнь ее продлилась,Давно б Секвана[2] постыдиласьС своим искусством пред Невой!Какая светлость окружаетВ толикой горести Парнас?О коль согласно там бряцаетПриятных струн сладчайший глас!Все хо́лмы покрывают лики;В долинах раздаются клики:«Великая Петрова дщерьЩедроты отчи превышает,Довольство муз усугубляетИ к счастью отверзает дверь».Великой похвалы достоин,Когда число своих победСравнить сраженьям может воинИ в поле весь свой век живет;Но ратники, ему подвластны,Всегда хвалы его причастны,И шум в полках со всех сторонЗвучащу славу заглушает,И грому труб ее мешаетПлачевный побежденных стон.Сия тебе единой слава,Монархиня, принадлежит,Пространная твоя держава,О как тебе благодарит!Воззри на горы превысоки,Воззри в поля свои широки,Где Волга, Днепр, где Обь течет;Богатство, в оных потаенно,Наукой будет откровенно,Что щедростью твоей цветет.Толикое земель пространствоКогда всевышний поручилТебе в счастливое подданство,Тогда сокровища открыл,Какими хвалится Инди́я;Но требует к тому РоссияИскусством утвержденных рук.Сие злату́ очистит жилу;Почувствуют и камни силуТобой восставленных наук.Хотя всегдашними снегамиПокрыта северна страна,Где мерзлыми борей крыламиТвои взвевает знамена;Но бог меж льдистыми горамиВелик своими чудесами:Там Лена чистой быстриной,Как Нил, народы напояетИ бреги наконец теряет,Сравнившись морю шириной.Коль многи смертным неизвестныТворит натура чудеса,Где густостью животным тесны,Стоят глубокие леса,Где в роскоши прохладных тенейНа пастве скачущих еленейЛовящих крик не разгонял;Охотник где не метил луком;Секирным земледелец стукомПоющих птиц не устрашал.Широкое открыто поле,Где музам путь свой простирать!Твоей великодушной волеЧто можем за сие воздать?Мы дар твой до небес прославимИ знак щедрот твоих поставим,Где солнца всход и где АмурВ зеленых берегах крутится,Желая паки возвратитьсяВ твою державу от манжур.Се мрачной вечности запонуНадежда отверзает нам!Где нет ни правил, ни закону,Премудрость тамо зиждет храм;Невежество пред ней бледнеет.Там влажный флота путь белеет,И море тщится уступить:Колумб российский через водыСпешит в неведомы народыТвои щедроты возвестить.Там тьмою островов посеян,Реке подобен Океан;Небесной синевой одеян,Павлина посрамляет вран.Там тучи разных птиц летают,Что пестротою превышаютОдежду нежныя весны;Питаясь в рощах ароматныхИ плавая в струях приятных,Не знают строгия зимы.И се Минерва ударяетВ верхи Рифейски[3] копием;Сребро и злато истекаетВо всем наследии твоем.Плутон в расселинах мятется,Что россам в руки предаетсяДрагой его металл из гор,Которой там натура скрыла;От блеску дне́вного светилаОн мрачный отвращает взор.О вы, которых ожидаетОтечество от недр своихИ видеть таковых желает,Каких зовет от стран чужих, –О, ваши дни благословенны!Дерзайте ныне ободренныРаченьем вашим показать,Что может собственных ПлатоновИ быстрых разумом НевтоновРоссийская земля рождать.Науки юношей питают,Отраду старым подают,В счастливой жизни украшают,В несчастной случай берегут;В домашних трудностях утехаИ в дальних странствах не помеха.Науки пользуют везде,Среди народов и в пустыне,В градском шуму и наедине,В покое сладки и в труде.Тебе, о милости источник,О ангел мирных наших лет!Всевышний на того помощник,Кто гордостью своей дерзнет,Завидя нашему покою,Против тебя восстать войною;Тебя зиждитель сохранитВо всех путях беспреткновеннуИ жизнь твою благословеннуС числом щедрот твоих сравнит.Яков Петрович Полонский
1819–1898
Дорога
Глухая степь – дорога далека,Вокруг меня волнует ветер поле,Вдали туман – мне грустно поневоле,И тайная берет меня тоска.Как кони ни бегут – мне кажется, ленивоОни бегут. В глазах одно и то ж –Все степь да степь, за нивой снова нива.– Зачем, ямщик, ты песни не поешь?И мне в ответ ямщик мой бородатый:– Про черный день мы песню бережем.– Чему ж ты рад? – Недалеко до хаты –Знакомый шест мелькает за бугром.И вижу я: навстречу деревушка,Соломой крыт стоит крестьянский двор,Стоят скирды. – Знакомая лачужка,Жива ль она, здорова ли с тех пор?Вот крытый двор. Покой, привет и ужинНайдет ямщик под кровлею своей.А я устал – покой давно мне нужен;Но нет его… Меняют лошадей.Ну-ну, живей! Долга моя дорога –Сырая ночь – ни хаты, ни огня –Ямщик поет – в душе опять тревога –Про черный день нет песни у меня.Зимний путь
Ночь холодная мутно глядитПод рогожу кибитки моей,Под полозьями поле скрипит,Под дугой колокольчик гремит,А ямщик погоняет коней.За горами, лесами, в дыму облаковСветит пасмурный призрак луны.Вой протяжный голодных волковРаздается в тумане дремучих лесов. –Мне мерещатся странные сны.Мне все чудится: будто скамейка стоит,На скамейке старуха сидит,До полуночи пряжу прядет,Мне любимые сказки мои говорит,Колыбельные песни поет.И я вижу во сне, как на волке верхомЕду я по тропинке леснойВоевать с чародеем-царемВ ту страну, где царевна сидит под замком,Изнывая за крепкой стеной.Там стеклянный дворец окружают сады,Там жар-птицы поют по ночамИ клюют золотые плоды,Там журчит ключ живой и ключ мертвой воды –И не веришь и веришь очам.А холодная ночь так же мутно глядитПод рогожу кибитки моей,Под полозьями поле скрипит,Под дугой колокольчик гремит,И ямщик погоняет коней.Александр Сергеевич Пушкин
1799–1837
* * *Во глубине сибирских рудХраните гордое терпенье,Не пропадет ваш скорбный трудИ дум высокое стремленье.Несчастью верная сестра,Надежда в мрачном подземельеРазбудит бодрость и веселье,Придет желанная пора:Любовь и дружество до васДойдут сквозь мрачные затворы,Как в ваши каторжные норыДоходит мой свободный глас.Оковы тяжкие падут,Темницы рухнут – и свободаВас примет радостно у входа,И братья меч вам отдадут.К портрету Жуковского
Его стихов пленительная сладостьПройдет веков завистливую даль,И, внемля им, вздохнет о славе младость,Утешится безмолвная печальИ резвая задумается радость.Медный всадник
(отрывки из поэмы)
* * *На берегу пустынных волнСтоял он, дум великих полн,И вдаль глядел. Пред ним широкоРека неслася; бедный челнПо ней стремился одиноко.По мшистым, топким берегамЧернели избы здесь и там,Приют убогого чухонца;И лес, неведомый лучамВ тумане спрятанного солнца,Кругом шумел.И думал он:Отсель грозить мы будем шведу.Здесь будет город заложенНазло надменному соседу.Природой здесь нам сужденоВ Европу прорубить окно,Ногою твердой стать при море.Сюда по новым им волнамВсе флаги в гости будут к нам,И запируем на просторе.Прошло сто лет, и юный град,Полнощных стран краса и диво,Из тьмы лесов, из топи блатВознесся пышно, горделиво;Где прежде финский рыболов,Печальный пасынок природы,Один у низких береговБросал в неведомые водыСвой ветхий невод, ныне тамПо оживленным берегамГромады стройные теснятсяДворцов и башен; кораблиТолпой со всех концов землиК богатым пристаням стремятся;В гранит оделася Нева;Мосты повисли над водами;Темно-зелеными садамиЕе покрылись острова,И перед младшею столицейПомеркла старая Москва,Как перед новою царицейПорфироносная вдова.* * *Люблю тебя, Петра творенье,Люблю твой строгий, стройный вид,Невы державное теченье,Береговой ее гранит,Твоих оград узор чугунный,Твоих задумчивых ночейПрозрачный сумрак, блеск безлунный,Когда я в комнате моейПишу, читаю без лампады,И ясны спящие громадыПустынных улиц, и светлаАдмиралтейская игла,И, не пуская тьму ночнуюНа золотые небеса,Одна заря сменить другуюСпешит, дав ночи полчаса…Моя эпитафия
Здесь Пушкин погребен; он с музой молодою,С любовью, леностью провел веселый век,Не делал доброго, однако ж был душою,Ей-богу, добрый человек.* * *На холмах Грузии лежит ночная мгла;Шумит Арагва предо мною.Мне грустно и легко; печаль моя светла;Печаль моя полна тобою,Тобой, одной тобой… Унынья моегоНичто не мучит, не тревожит,И сердце вновь горит и любит – оттого,Что не любить оно не может.Полтава
(отрывок из поэмы)
* * *Горит восток зарею новой.Уж на равнине, по холмамГрохочут пушки. Дым багровыйКругами всходит к небесамНавстречу утренним лучам.Полки ряды свои сомкнули.В кустах рассыпались стрелки.Катятся ядра, свищут пули;Нависли хладные штыки.Сыны любимые победы,Сквозь огнь окопов рвутся шведы;Волнуясь, конница летит;Пехота движется за неюИ тяжкой твердостью своеюЕе стремление крепит.И битвы поле роковоеГремит, пылает здесь и там;Но явно счастье боевоеСлужить уж начинает нам.Пальбой отбитые дружины,Мешаясь, падают во прах.Уходит Розен сквозь теснины;Сдается пылкий Шлипенбах.Тесним мы шведов рать за ратью;Темнеет слава их знамен,И бога браней благодатьюНаш каждый шаг запечатлен.Тогда-то свыше вдохновенныйРаздался звучный глас Петра:«За дело, с богом!» Из шатра,Толпой любимцев окруженный,Выходит Петр. Его глазаСияют. Лик его ужасен.Движенья быстры. Он прекрасен,Он весь, как божия гроза.Идет. Ему коня подводят.Ретив и смирен верный конь.Почуя роковой огонь,Дрожит. Глазами косо водитИ мчится в прахе боевом,Гордясь могущим седоком.Уж близок полдень. Жар пылает.Как пахарь, битва отдыхает.Кой-где гарцуют казаки.Равняясь, строятся полки.Молчит музыка боевая.На холмах пушки, присмирев,Прервали свой голодный рев.И се – равнину оглашая,Далече грянуло ура:Полки увидели Петра.И он промчался пред полками,Могущ и радостен, как бой.Он поле пожирал очами.За ним вослед неслись толпойСии птенцы гнезда Петрова –В пременах жребия земного,В трудах державства и войныЕго товарищи, сыны:И Шереметев благородный,И Брюс, и Боур, и Репнин,И, счастья баловень безродный,Полудержавный властелин.И перед синими рядамиСвоих воинственных дружин,Несомый верными слугами,В качалке, бледен, недвижим,Страдая раной, Карл явился.Вожди героя шли за ним.Он в думу тихо погрузился.Смущенный взор изобразилНеобычайное волненье.Казалось, Карла приводилЖеланный бой в недоуменье…Вдруг слабым манием рукиНа русских двинул он полки.И с ними царские дружиныСошлись в дыму среди равнины:И грянул бой, Полтавский бой!В огне, под градом раскаленным,Стеной живою отраженным,Над падшим строем свежий стройШтыки смыкает. Тяжкой тучейОтряды конницы летучей,Браздами, саблями звуча,Сшибаясь, рубятся сплеча.Бросая груды тел на груду,Шары чугунные повсюдуМеж ними прыгают, разят,Прах роют и в крови шипят.Швед, русский – колет, рубит, режет.Бой барабанный, клики, скрежет,Гром пушек, топот, ржанье, стон,И смерть и ад со всех сторон.Элегия
Безумных лет угасшее весельеМне тяжело, как смутное похмелье.Но, как вино – печаль минувших днейВ моей душе чем старе, тем сильней.Мой путь уныл. Сулит мне труд и гореГрядущего волнуемое море.Но не хочу, о други, умирать;Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;И ведаю, мне будут наслажденьяМеж горестей, забот и треволненья:Порой опять гармонией упьюсь,Над вымыслом слезами обольюсь,И может быть – на мой закат печальныйБлеснет любовь улыбкою прощальной.Повести покойного Ивана Петровича Белкина
(В сокращении)
Г-жа Простакова
То, мой батюшка, он еще сызмала к историям охотник.
Скотинин
Митрофан по мне.
НедоросльОт издателя
Взявшись хлопотать об издании Повестей И. П. Белкина, предлагаемых ныне публике, мы желали к оным присовокупить хотя краткое жизнеописание покойного автора и тем отчасти удовлетворить справедливому любопытству любителей отечественной словесности. Для сего обратились было мы к Марье Алексеевне Трафилиной, ближайшей родственнице и наследнице Ивана Петровича Белкина; но, к сожалению, ей невозможно было нам доставить никакого о нем известия, ибо покойник вовсе не был ей знаком. Она советовала нам отнестись по сему предмету к одному почтенному мужу, бывшему другом Ивану Петровичу. Мы последовали сему совету и на письмо наше получили нижеследующий желаемый ответ. Помещаем его безо всяких перемен и примечаний, как драгоценный памятник благородного образа мнений и трогательного дружества, а вместе с тем как и весьма достаточное биографическое известие.
Милостивый Государь мой ****!
Почтеннейшее письмо ваше от 15‑го сего месяца получить имел я честь 23‑го сего же месяца, в коем вы изъявляете мне свое желание иметь подробное известие о времени рождения и смерти, о службе, о домашних обстоятельствах, также и о занятиях и нраве покойного Ивана Петровича Белкина, бывшего моего искреннего друга и соседа по поместьям. С великим моим удовольствием исполняю сие ваше желание и препровождаю к вам, Милостивый Государь мой, все, что из его разговоров, а также из собственных моих наблюдений запомнить могу.
Иван Петрович Белкин родился от честных и благородных родителей в 1798 году в селе Горюхине. Покойный отец его, секунд-майор Петр Иванович Белкин, был женат на девице Пелагее Гавриловне из дому Трафилиных. Он был человек не богатый, но умеренный, и по части хозяйства весьма смышленый. Сын их получил первоначальное образование от деревенского дьячка. Сему-то почтенному мужу был он, кажется, обязан охотою к чтению и занятиям по части русской словесности. В 1815 году вступил он в службу в пехотный егерский полк[4] (числом не упомню), в коем и находился до самого 1823 года. Смерть его родителей, почти в одно время приключившаяся, понудила его подать в отставку и приехать в село Горюхино, свою отчину.
Вступив в управление имения, Иван Петрович, по причине своей неопытности и мягкосердия, в скором времени запустил хозяйство и ослабил строгой порядок, заведенный покойным его родителем. Сменив исправного и расторопного старосту, коим крестьяне его (по их привычке) были недовольны, поручил он управление села старой своей ключнице, приобретшей его доверенность искусством рассказывать истории. Сия глупая старуха не умела никогда различить двадцатипятирублевой ассигнации от пятидесятирублевой; крестьяне, коим она всем была кума, ее вовсе не боялись; ими выбранный староста до того им потворствовал, плутуя заодно, что Иван Петрович принужден был отменить барщину и учредить весьма умеренный оброк; но и тут крестьяне, пользуясь его слабостию, на первый год выпросили себе нарочитую льготу, а в следующие более двух третей оброка платили орехами, брусникою и тому подобным; и тут были недоимки.
Быв приятель покойному родителю Ивана Петровича, я почитал долгом предлагать и сыну свои советы и неоднократно вызывался восстановить прежний, им упущенный, порядок. Для сего, приехав однажды к нему, потребовал я хозяйственные книги, призвал плута старосту и в присутствии Ивана Петровича занялся рассмотрением оных. Молодой хозяин сначала стал следовать за мною со всевозможным вниманием и прилежностию; но как по счетам оказалось, что в последние два года число крестьян умножилось, число же дворовых птиц и домашнего скота нарочито уменьшилось, то Иван Петрович довольствовался сим первым сведением и далее меня не слушал, и в ту самую минуту, как я своими разысканиями и строгими допросами плута старосту в крайнее замешательство привел и к совершенному безмолвию принудил, с великою моею досадою услышал я Ивана Петровича крепко храпящего на своем стуле. С тех пор перестал я вмешиваться в его хозяйственные распоряжения и передал его дела (как и он сам) распоряжению всевышнего.
Сие дружеских наших сношений нисколько, впрочем, не расстроило; ибо я, соболезнуя его слабости и пагубному нерадению, общему молодым нашим дворянам, искренно любил Ивана Петровича, да нельзя было и не любить молодого человека столь кроткого и честного. С своей стороны, Иван Петрович оказывал уважение к моим летам и сердечно был ко мне привержен. До самой кончины своей он почти каждый день со мною виделся, дорожа простою моею беседою, хотя ни привычками, ни образом мыслей, ни нравом мы большею частию друг с другом не сходствовали.
Иван Петрович вел жизнь самую умеренную, избегал всякого рода излишеств; никогда не случалось мне видеть его навеселе (что в краю нашем за неслыханное чудо почесться может); к женскому же полу имел он великую склонность, но стыдливость была в нем истинно девическая[5].
Кроме повестей, о которых в письме вашем упоминать изволите, Иван Петрович оставил множество рукописей, которые частию у меня находятся, частию употреблены его ключницею на разные домашние потребы. Таким образом прошлою зимою все окна ее флигеля заклеены были первою частию романа, которого он не кончил. Вышеупомянутые повести были, кажется, первым его опытом. Они, как сказывал Иван Петрович, большею частию справедливы и слышаны им от разных особ[6]. Однако ж имена в них почти все вымышлены им самим, а названия сел и деревень заимствованы из нашего околодка, отчего и моя деревня где-то упомянута. Сие произошло не от злого какого-либо намерения, но единственно от недостатка воображения.
Иван Петрович осенью 1828 года занемог простудною лихорадкою, обратившеюся в горячку, и умер, несмотря на неусыпные старания уездного нашего лекаря, человека весьма искусного, особенно в лечении закоренелых болезней, как-то мозолей и тому подобного. Он скончался на моих руках на 30‑м году от рождения и похоронен в церкви села Горюхина близ покойных его родителей.
Иван Петрович был росту среднего, глаза имел серые, волоса русые, нос прямой; лицом был бел и худощав.
Вот, Милостивый Государь мой, все, что мог я припомнить касательно образа жизни, занятий, нрава и наружности покойного соседа и приятеля моего. Но в случае, если заблагорассудите сделать из сего моего письма какое-либо употребление, всепокорнейше прошу никак имени моего не упоминать; ибо хотя я весьма уважаю и люблю сочинителей, но в сие звание вступить полагаю излишним и в мои лета неприличным. С истинным моим почтением и проч.
1830 году Ноября 16.Село НенарадовоПочитая долгом уважить волю почтенного друга автора нашего, приносим ему глубочайшую благодарность за доставленные нам известия и надеемся, что публика оценит их искренность и добродушие.
А. П.Выстрел
Стрелялись мы.
Баратынский[7]
