— Подожди. Это необходимая деталь. Ты поймешь потом.

— Ну-ну…

— Лишь только окна, в которых тосковали, он пропускал. Он любил смотреть на раздевающихся женщин в окнах. Ему всегда было неловко, но он знал, что раздевающаяся женщина не может тосковать. Даже уже немолодая, приподнимающая перед зеркалом грудь, словно бы пытаясь вспомнить, какая та была в юности, как ее целовали мальчишеские губы, иногда делая соску больно зубами, она все равно не тоскует, а лишь вспоминает со сладкой слезой давно ушедшую любовь… Но молодой человек подумал: «А может быть, я не прав? Может быть, раздевающаяся женщина тоже тоскует? Вот ее муж в окне. В сатиновых штанах, с пивным брюшком и спичиной в зубах. Он угрюм и держит под мышкой газету. Он только что вышел из туалета, где впитал информацию дня. Женщина смотрит на него и, может быть, вспоминает, что это его мальчишеские губы ласкали ее грудь, что у него уже не те зубы, которые по неопытности делали больно, а искусственные, и она отпускает грудь и уже не смотрит на себя в зеркало, а, прикрывая от мужа свою наготу руками, ложится в постель. Да, она тоскует», — подумал молодой человек.

Муж, стараясь не смотреть на жену, все же случайно, мельком, увидел опустившиеся груди жены и вспомнил себя с черными усами, мускулистыми ляжками, с вечным любовным желанием и зубами, раскалывающими фундук. Он тоже тоскует. Он сплющил спичку между зубами.

Дети. Маленькие существа с первыми зубами, лежащие на двухъярусных кроватках, улыбаются ему перепачканными чем-то сладким ртами. Они почему-то всегда видят его, хотя он скрывается за деревьями. Они не пугаются, а весело смотрят, кривляясь мордочками. Показывают ему своих мишек и кукол, уложенных рядышком на ночь. И вот уж кто не тоскует, так это они.

Не тоскуют влюбленные, облепленные жаркими простынями. Пусть они несовершенны в своих формах, пусть неэстетичны их стоны, доносящиеся из форточки, пусть последствия стонов окажутся для нее неожиданными, но это неожиданное через пару-тройку лет будет улыбаться молодому человеку из окошка, кривляясь мордочкой…

Она сказала, что мы наговорили кучу денег, что лучше я продолжу, когда она приедет на выходные. Завтра же ей рано вставать и нужно быть свежей, так что «спокойной ночи».

Она сразу начала называть меня на «ты», с первой секунды знакомства.

— Ты меня ждешь? — спросила она, сбрасывая пальто.

— А вы кто? — спросил я.

— Я Маша.

— Тогда тебя… Пойдем, а то там уже все ждут.

Просто моя знакомая пригласила Машу в ресторан, она опаздывала, и меня попросили встретить ее на входе.

Так мы познакомились, а на третий день уже целовались в машине. Я забыл и о своей знакомой, и о работе — обо всем на свете… Стоило мне коснуться ее лица, как она сразу же напрягалась, тело становилось податливым… Она широко открывала глаза и говорила: «Это ветер… Меня захлестывает ветер…»

Это был не ветер, это был ураган. Он вовлекал меня в свой водоворот, все вокруг исчезало, и я видел лишь ее жадный пираний рот… мочку уха без дырочки… седой волосок… маленький шрамик на виске…

А потом я отвозил ее домой. Дети спали, мама сердито ворчала, и я ехал к своему плюшевому креслу.

Ее муж работал в другой стране. Он был наш соотечественник. Просто ему повезло, и он мог, не потеряв родины, посмотреть мир и заработать денег на дальнейшую жизнь.

— Ему там нравится? — спрашивал я ее.

— Ты знаешь, — отвечала, — бывает по-разному… Вообще-то он устал, болеет часто и хочет домой.

Я видел, как она читает письма, пришедшие от него, — обстоятельные, на нескольких страницах, с рисунками, как будто ему было двадцать лет, а не пятьдесят.

До ее отъезда к мужу было еще несколько месяцев, и к предстоящей разлуке я относился, как к далекой или вообще неосуществимой перспективе.

— Я поеду только на неделю, — говорила Маша. — Отвезу девочек и приеду. Пусть девочки отдохнут, да и отец по ним очень соскучился… К тому же я не могу надолго оставить свою церковь, там еще работы на полгода…

Машин муж был известным в стране человеком. Его лицо узнавал каждый. Его умные глаза смотрели с экранов телевизоров, с календарей и открыток, его спокойная речь была частой на радио, и записанные журналистом мысли печатались в газетах.

— Ему там тяжело, — говорила Маша. — Русских почти нет, а он человек нелюдимый, очень трудно входит в контакт… Может быть, мы вернемся вместе…

— А ты бы хотела, — спрашивал я, — чтобы он еще на один срок остался?

Она думала, а потом отвечала:

— Наверное…

— Ты хочешь послушать дальше про молодого человека?

— А там интересно?

— Где?

— Ну, в повести…

— Не знаю, послушай.

Она прижимает трубку телефона к уху и, сказав, что очень хочется есть, а взять негде, слушает.

— Как-то молодой человек, — начал я, — отправился в парк. Дело было опять вечером. Он увидел светящееся окошко в спортзале. Оно манит к себе своим матовым светом, закрашенное густой белой краской. Кто-то заботливый давным-давно прокорябал изнутри маленькие дырочки монеткой, а кто-то совсем недавно подставил под окошко ящики. Молодой человек забирается на один из них и заглядывает в дырочку.

Он видит уставшие, блестящие от пота лица, собранные на затылках волосы, мокрые, в разводах соли майки, натруженные руки… Майки остаются на стульях, и спортсменки подставляют маленькие крепкие груди под упругие струи душа, широко расставив мощные ноги, открыв рот, чтобы побольше ухватить перегревшегося воздуха… И вдруг молодой человек чувствует, как на его плечо опускается чья-то рука… Он в ожидании удара… Какой-то мужчина крепко сжимает его запястье, ведет куда-то за руку… Стыд обжигает его живот. Стыд за то, что этот поймавший его у окна мужчина, вероятно, и не догадывается, что не похотливый интерес прижал его к стеклу, что молодой человек в поисках нетоскующих лиц, что он сам в тоске, что перманентно болен суицидом и ищет картин светлых и радостных.

Мужчина увлекает молодого человека к машине, сажает рядом, включает зажигание и, не торопясь, ведет машину с места.

Молодой человек не знал, как будет объяснять свой поступок в милиции или еще где, если в таковые места его доставят. Но удачливый охотник вел машину долго. Они проезжали кварталы, целые районы — спящие и темные, и при желании отделение милиции можно было найти ближе к месту происшествия, так что молодой человек на время успокоился… Потом подумал, что его могут отвезти в какое-нибудь отдаленное, пустынное место и ударить тяжелым по голове, а защищаться будет нелегко — у него сломана рука… В кармане лежит найденный в парке нож — память об отце… Он вновь заволновался.

— Все хорошо, — вдруг сказал мужчина. — Все хорошо.

Как оказалось, они ехали к нему домой. Он жил на шестом этаже старого дома с лифтом, поднимающим медленно и пружиняще. Молодой человек заметил, что в квартире мужчине стало ненадолго плохо — он сел в кресло и незаметно тер сердце, спрятанное за широкой грудью. Потом спросил, опять неожиданно:

— Вам интересно в таком возрасте смотреть за женщинами?

— Нет, — ответил молодой человек.

— Тогда зачем?

— Не знаю.

Мужчине было лет пятьдесят — пятьдесят пять. Он сидел и поглаживал правой рукой подлокотник кресла. Это было его привычкой, потому что материал на одном из подлокотников был истерт, когда другой была почти новым.

— Вы иголки вставьте, — посоветовал молодой человек. — Острием вверх.

Мужчина с удивлением посмотрел на него.

— Избавитесь от привычки.

Мужчина посмотрел на свою руку с изящным зеленого камня перстнем на указательном пальце и сказал:

— Мне не мешает.

Он сед, у него аккуратно уложены волосы, небольшие залысины со взбухшими венами. Он занимается умственным трудом — на столе пишущая машинка и листы бумаги.

— И что ж вы там видели, в окне?

Молодой человек хотел было рассказать про свою тоску, что она прогрызла его насквозь и что он смотрит в окна, пытаясь избавиться от нее. Но он испугался, что ему не поверят, что мужчина подумает, будто про тоску все придумано, дабы оправдать свою страстишку подглядывать. И молодой человек вдруг заплакал. Это у него получилось просто и естественно.

— Да вы не волнуйтесь так, — заговорил мужчина. — Все в порядке. Все в этом мире подглядывают. Во всяком случае процентов девяносто подглядывают, а оставшиеся десять хотят подглядывать. Так что все в порядке вещей, — он раскурил большую трубку и, пуская струю вкусного дыма, продолжил: Подглядывают легально и нелегально. Легально — в кинотеатрах, в театрах, дома за мужьями и женами, в парикмахерских, скверах, библиотеках, школах и т. д. Нелегально — в щели, дырки, окна, как вы, и во все отверстия. Главное, чтобы подглядывающий нелегально был незаметен… Вы обратили внимание, что эффект подглядывания за раздевающейся женщиной на экране, среди зрителей, совсем иной, нежели за «живой», раздевающейся тут же, перед вами одним? Правда же, эффект другой?.. Подчас ощущения в кинотеатре гораздо сильнее… Так ведь? А почему?.. Потому что осуществляется групповое подглядывание. Вы немножко ревнуете ее к остальным зрителям, женщина становится чуть-чуть вашей, капельку родной. Вам хочется смотреть на нее одному, кажется, что материализуйся она — и вы могли бы с ней жить без всяких проблем… Так ведь?

Молодой человек неуверенно пожал плечами.

— Пожалуй, вы подумаете, что мое сексуальное чувство обострено и не совсем нормально, — сказал мужчина. — Но я рассказал это лишь для примера. Потому что застал вас именно подглядывающим за женщинами… Согласитесь, что можно подсматривать и за другим. Например, за тем, как человек подстригает ногти, как перекашивается его лицо, как губы становятся похожими на двух жирных червяков, борющихся друг с другом… Можно подглядывать за умирающим, за его конвульсиями, за желтеющим лицом, за отвисающим подбородком… Как только он умирает, подглядывание становится уже наблюдением. Подглядывать можно лишь за одушевленным, разумным предметом. Все остальное наблюдение ботаника или природоведа…

— Мне все это неприятно, — сказала Маша в трубку телефона. — Мне будет сниться какая-нибудь гадость. Твои жирные червяки и трупы…

— Хорошо, — согласился я. — Пропустим этот момент… В общем, мужчина оказался писателем…

— Опять как ты! — возмутилась Маша. — Может быть, ты себя описываешь?.. Я заметила, что тебя интересуют всякие гадости. Мне становится это подозрительным!..

— Не бери в голову, — предложил я и продолжил: — В общем, мужчина убеждал молодого человека в том, что подглядывать — само естество человека. Подглядывая, человек познает суть вещей и истинные корни поступков. Мужчина заинтересовал молодого человека своими теориями и пригласил к себе в гости назавтра…

— Хватит на сегодня, — зевнув, сказала Маша. — Про завтра — завтра. Ты звонил Кате?

— Нет, — ответил я.

— Обязательно позвони.

Катя работает в билетной кассе и взялась с помощью дефицитных авиабилетов связать Машу и ее мужа на другом конце континента. Так сказать, осчастливить.

Катя — непомерно толстая женщина сорока лет с мертвецки белым от толстого слоя пудры лицом, на котором редиской краснел крашеный рот. Она такая толстая, что ей приходится сидеть только на табуретках, при этом левая или правая часть зада свисает к полу.

Тело Кати, несмотря на свои формы, было пустым. Хирурги вычистили из него все женское, оставив только душу, которая вследствие многочисленных операций не ожесточилась, а, наоборот, стала мягкой и почти общедоступной. Голос Кати был мужским, а пудра скрывала щетину на тройном подбородке.

— Тебе, Машенька, — басила Катя, — я помогу всегда. Есть у меня слабость к твоему мужу.

Она смотрела на настенный календарь с изображением Машиного мужа и подмигивала ему.

— Да, слабость есть, — говорила. — Устрою я вам свиданку под пальмами с кокосами. Только смотри, — предупреждала она, — целуй его чаще, а то упустишь такого мужчину!.. Годами не видитесь, а там солнце, девки в одних трусах разгуливают, витамины в каждом магазине продаются…

На меня Катя внимания не обращала. Я был представлен ей как младший, да еще двоюродный, брат. Я был моложе Маши на целых одиннадцать лет и переживал, когда Катя рассуждала о поцелуях. А Маша улыбалась и говорила, что без поцелуев, конечно, не обойтись, и я представлял, как она будет делать «рыбу» своему мужу, а тот будет хватать ее за губы акульими зубами.

Потом Катя устраивала а ля фуршет для Маши. На стол выкладывались паюсная икра, всякие редкие баночки, конфеты в трехслойных коробках, ставилось шампанское и коньяк, обязательно с пятью, как у бывшего генсека, звездочками. Я тоже как брат приобщался к трапезе, молча ел и почему-то представлял Машу бегущей по морскому берегу в одних трусиках….Чем ближе подходило время Машиного отъезда, чем он становился реальнее, тем чаще мои почки выпускали порции адреналина, подгоняющего сердце.

— Ты любишь его? — спрашивал я.

— Кого?

— Мужа.

Я спрашивал ее об этом часто, но она почти всегда молчала. Лишь однажды сказала:

— Я живу с ним четырнадцать лет, у меня двое детей от него. Разводиться и менять что-то в своей жизни я не буду.

В детстве, когда меня вели в зубную поликлинику, я умудрялся по дороге вырвать у себя все шатающиеся зубы… Я размышлял над тем, не стоит ли мне расстаться с Машей до того, как она уедет к мужу.

— Я же вернусь, — говорила она. — Я не собираюсь оставаться там… Что ты дергаешься!..

Мне трудно было представлять, как в интимные моменты Маша будет говорить своему соскучившемуся мужу те же слова, что и мне.

— Не буду! — уверенно говорила она.

Но я знал, что против природы не попрешь, что все страстные женщины не в силах удержать себя от слов, сказанных кому-то раньше… Хотя, безусловно, эти слова мужу были сказаны раньше, чем мне… После таких разговоров мы с Машей обязательно ссорились. Но она была отходчивой, сразу забывала обо всем неприятном, и на следующий вечер, созвонившись, мы разговаривали.

— Что Катя? — спрашивала она.

— Обещала, — отвечал я.

— Это замечательно. Держи с ней контакт.

— Ты знаешь, — сказал я, — молодого человека заинтересовал мужчина со своими теориями, и он пришел к нему на следующий день под вечер. Благо у него в запасе был целый месяц и не надо было ходить в духовой оркестр. Вместо него в тенор теперь дул другой человек, с толстыми пальцами, частенько нажимающий вместо одной клавиши сразу на две. Такие толстые были у него пальцы. У него была еще больная жена и двое детей.

Молодой человек, разговаривая с мужчиной, с удивлением отмечал, что все теории писателя созвучны его неосознанным ощущениям.

— Все это ерунда, — говорил мужчина. — Подглядывать в окна, ходить в кинотеатр… Ерунда. Это лишь первые шаги ребенка… Хотите, я вам предложу более увлекательное приключение? На первый взгляд оно покажется вам скучным и лишенным всякого смысла и потребует времени. Хотите?

Молодой человек пожал плечами.

— Это даже не приключение, это самое серьезное исследование…

— Предлагайте, — согласился молодой человек.

— Есть один дом, — сказал мужчина. — Это очень старый дом, в его квартирах высокие потолки. На пятом этаже, рядом с лифтом, есть чуланчик дворника, в котором тот хранит свой инвентарь. И вот в этом чуланчике, под самым потолком есть сквозная щель… В нее можно разглядеть одну квартиру…

— И что? — спросил молодой человек.

— Вы можете понаблюдать за чужой жизнью. За самой обыкновенной, ничем не выдающейся жизнью.

— Зачем?

— Вы ребенок… В эту щель, в крошечное окошко вы увидите самую настоящую жизнь — не манерную, не деланную… Вам многое станет понятно в этой жизни.

— А кто там живет? — спросил молодой человек.

— Самая обыкновенная семья. Мать и дочь…

— Откуда вы это знаете?

Мне это рассказал один человек. Он сам хотел понаблюдать, но, к несчастью, умер… Так что щель есть, она свободна, а смотреть в нее некому.

— Он согласился? — спросила Маша.

— В конце концов — да, — ответил я. — На следующий день он отправился по адресу, поднялся на пятый этаж, но зайти в дворницкий чулан не решился. Боялся, что попадет в западню, боялся, что писатель проводит какой-то эксперимент.