Помоги проекту - поделись книгой:
– А что, члены прочитали «Отечественные записки»? – спрашивал он.
– Свободны кой-какие, – отвечал тот.
– Снабдите меня, коли можно, – говорил Иосаф, как-то странно улыбаясь.
– Можно, можно, – отвечал экзекутор и вытаскивал ему из шкафа две, три книги.
Иосаф на этот раз шел из присутствия домой несколько проворнее. Пообедав наскоро, он сейчас же принимался за чтение, и если тут что-нибудь приходилось ему по душе, сильно углублялся в это занятие и потом вдруг иногда вставал, начинал взволнованными шагами ходить по комнате, ерошил себе волосы, размахивал руками и даже что-то такое декламировал и затем садился за свои гусли и начинал наигрывать и подпевать самым жалобным басом известную чувствительную песню: «Среди долины ровныя»[6]. На том месте, где говорится, что высокий дуб растет:
у Иосафа по щекам текли уже слезы; но тем все и кончалось. На другой день он просыпался по-прежнему суровый и с окаменело-неподвижным лицом шел в Приказ.
V
Был прелестнейший июньский день. Город, с своими ярко освещенными желтыми, белыми и серенькими домами, с своими блистающими серебряными и золотыми главами церквей, представлял собою решительно какой-то праздничный вид. Воздух напоен был запахом цветущих в это время лип; по временам чирикали какие-то птички, и раздавался резкий звук проезжающих по мостовой дрожек. В одних только присутственных местах было как-то еще душней и грязней. Иосаф сидел по обыкновению перед своей конторкой и посматривал на видневшийся в окно клочок неба. В Приказ вошел чрезвычайно франтоватый молодой мужчина, перетянутый, как оса, с английским пробором на голове, с усиками, с эспаньолкой, в шитой кружевной рубашке, в черном фраке, с маленькою красною кокардою в петличке и в светлейших лаковых сапогах. Он несколько по-военному сначала отнесся к одному из писцов и потом подошел к Иосафу.
– Я, кажется, имею удовольствие видеть господина Ферапонтова? – проговорил он.
– Да-с, – отвечал тот своим обычным медвежьим тоном.
– Позвольте и мне с своей стороны иметь честь представиться: ковенский помещик Бжестовский!.. – произнес новоприбывший, расшаркиваясь и протягивая Иосафу свою чрезвычайно красивую руку, на мизинце которой нельзя было не заметить маленького и, должно быть, женского сердоликового перстенька.
Иосаф на это полупривстал ему и, подав неуклюже и не совсем охотно тоже свою руку, снова сейчас же сел.
– У вас есть дело… сестры моей… Фамилия ее по мужу Костырева, – продолжал Бжестовский.
Иосаф стал было припоминать.
– Имение ее назначено в продажу, – помог тот ему.
Иосаф почесал в голове.
– Да, назначено-с, – отвечал он неторопливо.
– Позвольте мне объясниться с вами в нескольких словах по этому делу, – произнес Бжестовский, и в голосе его уже заметно послышался заискивающий тон.
Иосаф молчаливым наклонением головы изъявил согласие.
– Эта женщина решительно несчастная!.. – продолжал проситель, пожимая плечами. – Можете себе вообразить: прелестная собой, из прекрасного образованного семейства, она выходит замуж за этого господина Костырева, и с сожалением еще надобно сказать, улана русской службы… пьяницу… мота… злеца.
Бухгалтер слушал, не совсем, кажется, хорошо понимая, зачем все это ему говорят.
– Потом-с, – снова продолжал Бжестовский, – приезжают они сюда. Начинает он пить – день… неделю… месяц… год. Наконец, умирает, – и вдруг она узнает, что доставшееся ей после именьице, и именьице действительно очень хорошее, которое она, можно сказать, кровью своей купила, идет с молотка до последней нитки в продажу. Должно ли, спрашиваю я вас, правительство хоть сколько-нибудь вникнуть в ее ужасное положение?.. Должно или нет?
Иосаф несколько затруднялся отвечать на подобный вопрос.
– Что же тут правительству за дело? – проговорил было он.
– Как что? – перебил его, уже вспыхнув в лице, Бжестовский. – Законы, кажется, пишутся для благосостояния граждан, а не для стеснения их.
Иосаф в ответ на это уставил глаза в книгу. Бжестовский поспешил переменить тон.
– Я и сестра моя, – начал он, – так много наслышаны о доброте вашей и о благородстве вашей души, что решились прямо обратиться к вам и просить вашего совета.
– Что же я тут?.. Надо или деньги внести, или продадут.
– Очень многое, Иосаф Иосафыч, очень многое, – произнес Бжестовский, прижимая руку к сердцу, – в имении есть мельница… лес… несколько отхожих сенокосных пустошей, которые могли бы быть проданы в частные руки.
Ферапонтов задумался.
– И что же, это отдельные статьи от имения? – спросил он.
– Совершенно, кажется, отдельные, – отвечал Бжестовский, – и потому я только о том и прошу вас, чтоб посетить нас. Я наперед уверен, что когда вы рассмотрите наше дело, то увидите, что мы правы и чисты, как солнце.
Иосаф продолжал думать: он хаживал иногда к помещикам для совета по их делам и даже любил это как бы все-таки несколько адвокатское занятие.
– Сделайте милость, – повторял между тем Бжестовский, – и уж, конечно, мы благодарить будем, как это делается между порядочными и благородными людьми.
Иосаф посмотрел ему в лицо.
– Хорошо-с, пожалуй! Ужо вечерком зайду, – проговорил он неторопливо.
Бжестовский рассыпался перед ним в выражениях полнейшей благодарности.
– Мы живем на набережной, в доме Дурындиных, – заключил он и, еще раз раскланявшись перед Иосафом, молодцевато вышел из Приказа.
VI
Большой каменный дом Дурындиных был купеческий. Как большая часть из них, он, и сам-то неизвестно для чего выстроенный, имел сверх того еще в своем бельэтаже (тоже богу ведомо для каких употреблений) несколько гостиных – полинялых, запыленных, с тяжеловатою красного дерева мебелью, имел огромное зало с паркетным, во многих местах треснувшим полом, с лепным и частию уже обвалившимся карнизом, с мраморными столами на золотых ножках, с зеркалами в старинных бронзовых рамах, тянущимися почти во всю длину простенков. Введенный именно в эту залу казачком-лакеем, Иосаф несколько сконфузился, тем более, когда послышался шелест женского платья и из гостиной вышла молодая и очень стройная дама.
– Брат сейчас будет… извините, пожалуйста! – проговорила она, прямо подходя к нему и подавая ему руку.
Иосаф окончательно растерялся: в первый еще раз в жизни он почувствовал в своей жесткой руке женскую ручку и такую, кажется, хорошенькую! Подшаркнувши ногой, как только можно неловко, он проговорил:
– Помилуйте-с, ничего!
– Пойдемте, однако, в боскетную, – сказала Костырева и пошла.
Иосаф последовал за нею. Комната, в которую они пошли, действительно была с самого потолка до полу расписана яркою зеленью, посреди которой летело несколько птиц и гуляло несколько зверей. Хозяйка села у маленького стола на угловом, очень уютном диванчике и пригласила сделать то же самое и Иосафа, и даже очень невдалеке от нее. Исполнив это, Ферапонтов, наконец, осмелился поднять глаза и увидел перед собой решительно какую-то ангелоподобную блондинку: белокурые волосы ее, несколько зачесанные назад, спускались из-за ушей двумя толстыми локонами на правильнейшим образом очерченную шейку. Нежный цвет лица… полуприподнятые мечтательно кверху голубые глаза… эти, наконец, ямочки на щеках… этот носик и розовые, толстоватые, как бы манящие вас на поцелуй губки, – все это имело какое-то чрезвычайно милое и осмысленное выражение. Одета она была в кисейную блузу, довольно низко застегнутую на груди и перехваченную на стройном стане поясом. Широкие, разрезные рукава почти обнажали как бы выточенные из слоновой кости ее длинные руки; а из-под опустившейся бесконечными складками юбки заметно обрисовывалось круглое коленочко, и какое, должно быть, коленочко! Так что Иосаф и сам не понимал, что такое с ним происходило.
– Брат говорил вам о моем деле? – начала хозяйка.
– Да-с, – отвечал Иосаф, – две тысячи семьсот рублей на именье недоимки, – прибавил он.
– Как много! Но скажите: там у меня есть мельница и огромная лесная дача. Я сейчас бы готова была с удовольствием продать их и заплатила бы этим.
– Они у вас значатся в описи?
– Не знаю. Я ничего не понимаю в этих делах.
– Но ведь опись у вас есть? – спросил Иосаф заметно уже участвующим тоном.
– Право, и того не знаю. Есть какие-то бумаги, – отвечала Костырева и торопливо, с беспокойством вынула из своего рабочего столика несколько исписанных листов.
Иосаф чуть было не задрожал, когда она, подавая ему их, слегка прикоснулась своим пальчиком до его руки.
Это была в самом деле опись именью. Ферапонтов начал внимательно просматривать ее.
– Мельница на реке Шексне? – спросил он.
– Да, – отвечала Костырева.
– Лесная дача называется «Матренкины Долы»?
– Да, – повторила Костырева.
– Они значатся в описи-с, – проговорил Иосаф грустным голосом.
– Что ж, нам не разрешат продажи? – спросила Костырева с таким испугом на лице, как будто бы сейчас же решилась ее участь.
Иосаф чувствовал только, что от жалости у него вся кровь бросилась в голову.
– Вряд ли-с! – произнес он и постарался насильно улыбнуться, чтобы хоть этим смягчить свой ответ.
Прекрасные глаза хозяйки наполнились слезами.
– Как же мне, несчастной, быть? – произнесла она и, окончательно заплакав, закрыла лицо руками.
У Иосафа сердце готово было разорваться на части. Он тупо и как-то бессмысленно смотрел на нее, но в зале раздались мужские шаги. Костырева торопливо вынула из своего кармана тонкий, с вышитыми концами, батистовый платок и поспешно обтерла им свои глазки. Иосаф при этом почувствовал прелестный запах каких-то духов.
– Это брат приехал, он не любит, когда я плачу, – проговорила она; и в боскетную в самом деле вошел Бжестовский, который показался на этот раз Иосафу как-то еще франтоватей и красивее.
– Добрый день, – проговорил он, дружески подавая Иосафу руку, и потом протянул ее сестре.
Та ударила по ней своей ручкой. Бжестовский поцеловал ее у ней, и при этом она с такою нежностью прижала к его лбу свои губки, что у Иосафа поджилки задрожали. «Что, если б этот поцелуй достался ему», – безумно подумал он.
Бжестовский между тем небрежно расселся в креслах и вытянул свои, в тех же щегольских, лаковых сапогах ноги.
– Что, пане добродзею[7], будьте такой добрый, скажите, придумали ли вы что-нибудь?
Иосаф несколько приподнял свою наклоненную голову.
– Покупщика вы на мельницу и на лес верного имеете? – спросил он.
– Очень верного… сосед наш по имению… прекраснейший человек… отличный семьянин… – отвечал Бжестовский.
Иосаф начал соображать.
– Извольте-с, – начал он, разведя руками, – я изготовлю вам прошение в таком роде, что вот вы представляете деньги по оценке, значащейся в описи этим предметам, просите разрешить продажу их, а вместе с тем приостановить и самый аукцион.
– Так… так… – повторял за ним Бжестовский, – но вы говорите: деньги представляя… Для нас это решительно невозможно, потому что, откровенно сказать, мы теперь совершенно без копейки.
– Да что тут? Деньги пустые: всего каких-нибудь по оценке за мельницу пятьсот рублей да за пустошь двести… Такие найти можно-с… я приищу вам… – говорил Иосаф, сам, кажется, не помнивший, что делает, и имевший в этом случае в виду свой маленький капиталец, нажитой и сбереженный им в пятнадцать лет на случай тяжкой болезни или выгона из службы.
Бжестовский встал перед ним с удивлением на ноги.
– Я слов даже не нахожу выразить вам мою благодарность, – проговорил он.
Иосаф тоже поднялся и неуклюже раскланивался.
– О благородный человек! – произнесла Костырева, протягивая ему руку, и, когда он подал ей свою лапу, она крепко, крепко сжала ее.
У Иосафа начинало уж зеленеть в глазах. В это время вошел лакей-казачок, в белых нитяных перчатках, и доложил, что чай готов.
– Пойдемте! – сказала хозяйка и, проходя мимо Иосафа, легонько задела его за коленку своим платьем. В зале, на круглом среднем столе, стоял светло вычищенный самовар и прочий чайный прибор, тоже чрезвычайно чистый. Костырева принялась хозяйничать: сначала она залила чай в серебряный чайник, накрыла его белой салфеточкой и сверх того еще положила на него свою чудную ручку. Иосаф и Бжестовский уселись на другом конце стола. Герою моему никогда еще не случалось видеть, чтобы в присутствии его молодая, прекрасная собой женщина разливала чай, и – боже мой! – как понравилась ему вся эта картина.
– Не хотите ли вы сливок или рому? – проговорила хозяйка и сама, проворно встав, подошла к Иосафу и, немного наклонившись, стала подливать ему из маленького графинчика в стакан.
При этом грудь ее была почти перед самым лицом его; он видел, как она слегка колыхалась, и даже чувствовал, что его опахивала какая-то обаятельная теплота. Что с ним было в эти минуты, и сказать того невозможно.
После чаю Бжестовский предложил сестре:
– Не лучше ли, душа моя, нам идти посидеть на балконе?
– Хорошо, – отвечала она и очень милым движением пригласила и Иосафа, проговоря: – Угодно вам?
Тот пошел. Сначала его провели через длинную гостиную, в которой он успел только заметить люстру в чехле да огромную изразцовую печь, на которой вылеплена была Церера, с серпом и с каким-то необыкновенно толстым и вниз опустившимся животом. Следующая комната, вероятно, служила уборной хозяйки, потому что на столике стояло в серебряной рамке кокетливое женское зеркало, с опущенными на него кисейными занавесками; а на другой стороне, что невольно бросилось Иосафу в глаза, он увидел за ситцевой перегородкой зачем-то двуспальную кровать и даже с двумя изголовьями. Об этом он, впрочем, сейчас же забыл, как вышли на балкон. Вечерний воздух начинал уже свежеть. Не спавшая еще с воды река подходила почти к самому дому, так что балкон как будто бы висел над нею. Неустанно и торопливо катила она свои сероватые и небольшие волны. Против самого почти города теперь проходил целый караван барок, которые, с надувшимися парусами, как гигантские белогрудые лебеди, тихо двигались одна за другой. Вдали виделся, как бы на островку, монастырь. Освещенный сзади солнцем, он, со своей толстой стеной, с видневшимися из-за нее деревьями, с своими церквами и колокольнями, весь отражался несколько изломанными линиями в рябоватой зыби.
– Какой прекрасный вид! – решился Иосаф уже прямо отнестись к Костыревой.
– Да, чудный: я не налюбуюсь им, – отвечала она и вслед за тем устремила рассеянный взгляд на реку, но потом вдруг побледнела, проворно встала и едва успела опереться на косяк.
Иосаф тоже вскочил.
– Что с вами-с? – проговорил он с не меньшим ее испугом.
– Ничего… Я засмотрелась вниз на воду, и у меня закружилась голова, – отвечала она, все еще бледная, но уже с милой улыбкой.
– В таком случае лучше уйти отсюда, – сказал Бжестовский.
– Да, – согласилась Костырева.
Все возвратились в залу.
«Боже мой, какое это нежное и деликатное создание!» – думал про себя Иосаф и, чтобы скрыть волновавшие его ощущения, заговорил опять о деле.
– Теперь надо просьбу написать-с, – сказал он.
Поделиться книгой: