Инфант (сборник)

– Да, наверное, мама, – угрюмо, одолеваемый недобрыми мыслями, казалось в забытьи подтвердил Василий-старший и даже не взглянув в окно, отправился в коридор обуваться, – подожди, я скоро вернусь.

Вася, что есть силы вцепился в руку отца и словно не доверяя ему, тихо сказал:

– С тобой.

– Ладно. Пошли.

Лена сидела на краешке лестницы-радуги и курила. Распухший чемодан стоял невдалеке и из него торчал рукав мужской рубашки. Васенька заметил это, улыбнулся, подошел ближе и осторожно погладил маму по голове:

– Мам, пойдем домой. Папа больше не будет.

Лена медленно чуть приподняла голову, исподлобья посмотрела на мужа и поцеловав ладошку сына, тихо произнесла:

– Петр Сергеевич – отец мой. В тюрьме он сидел тогда. Стыдно мне было, понимаешь, что отец у меня такой да и сейчас… Завтра утром приедет на внука посмотреть…

Василий-старший едва заметно кивнул и ничего не ответив, взял чемодан. Лена выбросила недокуренную сигарету в траву, поцеловала сына в заплаканную щеку и все трое заторопились домой.

Рано утром, преодолевая тошноту и тремор, Василий-старший позвонил на работу, со слезой в горле выклянчил отгул и снова лег. У Лены был выходной. Превозмогая себя и кое-как запудрив на лбу огромный сизый синяк, она как могла улыбалась сыну, который наряженный во все новое, по правде говоря был чрезвычайно рад предстоящему празднику – Дню знаний. Взяв Васеньку за руку и прихватив, чуть приунывший за ночь букет бледно-розовых гладиолусов, она вышла из квартиры, оставив спящего, болезненно постанывающего и вздрагивающего мужа одного.

А тому снились кошмары, точнее, война, на которой он никогда в своей жизни не был. Врагами его на этой войне были непонятные существа, похожие чем-то на мышей или крыс, но бегающие на двух ногах. Они кидались на него, кусали и говорили человеческими голосами. А он (во сне рядовой солдат) громко матерясь, отстреливался от них из автомата Калашникова холостыми патронами.

Прошел час и Елена, оставив Васеньку в школе, вернулась обратно, но как оказалось, не одна. Ее отец – Петр Сергеевич – небольшого роста старик, седой и сухонький, с многочисленными перстнями-татуировками на костлявых пальцах, стоял рядом, виновато улыбался, нервно отбивая чечетку ступнями обутыми в кроссовки с разноцветными лампочками встроенными в толщ подошв. Всё повторял и повторял как скороговорку:

– Петро я! Что ж теперь, всякое бывает. Лучше поздно, чем… Что ж теперь… Петро я…

Василий-старший, еще не пришедший в себя после вчерашнего скандала и странного утреннего сна, невнятно представился лениному отцу, а после, словно опомнившись, крепко пожал руку и даже обнял. Где-то через полчаса зять и неожиданно обнаружившийся тесть, как старые добрые знакомые сидели за знавшим виды кухонным столом и пили водку, закусывая вчерашними, так и нетронутыми яствами. Лена по понятным причинам не участвовала в трапезе, она молча стояла у окна, и почти не отрываясь смотрела на белый краешек виднеющейся школы.

А Васенька тем временем сидел в просторном классе за второй партой, аккуратно сложив руки перед собой и во все уши внимал речам своей первой учительницы, которая, как ему казалось, так интересно рассказывала.

А рассказывала она о том, что ученье – свет, а не ученье – тьма! О том, что Земля – круглая! О том, что река Волга впадает в Каспийское море, а Антарктида – материк, вечно покрытый льдом. О том, что старших нужно уважать и уступать место в общественном транспорте. О том, что слабых и девчонок надо защищать и никогда не говорить плохих слов. Он так это внимательно слушал, что ему, несмотря на страшный вчерашний вечер, было празднично на душе и даже весело.

Двойник

Возвращаться в давно покинутые места всегда волнительно-приятно, даже если это место преступления. Идешь будто по своим же следам, ступаешь в них осторожно, прикидываешь, выросла ступня или осталась прежней.

– Где тебя высадить? – бросает шофёр КамАЗа, проезжая табличку «МКАД».

– У метро, где-нибудь.

Через минут двадцать тормозит. Метро «Динамо». Прощаюсь. Вхожу в утро – июньское, свежее, пахнущее недавним дождем, но уже изрядно подпорченное разношерстным парфюмом и сигаретным дымом. Сам закуриваю и, заметив молодого парня с зачехленной гитарой, вспоминаю свое «переходное прошлое»…

Поначалу было весело. Какое-то даже подобие самовыражения. Песни, деньги, пиво, девушки. Позже к списку добавились бомжи и менты. Последние особенно напрягали своими шакальими повадками и специфическим чувством юмора. Но, впрочем, и с ними было терпимо. Года через два стало муторно. Да и как иначе? «Вальс-бостон» по сорок раз на дню без выходных. Знаю точно – Розенбаум мне порядком должен за популяризацию творчества, ну, или я ему за кусок хлеба. Еще через год, вдохновение и воля к жизни поубавились. Стали интересны только деньги, а их без вдохновения, куда меньше накапывало. Поначалу кое-как выручала система Станиславского, но после и она дала сбой. И тут появился он…

Звали его Крэк. Высокий, блондинистый, с хитрым лисьим прищуром мужик.

– Хороший ты парень, Саня! – говорил он мне тогда, перебирая длинными отманикюренными пальцами церковные четки, – чего дурью маешься, копейки собираешь! Иди ко мне в подмастерья. Сколько тебе уже, тридцатник, поди?

Думал недолго, дня два. Прикинул, а что, и впрямь, сколько можно щебень копить? Обратился.

Клиентура сразу поняла, что к чему, место запомнила, (а оно тем же и осталось, близ подземного перехода), ну и меня, конечно. В придачу, подогнал мне Крэк в подмастерья пару шнырей, а там, завертелось, понеслось…

Всякие захаживали: молодые, старые, богатые, бедные, средние. Уже через полгода где-то, на «работу» не приходил, а приезжал на Фольксвагене-пассате, пятилетнем, правда, но все же. По правде говоря, совесть мучила мало, потому как убогим существованием к тому времени я вдоволь наелся, а посему, было по барабану, каким макаром деньги достаются. Хотя, иногда, признаюсь, пробивало на совесть.

Помню, приходила одно время ко мне девушка, сначала за травой, потом за герычем. Забавная такая была, бодрая. Волосы всеми цветами радуги окрашены, от татушек живого места на теле нет, пирсинг снаружи и внутри. Поболтать любила на трепетные темы: о смысле жизни, третьем глазе и прочей эзотерике. Волей-неволей, как могла, разбавляла мою барыжную жизнь природной непосредственностью и бойким темпераментом. Жаль только, веселость ее не долго продлилась. Вскоре сдала подруга по всем статьям. А уж в самом конце, можно сказать, не приходила ко мне, а приползала. Я пару раз из жалости ей бесплатно вмазываться давал. Позже, пропала куда-то, умерла, должно быть. Думаю, из-за нее-то весь сыр-бор в душе моей и заварился. Оглянулся я тогда на жизнь свою стрёмную, окинул ее взглядом скорбящим, да так, что тошно сделалось. Людей заблудших, вязким безволием пропитанных припомнил. Огорчился, загрустил, сник…

Крэк моментом перемену во мне почуял. Засуетился. Истолковал по-своему:

– Ты, парниша, не переживай, больно. Такое частенько с нашим братом случается. Не дрейфь, рассосется. Главное, себя не вини. Чувство вины, я тебе скажу, в любом бизнесе, однозначно губительно. Не ты, так кто-нибудь другой нарисуется. Да и не ты же, в конце-то концов, их на иглу подсаживал. А по правде толкуя, спасал от смерти неминуемой. Такое, брат, самим Богом засчитывается. Многие, без твоего участия давно бы к чертям собачьим сгинули. Сам покумекай! Запомни, человек сам выбирает по какой дорожке ему топать, к Богу или к черту.

Слушал я его молча и еще больше ненавидел. Девчонку эту пропавшую вспоминал – поминал. Хорошая была она, все-таки. Живая, что ли. Взять бы ее тогда в охапку, да с собой забрать, уехать, скажем, в Крым, где море и красные яблоки растут, ну или во Владивосток… Она, перед тем как исчезнуть, часто про море мне пела, которое, мол, излечит и спасет. Не успел, прозевал.

Возненавидел я тогда Крэка лютой ненавистью, решил мстить, чем бы это мне не отрыгнулось. А он в то время, хотя и почуял во мне перемену в ненужную сторону, с другой стороны, больше доверять стал. Психолог хренов. Товаром снабжал без ограничения, с людьми авторитетными знакомил, кто ж его теперь разберёт, может и впрямь доверял. Сеть моя к тому времени расширилась раза в четыре. Постепенно из мелкого барыги превратился я, если не в босса, то во что-то очень похожее. Несмотря на это кинуть решил однозначно, на много кинуть, да так, чтоб всю жизнь помнил, сука.

Товар дагишам сбагрил не напрягаясь. Еще, помню, стрелку забивал в том же переходе, где пел когда-то. Ну а дальше что? Бабки на руках, едь куда вздумается. Страна большая и много в ней полей, лесов и водоемов. Поехал. Исколесил пол-России. Приземлился на Урале, бизнес путёвый наладил, малахитовый. Успокоился.

Мочить за такой косяк Крэк вряд ли бы стал. Бабки, хотя и не малые, но не те за которые жизни лишают. Наказать же был обязан. Жить тяжко с такими мыслями долгое время. Решил поехать взглянуть, как там и что…

Москва – хороший город, когда на него с высоты птичьего полета смотришь, ну или если мечтаешь о нем, сидя где-нибудь в суходрищеве. Когда же вникнешь поглубже, начинает чуть подташнивать. Чтобы же не сблевать, невольно абстрагируешься. С людьми, также…

Вошел в метро. Доехал до Арбатской. При выходе купил пломбир в вафельном стаканчике и две девятки «Балтики». Иду, солнцу раннему жмурюсь. Как в детстве, прям. Дохожу до перехода. Пусто. Даже левых продавцов фруктов и кондитерских изделий не видно. На другом конце, почти у выхода одинокий нищий с палочкой милостыню просит. Молодой, моего возраста человек. Открываю пиво. Пью… Ко второй бутылке язык бессовестно развязывается. Подхожу, заговариваю.

– Как подают?

– Не знаю пока, – послушно, – первый день стою.

Вглядываюсь в лицо. В очках. Глаза голубые, непорочные. Странно как-то.

– А чего, так?

– Полгода назад избили здесь же в переходе. Я тут иногда на гитаре играл. Пробили череп, да так что дырка в нем десять сантиметров в диаметре. Оклемался только сейчас…

– А чего играл-то?

– Цоя, Шевчука, русский рок, короче…

– Ясно. За что, сказали?

– Сказали, что перепутали. Извинились. Дали двести баксов на лекарства. Но мне операция нужна. Протез титановый в череп вставить. Мозг открыт. Любое неосторожное движение, и все, смерть. Вот, стою, собираю…

– А кого искали-то?

– Не знаю, толком не пояснили. Ну, вроде как, кто-то их киданул на бабки или на товар… Может с наркотой, что…

– Пиво пьешь?

– Раньше пил. Теперь, если выпиваю, срубает с полбутылки. Так что, извини…

– Ясно. Удачи тебе…

Кинул ему в короб стольник и пошел. Вот ведь как бывает. Без жертв ни одно доброе дело не обходится. Отошел метров на двадцать, оглянулся. Ну да, есть что-то общее, если впотьмах и под кайфом смотреть. Видать, Крэк, сам в экзекуции участия не принимал. Так, ориентировку дал и вперед. Лентяй! Безвинного человека на всю жизнь позитива лишил.

Выхожу наружу. Редкие прохожие бегут по своим делам, подчеркивая неизлечимое равнодушие к друг другу. Город, несмотря на высокое солнце и суету кажется серым и пустым. Таким же кажусь себе и я…

Маляр Петров

Любимым художником маляра 4-ого разряда Петрова был Петров-Водкин. А любимой картиной «Купание красного коня». Случилось так, что запала она ему в душу еще в раннем детстве. И совсем не тем, что конь был красный, а мальчик голый. Живя в селе под Саратовом, на берегу реки Медведицы, маленький Петров с детства вдоволь насмотрелся, как на купающихся коней разных мастей, так и на лежащих поодаль голых односельчан. Дело было в другом. А именно в цветах, которыми была написана картина. Казались эти цвета будущему маляру 4-ого разряда Петрову необыкновенными. Ведь, к примеру, конь, хотя и именовался красным, на самом деле таковым не являлся. Цвет его, то ли кирпично-бурый, то ли малиновый, как закатное солнце, будоражил Петрова, вводя в состояние длительной вопросительной задумчивости.

Тело мальчика – песочно-желтое, словно притягивающее и вбирающее в себя красно-огненные блики, точно горящего коня, так же было написано каким-то непередаваемым и не знающим твердого определения цветом.

Да и вода – бледно-зеленая ли, с перламутровым оттенком, бурлящая и вскипающая, не поддавалась вразумительному описанию. Это-то и заставляло маленького Петрова подолгу разглядывать затертую до дыр репродукцию картины в каком-то старом журнале. Смотрел он, разумеется, и на другие работы Козьмы Сергеевича, но равной по получаемым впечатлениям не находил. Самым же главным, что вынес он для себя в те детские годы, стало ясное понимание исключительной важности не всевозможных деталей и персонажей, рассматриваемых полотен, а того, какими цветами эти детали и персонажи были написаны.

Не имея выдающихся способностей к живописи, Петров решил избавить современное искусство от своей персоны и стать обыкновенным маляром.

– По крайней мере, – с неутомимым огнем в глазах, рассуждал он за рюмкой водки о причинах выбранной профессии, – буду ближе к лакокрасочным материалам, а заодно и к искусству, и смогу делать с ними обоими, что вздумается.

Но здесь его подстерегло непредвиденное и странное. Получая всякий раз очередной заказ по побелке или покраске квартиры, Петров невольно вспоминал свою любимую картину и начинал «творить». Ну, или, как он сам говаривал, экспериментировать.

В темно-коричневую краску для пола он смело добавлял немного синей, иногда розовой и выкрашенный пол становился чуть фиолетовым, создавая у ходящего по нему, ощущение мягкости и воздушности.

Стены, которые заказчик настойчиво просил выкрасить в голубой, Петров чаще всего исполнял цветом морской волны. Ведь это был его любимый цвет. И даже самое элементарное – потолок, который должен был поражать белоснежной безукоризненностью, впечатлял совсем другим, а именно нежно-бежевой неожиданностью, словно красящим веществом был не акрил, а простая ряженка. И таким образом маляр 4-ого разряда поступал с любым заказом. Слава Богу, клиенты принимая работу, никогда не ругали Петрова за его вольности, потому что несмотря на самовольно выбранные цвета, качество покраски всегда оставалось высочайшего класса. А вот вышестоящему начальству о допущенных неточностях в работе престранного маляра все ж таки время от времени докладывали. И наверное именно поэтому (хотя, кто знает, быть может имелись и иные причины), маляру Петрову дали 5-ый, то есть, высший разряд в его незатейливой, но все-таки творческой профессии, посмертно.

Моцарт

Мрак сгущается над Веной,Бог на небе глух и нем,Жадно и самозабвенноПишет Моцарт реквием.Трели ангельской свирелиСлышит Амадей давно,Сыпь Антонио СальериЯд в Бургундское вино.Есть у Бога оправданиеНа каприз судьбы любой:На душевные страданья,На физическую боль.Сколько дней пройдет в ненастье,В изнурительном труде?В поисках земного счастьяБродят боги по воде.Ходят боги, ищут богиОтголоски райских дней,В пенье гениев убогих,В криках глупых королей.Пей вино усталый Моцарт,Mир не сгинет от потерь,Нет, не сердце в глотке бьется,Это смерть стучится в дверь…

Толстушка

Толстушкам бодрым посвящаю я свой замысловатый стих!

Я о женщине толстой мечтаю,Грежу ей наяву и во сне,Будто мудрую книгу листаюСкладки жира на мощной спине.Что мне спин изможденных поленья?Что ввалившихся щек пустота?Вызывает одно сожалениеЭтих призрачных тел нагота.Шлите к черту посты и диеты,Не от светлой они головы,Не гнушайтесь говяжьей котлеты,И другой калорийной жратвы!Ешьте все, что желудку угодно,Голодание граничит с тоской,Я всю жизнь обнимаю голодных,Оттого ли и сам стал такой?!Где ж ты бродишь толстушка младая?Дай обнять стан немыслимый твой,Чтоб при этом десница худаяНикогда не сомкнулась с другой…

Родительский дом

«Родительский дом, начало начал, ты в жизни моей последний причал»

(из популярной песни)Когда стану больным я и старым,И опорой мне будет клюка,Позабуду всех женщин и бары,И гитару забудет рука.Буду жить от болезни к болезни,Станет чужд мне сладчайший оргазм,Но пред тем, как совсем мне исчезнуть,Я впаду в глубочайший маразм.Мои злобные нервные дети,В простоквашу подсыпят мне яд,Даже если я это замечу,Все равно буду я виноват.А когда у них лопнет терпенье,Наблюдать за моим житием,Увезут меня на попечениеК злым медсестрам в «родительский дом».

Человек без головы

На брегах святого Ганга,Сторонясь людской молвы,Ходит без чинов и ранговЧеловек без головы.Руки целы, ноги целы,Сердце бьется небу в такт.В общем, все в порядке с телом?С головой одной – косяк.Говорят, была когда-то,С шевелюрою до плеч,Уши слушали кантаты,Мозг слагал хмельную речь.Нюхал нос душистый ладан,Яства пробовал язык,Ничего теперь не надо,Всем страстям пришел кирдык.Как такое приключилось,Вдруг кто знает? Отзовись!?Наземь стылую свалилась,Как сухой осенний лист.Он один такой на свете,Не сыскать других, увы,Правда, глянь, гуляют детиУ ручья, без головы.Дни свои, как траву косим,(выбрось их, да оторви)Но частенько крышу сноситОт нечаянной любви.А уж коль она нагрянет,Не помогут и слова,А пройдет, на место встанет,В миг, дурная голова.С головой жить нынче в модеВ башковитый этот век,Знай одно, ведь где-то ходитБезголовый человек.

Маркиз де Сад

Успокойся, выйди на свет,Отвори свои дивные формы,Пред тобой кровожадный поэт,Мои руки, как ветер проворны.А когда тебя спросит возлюбленный твой,Устремляя пытливый взгляд:«Кто, скажи мне скорее, соперник мой?»Ты ответишь: «Маркиз де Сад».Что осталось от первой любви?В коей я и по сей день несчастен.Мои руки и сердце в кровиИ душа тонет в омуте страсти.А когда тебя спросит почтенный отец,Устремляя пытливый взгляд:«Кто, скажи мне скорее, был этот подлец?»Ты ответишь: «Маркиз де Сад».«Маленький дом» будут вновь вспоминать,Перед сном герцогини и шлюхи,Своевременно ль женщиной звать,Не прошедшую адские муки?А когда тебя спросят на страшном суде,Предваряя путь в рай или ад:«Кто, скажи мне скорее, был этот злодей?»Ты ответишь: «Маркиз де Сад».

Шлюха

Возвращается с работыШлюха Маша в шесть утра,Где-то порваны колготыИ на свитере дыра.Тушь размазана по щечке,На коленках синяки,Сутенер включает счетчикЗа какие-то грехи.Дома ждет хозяйка злая,Стремный Ролтона пакет…Жизнь, блядь, штука не простаяВ двадцать пять не полных лет.Ляжет спать не раздеваясь,Раздеваться сил уж нет,А проснувшись, выпьет чаю,Вскроет пачку сигарет.Закурив, припомнит лоха,Что накинул за анал,И подумает: «Неплохо.»Сосчитает чистый нал.Позвонит подружке Лизке,К ней рванет на Теплый стан,Купят торт и рыжий виски,И напьются в драбадан.По утру прочистив почкиМинеральною водой,Вновь потащатся на точкуЛиквидировать простой.

Уринотерапия

Как для праведника ПияБлагостен молитвы час,Так уринотерапияБлагостна, мой друг, для вас!Пей янтарную урину,Встреть с ней юную зарю,И грибковую ангинуБудешь знать по словарю!Что теперь бронхит и свинка,Иль фурункулов драже…(Лейся сладкая уринкаВ мой полуденный фужер)!Все что плоть твоя искалаБрат Малахов осветил.Геныч, мне б теперь для калаПрименение найти…

Потомок Ильича

Однажды Крупская Надежда,Cнимая верхнюю одежду,Сказала нежно Ильичу:«Ильич, я так тебя хочу!К чему меня не замечаешь,Одета ль я иль неглиже?!Последний раз с тобой встречалисьДля этой цели в шалаше!Я ль ни соратник, ни подруга,Чья грудь объёмна и упруга?Сдается, крутишь ты роман,Как встарь с товарищем Арманд?Поди скорей к моей постели,Не верю, что к жене остыл,Ты прояви хоть раз на делеСвой революционный пыл!»«Надюша, что за разговоры,– сказал Ильич, прищурив глаз, —Тут, понимаешь ли, АврораК началу боя ждет приказ!А этот бой, он трудный самый,Тебе ли этого не знать?Или ВКПб программуТы поленилась прочитать?Оставь нелепую затею,Товарищ, нам ли быть в тоске?Придет Октябрь и отымею,Глядишь, аж на броневике!»Но не сдержал Владимир слово,Судьба была к нему сурова!Не дрогнул в августе наган,В руках эсерки Ф. Каплан!Хирел Ильич, хоть был не старый,Сердца партийцев бередя,Инсульты, попросту – ударыДо гроба довели вождя.Надежда – партии святая,Одна угасла, как свеча,Но я в душе себя считаю,Прямым потомком Ильича!

Смерть одинокого человека

Муха плещется в кефире,За окном чернеет снег,В однокомнатной квартиреУмирает человек.Валидола вскрыта пачка,На столе Новопассит,Смерть безмолвная чудачка,В кресле выцветшем сидит.Мрачна сонная обитель,Предпоследних дней причал,Ангел, грешных душ хранитель,Где-то нынче заплутал.Суетливо сердце бьется,Где же ты – последний вздох?Бес язвительно смеется,Плачет бородатый Бог.Что поделать? В бренном миреВсе конечно, все вранье…Муха плавает в кефире,Чем же лучше ты нее?

Старушка

В коммунальной комнатушке,Чай оставив на плите,Умерла одна старушкаВ совершенной нищете.Никуда не выходилаИз квартиры восемь дней,Но когда чуть засмердило,Люди вспомнили о ней.Ни родни какой, ни мужаНе осталось у нее,Лишь в углу кошачья лужаДа прогнившее тряпье.Все при виде этой гнилиДружно предались тоске,Тем не менее схоронилиВ целлофановом мешке.Вещи вынесли из дома,Кошку сдали на убой,Дали взятку управдомуИ вселились всей гурьбой,Там, решив, что поимелиКлючевой момент судьбы,Ровно через две неделиПередохли, как клопы.Был старухе я приятенИль противен, Бог судья,Но по воле обстоятельствЗдесь живу сегодня я.Ночью снятся мне кошмары,Утром тоже тяжело,И мерещатся удары,Сквозь оконное стекло.Это рвется в дом старуха,Акт возмездия вершить,Знать, в душе осталась мука,Знать, умела согрешить.Изабеллой полусладкойРазбавляю цепь невзгод,Сам же думаю украдкой:«Скоро, скоро мой черед…»

Призрак нищеты

В моем доме поселилсяПризрак нищеты,В кресле дряхлом развалился —Ест мои мечты.Жрет мое воображение,Пьет иллюзий мед,Больше нет во мне сомненья,Он меня убьет.Важно курит папиросы,Сыплет пепел лет,И на все мои вопросыОтвечает: НЕТ!Сеет мне в душе ненастье,Нагоняет страх,Шепчет тихо: «Твое счастье,Вовсе не в деньгах.»

Ах, если бы я был богат…

Ах, если бы я был богат,Тебя б осыпал всю цветами,Сапфиры в тысячу карат,Не мелочась дарил горстями.Я б освежал твой автопаркНовинками из автопрома,И твой портрет писать был радХудожник модный Ник. Сафронов.Я б подарил большой дворец,По меньшей мере – пятизвездный,И самый дорогой певецТебе спевал бы «хеппи бёздей»!Эх! Если бы я был богат,Я б не был склонен к сантиментам,Ну а пока дарю закат,Звезду, Луну и комплименты,Дарю недорогой цветок,Духи и шмотки с распродажи…(Мы ж ездим в «Центр», тот что «Сток»,На праздник в «Остин» ходим, даже.)Я счастья тихого гарант,Ловящий кайф в земных заботах,Не плачь, мы ж ходим в ресторанДва раза в месяц по субботам!?Такая жизнь, увы, мой друг,У каждого свое веселье,Нас ждет Мисхора знойный юг,(На десять дней в конце Апреля)?!К судьбе простой претензий нет,Пусть кто-то завтракает в «Сохо»,У нас с утра двойной омлет,Что тоже, видимо, неплохо.

Метет киргиз Москву чумную…

Метет киргиз Москву чумнуюПоганой ссохшейся метлой,И в летний день и в зиму злую.Всегда в работе с головой.Трудолюбив и неустанен,Степи Тургайской удалец,В его далеком КиргизстанеБольшой финансовый пиздец.Здесь тоже, в общем-то, несладко,И не в чести тяжелый труд,(Туркмены нам прополют грядки,Киргизы мусор подметут.Мультяне спешно дом построят,Армяне подобьют каблук),Нам все ништяк, нас все устроит,Своих, должно быть, нету рук.А руки есть, но не при деле,Все больше заняты вином,Ребят, мы скоро в самом деле,Сольемся с собственным говном!Стоят заводы, стонут пашни,Повсюду грязь и воровство,А мы друг другу сносим башниПо-пьяне. Что за баловство?!Кропать стихи – души капризы!(морковь с любовью рифмовать).Пойду к знакомому киргизу,Эх, благо есть что подметать.И за собой, и за тобою,Свинячить все мы мастера,Друзья, навалимся гурьбою,Начнем, как водится, с утра!Найду метлу себе покрепче,С родимой с детства я на ты,Глядишь, на сердце станет легчеОт наведенной чистоты.

Глаша

Замесила тётя ГлашаТесто сдобное не зря,В чугунке доходит кашаДа уха из пескаря.Потому как будут гости,Не просты и не чисты —На тульях крест-накрест кости,И на кителях кресты.«Верный, храбрый и послушный»Наказал принять чертей!Чтобы харч на стол был вкусныйДа приличная постель!»Мол, придут, пожрут и лягут,С зорькой утренней уйдут…Вот и трудится бедняга,Поспевая там и тут.Кто-то стукнул по окошку!(так соседи не стучат),Может Дуська дура-кошкаКличет маленьких котят?!Нет, не то, и тётя Глашаглянь в окно: «О Боже ж мой!» —Во весь рост солдаты нашиТихо просят на постой.Все худющие, как тени,Братья, деды, сыновья…Пять недель из окруженияШли без хлеба и питья!За калиткой сорок первый,Окаянный сучий год,Треплют нервы немцы-стервы,У Московских у ворот!И вздохнула тётя Глаша:«В печке каша, калачи…»Навалитесь братцы нашиНа Глафирины харчи!Только пища с голодухиОказалася не впрок.Смотрит Глаша, терпит мукиОтощавший мужичок.Так и сяк его корёжит,Наизнанку в клочья рвёт…Кто ж ему теперь поможет?!Чуют мужики: «Помрёт!»Так и вышло, кони двинул…(Смерть любая не легка:И от пули, и от мины,И от хлебного куска!)Схоронили за погостом,Помолчали и ушли,А у Глаши снова гости,Есть ли время слезы лить?!Лился шнапс в стакан гранёный,Лился вражий через край,Доедал фашист холёныйПодостывший каравай.И смотрела тётя ГлашаСквозь сердечную тоскуНа не съеденную кашу,На треклятую уху…Ну а там, под сеном мокрым,Наспех в яме был зарытНаш солдат. Будь трижды проклятДней военных скорбный быт.

Графоманам

Не загружай меня без нужды,И так покоя нет в душе,Твой слог коряв и мысль натужна,Слова в неверном падеже.С твоих экспромтов свечи тухнут,В озерах дохнут караси,Читай свои стихи на кухне,Сор из избы не выноси.Моим советам следуй строго,Они, милейший, от души,Не гневай праведного БогаИ ради Бога, не пиши!

Патологическая (читается бодрым голосом)

Поёт полночную молитвуСентябрьский ветер. Кончен день.Могильные ласкает плиты,Крадущаяся чья-то тень.Не сторож то бредет унылый,Средь свежевырытых могил,А пробирается к любимой,Объятый страстью некрофил.Как пес смердящий блеклой масти,В поту холодном лоб и пах,Слова не выказанной страстиВскипают пеной на губах.Свой путь прокладывая грешный,Тревожа скорбных мест уют,Он чувствует, как безутешныГлаза кладбищенских анют.Залез, смиряя сердца крики.Покойно в склепе и свежо…Из уст прорвался шепот дикий:«Я здесь, Мария, я пришел…Прими скорей в свои объятья,Дай ощутить блаженства миг!..»От кольчецев очистив платье,Он в лоно девичье проник.Наступит день, безлик и пресен,Лишь не могу одно понять,С чего так нынче бодр и веселДиректор морга номер пять?

Ипохондрия

одноактная пьеса

Действующие лица:

Вениамин Почечуев. Молодой человек, двадцати шести лет.

Врач-терапевт. Иван Иосифович Кац. Мужчина, лет пятидесяти (полностью лысый).