Помоги проекту - поделись книгой:
— Ты ведь так любишь музыку, — застенчиво пробормотал Ленни.
— Я подумал, может, тебе захочется...
Норма не сразу нашлась с ответом.
— Почти сорок лет тебя знаю, — проговорила она наконец, чмокнув сына в щеку, — а ты до сих пор меня удивляешь.
Целую неделю она подпевала всему, что слышала по радио,— иногда складно, но чаще не очень. Голосила вместе с Патси Клайн, выводила слащавые рулады дуэтом с Синатрой, похлопывала и притопывала под рок-н-роллы Элвиса.
Дожидаясь, когда Ленни за ней заедет, Норма пребывала в таком волнении, что заставила себя трижды сходить в туалет — на всякий случай, чтобы не пришлось бежать в дамскую комнату на самом интересном месте.
Ленни ради такого случая даже нацепил галстук и вообще был так мил, что Норма, дабы доставить ему удовольствие, решила на один вечер забыть о сигаретах. Не надеясь на свою силу воли, она оставила пачку «Реджинальда» в ящике комода.
Поездка в машине по вечернему городу, парадный подъезд театра, людный зрительный зал и их места — в середине, у самого оркестра, — все было словно подернуто праздничной дымкой счастья. Норма устроилась в кресле, а когда свет начал гаснуть, положила ладонь на руку сына. Зазвучала увертюра.
«Я ведь слышала это тысячу раз», — говорила она себе. Но теперь, сыгранная и спетая людьми из плоти и крови, здесь, совсем рядом, эта музыка словно ожила. В середине второго акта, когда Эльвира начала свое гневное соло, Норма вдруг всем телом наклонилась вперед. Ее душило нестерпимое желание откашляться. Но не успела она что-нибудь предпринять, как приступ прошел сам собой. Однако вскоре неприятные ощущения повторились и на этот раз сильнее. Похоже, начинался один из тех мучительных приступов кашля, во время которого из нее однажды вышел тот губчатый комочек. Она почувствовала, что не сможет сдержаться. Надо было срочно уходить.
Зажав ладонью рот, Норма встала и торопливо засеменила по проходу. Ленни проводил ее удивленным взглядом, но она исчезла в фойе раньше, чем он успел опомниться. Туалет. Где же здесь туалет?! Не найдя двери с табличкой, Норма выбежала на улицу, чтобы прокашляться или опорожнить желудок в какой-нибудь мусорный бак.
Оказавшись на свежем воздухе, она вздохнула полной грудью, и ей стало легче. В ушах все еще звучал гневный голос Эльвиры, измученной Дон-Жуаном и собственной слабостью. Норма открыла рот, и вдруг, словно чистый горный родник, из нее хлынул поток музыки. Трепещущая мощь собственного голоса сотрясала ее тело, заставляла сердце биться сильнее и сладко щекотала легкие.
Ежедневно слушая музыку, Норма впитывала ее всем телом, каждой клеточкой. И вот эта музыка наконец прорвалась наружу. Норма замолчала, лишь когда закончилась ария. Перед ней стоял Ленни.
— Мам, ты в порядке? — спросил он с тревогой. Норма кивнула. Ей не хотелось говорить.
— А это было круто, — осторожно заметил он. — Немного неестественно, пожалуй, но все-таки здорово.
— Правда?
— Угу.— Он кивнул.— Правда.— Ленни помолчал.— Завтра пойдем к доктору Пибоди.
— Отстань.
Норма улыбнулась. Она снова была молода, и мир переливался перед ней разнообразием возможностей. Ей было шестнадцать, она, ухмыляясь, сидела за рулем старенького «шевви» с сигаретой в зубах и гнала машину вперед по шоссе — прямому, словно стрела, и гладкому, как стекло.
В 1711 году, перед премьерой свой новой оперы в Лондоне, Георг Гендель побился об заклад, что из-за кулис выкатит запряженная живыми лошадьми колесница, над сценой воспарит челн с тенорами, а еще грянут фейерверки и появятся не один, а целых два огнедышащих дракона... Опере вообще и опере в Альбукерке в частности никогда не были чужды нововведения.
По словам Бена, на прослушивании Норма имела целых два преимущества. Во-первых, возраст. Согласитесь, нелегко сделать из хорошенькой тридцатилетней дивы семидесятипятилетнюю старуху. И дело даже не в том, что проделать этот фокус с Нормой было гораздо проще. Главное, она, в отличие от молодых оперных див, ничего не имела против. Ну и во-вторых, у нее был голос. Как только директор труппы согласился ее прослушать, она получила место.
Нельзя сказать, чтобы ей доставались главные роли. Она играла старых вдовушек, коварных свекровок, скупых трактирщиц, древних предсказательниц — короче говоря, любые роли, подходящие по возрасту и не настолько крупные, чтобы представлять интерес для молодых певиц. Норму это вполне устраивало. Она от души наслаждалась новой работой.
«Ничего себе, — думала она иногда, прыская себе в горло из баллончика, — подумать только! Я — великий Карузо!»
Два года пролетели незаметно. Норма все время боялась, что в ее голосе, учитывая его природу, появятся какие-нибудь неприятные металлические нотки. Но вместо этого он звучал на удивление человечно. «Как выдержанное терпкое вино», — отозвался о нем один критик в Кистоуне. «Блестяще!» — восклицал его коллега в Скоттсдейле. А дальше она и не ездила. В те годы оперный театр испытывал проблемы с финансированием, и труппа не выезжала на гастроли восточнее Амарилло и западнее Нидлса.
Впрочем, Норму не смущало и это. Музыка никогда ей не надоедала, пение не теряло своего манящего блеска. Но однажды, когда она слушала «Риголетто», готовясь к роли Магдалены (читать ноты она так и не научилась), Норма взглянула в зеркало. Выглядит она так же, как всегда, но что происходит у нее внутри? За последние два года голос Нормы не только не ухудшился, но даже развился. Кашель ее больше не мучил. О произошедшем напоминали лишь ежедневная доза FTV из баллончика да два рентгеновских снимка в рамочках на стене.
Норма вгляделась в свое отражение. Не за горами восьмидесятилетие, и это заметно.
«Что там происходит? — думала она. — Я должна была умереть еще два года назад. Я живу чужой, украденной жизнью...»
Где-то в глубине души Норма чувствовала, что крошечные машинки у нее внутри затаились и ждут...
— Чего они ждут? — спросила она у Бена, потягивая кофе. Стоял теплый мартовский день, и они сидели на веранде открытого кафе возле театра. Это был ее восьмидесятый день рождения.
— О чем вы? — Бен смущенно откинулся в кресле. По сравнению с нормальными людьми, он все еще выглядел ужасно худым, хотя за последние несколько лет заметно поправился. Теперь глаза на его лице смотрелись почти пропорционально, да и рот не выделялся так сильно, как прежде. — Разве вы не счастливы?
— Счастлива.
— Тогда не задавайте лишних вопросов.
Норма фыркнула и поболтала ложечкой в чашке.
— Это и есть то чудо, которое вы так жаждали увидеть?
Бен загадочно улыбнулся в ответ.
— Я повидал достаточно.
— Эти наномашины... Они столько труда на меня потратили — и ради чего? Почему они остановились?
— Из-за FTV.
— Чушь, я в это не верю. По-моему, FTV было всего лишь поводом. Я думаю, они решили остановиться. По каким-то своим причинам.
— Вы считаете их умнее, чем они есть. — Бен зажмурился под весенним солнышком.
— Здесь дело не в уме. — Норма побарабанила пальцами по столу. — Для того чтобы иметь цель, много ума не требуется. А у них есть цель. Как это вы тогда сказали? Мое пение — это производное их цели.
— И какова же, по-вашему, эта цель?
— Почем я знаю? Может, отправить шифровку на Луну или послать экспедицию к Андромеде, а может, построить более удобную подземку... — Норма задумчиво помолчала. — Я перед ними в долгу.
— Глупости, вы ничего и никому не должны. Считайте это наградой за праведную жизнь.
Норма хмыкнула. Ее преследовало ощущение проходящего времени, словно у нее внутри работал часовой механизм. Итак, выбор был за ней. Что ж, теперь ей восемьдесят. Когда-то ведь придется сделать выбор... Когда не останется ни зубов, ни ума, выбора у нее уже не будет. Так почему не теперь, когда такая возможность есть?
— Черт подери, — вслух пробормотала она, — я готовилась умереть от рака легких. Чем эти штуки хуже?
Бен встрепенулся:
— О чем это вы?
Норма смотрела вслед велосипедисту, лавировавшему в оживленном уличном движении.
— Я перестала пользоваться ингалятором.
— Когда?!
— Только что.
Результат не замедлил сказаться. Нанороботы только того и ждали. Месяц спустя после прекращения ингаляций Норма проснулась в своей постели и поняла, что не в состоянии дотянуться до телефона. Ленни по дороге на работу заскочил к ней и нашел ее в плачевном состоянии. Врачи «скорой» ходили по комнате, словно в замедленном кино. Когда они еле-еле тащились мимо нее, их руки оставляли следы в воздухе. Аппараты на груди и кислородная маска казались легче пуха. Норма улыбнулась и куда-то улетела...
Очнулась она в больничной палате, с маской на лице и распятым Христом напротив. Взгляд у него был сочувственный — разумеется, настолько, насколько возможно сочувствие, когда висишь, прибитый к кресту железными гвоздями.
Должно быть, ее подключили к каким-то приборам, потому что стоило ей очнуться, как в палату тут же вошла медсестра. Минут через десять появился и доктор Пибоди.
Вид у него был торжествующий. Казалось, он все эти годы мечтал об одном — сказать ей, что время упущено и теперь ее может спасти только операция.
Норма оторвала маску от лица.
— Когда мне можно будет поехать домой? — прохрипела она. Пибоди окаменел на полуслове. Ради того чтобы увидеть его лицо, можно было потерпеть даже черные пятна перед глазами.
— Мисс Карстейрс... — начал он.
— Да знаю, знаю, — нетерпеливо перебила его Норма, — я умираю. Назначьте мне сиделку, чтобы я могла получать кислород дома.
Доктору Пибоди самому, кажется, не хватало воздуха.
— Что-нибудь еще? — ласково спросила Норма. Пибоди как ветром сдуло.
Как только он исчез, в палату вошел Бен.
— Подождите-ка, дайте, я угадаю. Вы отказались от операции?
Норма кивнула и, истощив запас сил, опустилась на подушку.
— Вытащите меня отсюда. Лучше я умру у себя дома.
Ленни говорил, что ей крупно повезло: пневмония оказалась не слишком серьезной. Боли, которых так боялась Норма, так и не появились. От перспективы потонуть в собственных жидкостях она тоже была милосердно избавлена. Оставалась только сильнейшая и непроходящая слабость. Поднять руку или перевернуться на другой бок казалось почти невыполнимой задачей. Повезло, говорите? Пожалуй...
Ленни переехал к ней. Бен навещал ее ежедневно. Раз в два дня приходила сиделка — помогала ей мыться и проверяла кислород.
Норма постепенно привыкла к кислородной трубке. Не будучи в силах изменить ход событий, эта штука хотя бы облегчала его. Норма представляла, с какой радостью принимали эту помощь ее наноработяги.
— Так значит, это Земля, да? — с улыбкой обратилась она к Бену. — Земля говорит во мне?
— Теперь я так не думаю, — раздраженно отвечал Бен. — Это просто глупость. Еще не поздно, и вы можете снова начать пользоваться FTV..
Позади него со страдальческим выражением лица стоял Ленни.
— Не уходи, мам... — тихо проговорил он.
— Все уходит, — сказала она спокойно, уплывая вдаль. — И я тоже.
Норма парила над лесом, а может, фабрикой — трудно было сказать наверняка. Мир внизу пребывал в лихорадочном движении. Огромные деревья стремительно росли и переплетались меж собой так густо, что отдельные ветви различить было невозможно. Дороги таяли вдалеке, превращаясь в кусты, а кусты плавно сменялись морем. Воздух полнился рабочими шумами: перестуком молотков, визжанием пил, людскими голосами. Повсюду в поте лица трудились похожие на паучков существа, а когда Норма пролетала мимо, они оборачивались к ней с тем, что называлось бы улыбкой, будь они укомплектованы необходимыми для улыбки органами.
Прямо из-под земли выросла скамейка. Норма приземлилась на нее.
«Все это я, — думала она, переполненная гордостью. — Каждый паучок, каждая машина и фабрика. Все я». Потом к ней подсел Энрико Карузо. Не тот грузный, страдающий ожирением Карузо со старых фотографий, а симпатичный и стройный, похожий на Марио Ланца.
Норма взглянула на него.
— Так ты теперь призрак?
Он рассмеялся звучным ванильным смехом.
— Вряд ли. Просто клетки твоего мозга одна за другой умирают, и мы подумали, что это самое меньшее, что мы можем сделать. Все это, — он взмахнул мягкой рукой по направлению к морю, — твой собственный мир. Он не имеет ничего общего с действительностью. Но поскольку это твой мир, ты видишь то, что хочешь видеть.
— А-а, — протянула Норма и улыбнулась. Разлитая в воздухе музыка разрешилась темой из «Трубадура» Верди. Эта мелодия была здесь весьма кстати, однако Норме не хотелось петь. Сейчас ей достаточно было слушать. — Ты случайно не знаешь, что сейчас происходит в моей комнате?
Энрико задумался на мгновение.
— Я знаю лишь то, что известно тебе. Ты впала в кому. Ленни рассказывает Бену о том, каким образом ты завещала распорядиться своими останками. Бен изобретателен, так что наверняка все устроит.
— Мы споем им?
— Обязательно. Всей сетью.
— Это то, чего вы хотели?
Энрико пожал плечами:
— Нам этого достаточно. А тебе?
Норма улыбнулась заходящему солнцу.
— Мне тоже.
Спускались сумерки. Океан бледнел в прозрачной пурпурной дымке, а вместе с ним и закат, и наступающая ночь. Все подаренные ей фантазией образы постепенно гасли. Тьма сгустилась, пока Норма вслушивалась в музыку деловитых наномашинок.
— Ты, конечно, этого не увидишь, — с сожалением заметил Энрико, когда наступила ночь.
Желая его успокоить, Норма нащупала его руку в темноте. Рука была теплой и сильной. Она крепко пожала ее и рассмеялась.
— Поживи с мое — и не такое увидишь.
Поделиться книгой: