Рассказ о брате

— Ну, если еще погулять, то и не пора.

— А хочешь погулять?

— Не знаю даже.

— А все‑таки?

— А куда пойдем?

— Ну, можем поехать на Золотой пляж, а хочешь — Пальмовые рощи или Сады под крышей? Куда пожелаете.

Она засмеялась.

— Хорошо. Поедем на твоем «роллс — ройсе»?

— Нет, не получится. Сегодня мой шофер взял выходной, отогнал «роллс — ройс» в гараж.

— Ну тогда, может, лучше пройтись?

Немного спустя, когда его руки лежали под блузкой на ее прекрасной груди и он чувствовал на щеке горячее прерывистое дыханье, она спросила:

— А что, Глайнис Уордл не может так, а?

— Давай сейчас о ней не будем, ладно? — ответил он и закрыл ей рот поцелуем…

— Не нравится мне это место, — проговорила Глайнис, когда они обогнули пруд и снова подошли к тому месту, где тропинка шла вверх. — Летом здесь и то неприятно, а зимой так вообще мурашки по коже бегают. Знаешь, здесь однажды женщина утопилась?

Она вздрогнула и взяла его под руку. Уилф был совершенно спокоен, ее неожиданный порыв и в особенности его причины просто забавляли.

— Ну а если я тебе скажу, что вон там за деревом прячется Дракула, ты меня, может, и обнимешь?

— Да ну тебя, перестань, — сказала она, слегка отталкивая его. — Не пугай меня.

— Я тебя не пугаю. Я просто думаю, авось страх на тебя подействует.

— Как это?

Ты испугаешься и от страха меня обнимешь.

— У тебя все мысли в одном направлении.

Стали подниматься по склону. Уилф поднялся первым и подал ей руку. Потом взял ее за плечи и внимательно поглядел в глаза.

— Когда‑нибудь ты выйдешь замуж, будешь верной женой, родишь детей, и мне очень хочется, чтоб твой муж объяснил тебе, что такое любовь. Не привязанность, не забота, верность и поддержка в радости и печали — этому тебя учить не надо, но естественное и простое желание двоих остаться вдвоем и забыть обо всем на свете.

Она отвернулась.

— Мне не нравится, как ты говоришь.

— Ты милая и очень хорошая девушка, Глайнис, и я желаю тебе счастья. Я понимаю, что, даже если ты никогда не поймешь то, о чем я сейчас сказал, все равно будешь счастлива, потому что в тебе есть эта способность — быть счастливой.

— Ты говоришь так, будто прощаешься со мной.

— Я подал заявление об уходе. Я уезжаю.

— Это связано с тем, что ты пишешь?

— Понимаешь, я знаю одно — что я занимаюсь писаниной не зря. Какой‑то талант у меня есть. Наверно, у каждой творческой личности наступает момент, когда начинаешь в себя верить, а без этого работать нельзя. Я это на себе понял. Знаю, рано или поздно добьюсь своего. У меня будет имя, пусть небольшое, но имя. Я не хвалюсь, я знаю, что Диккенс, Достоевский или Хемингуэй из меня не выйдет. Но наступит день, и в разговоре о современной литературе упомянут и мое имя. Хотя бы ради дурного примера, — усмехнувшись, добавил он.

— И для этого тебе надо уехать?

— По крайней мере, на какое‑то время. Чтоб писать, мне нужно почувствовать себя свободным от семьи, друзей, вот этой обстановки. Я хочу писать об этой жизни, потому что никакой другой жизни я просто не знаю. А для этого мне сначала нужно отдалиться от нее.

— И куда ты поедешь? В Лондон?

— Нет, если я поеду в Лондон, так только после того, как приобрету имя. Чтобы меня там ждали, чтобы уже знали мои книги… Не знаю даже, куда поеду. Куда‑нибудь, где меня никто не будет знать, но не очень далеко.

— А как же ты будешь жить? Надо ж чем‑то питаться. И работать.

— Ну и что ж, буду работать. Но, конечно, не на такой работе, где надо вовсю стараться. «Идеальное место для молодого человека со способностями и здоровым честолюбием». Вот такая работа мне как раз не нужна.

Она пошла рядом с ним, спокойная и серьезная, плотно сжав руки в перчатках.

— Я хочу тебе кое‑что сказать, — проговорила она.

— Давай.

Казалось, она была в нерешительности.

— Ты, может, подумал, — сказала она наконец, — что раз мне не нравится… целоваться, ну и в общем все это, значит, и ты мне не нравишься.

— Давай дальше.

— Когда ты сегодня вдруг пришел и сказал, что надо пройтись и поговорить, я поняла, что ты хочешь сказать что‑то особенное. Я поняла это по тебе.

Уилф попытался прервать ее.

— Нет, нет. Раз уж начала, закончу. Я не знала, что ты хочешь сказать, но, мне казалось, догадываюсь. И если б это было то, что я… я бы сказала «да».

Не зная, что ответить, он взял ее за руку.

— Глайнис. Дорогая.

Перед входом в дом он обнял ее, осторожно притянул к себе и слегка прижался к холодной щеке.

— А что, если б я сейчас сказал тебе, что переменил свое решение и остаюсь?

— Я сказала бы нет, потому что ты того не хочешь и потом будешь всю жизнь жалеть.

Неожиданно она поцеловала его быстро и легко в губы и высвободилась.

— Напиши, как ты там устроился, — сказала она.

— Да, — сказал он. — Да, конечно. Будь счастлива.

5

В поезде, в купе второго класса, девушка убрала в сторону журналы. В том возбужденном состоянии, в котором она находилась в последнее время, состоянии, достигшем своей крайней точки, когда она после мучительной нерешительности уже решила было остаться в Лондоне, а потом в последнюю минуту бросилась к поезду, в этом состоянии тривиальность и надуманные сюжеты чтива раздражали ее, а счастливые концовки звучали как насмешка над ее собственной судьбой.

Она уже попила чаю, и теперь ничего не оставалось делать, как только глядеть на унылый пейзаж шахтерского Йоркшира: бугристые поля с жухлой травой, огромные терриконы, высокие надшахтные постройки, скучные, безликие поселки, застроенные одинаковыми рядами домиков из темно — красного кирпича и унылыми серыми муниципальными домами. Делать нечего. Можно только смотреть, ничего не видя, и думать.

Она в поезде уже почти три с половиной часа, сейчас ровно полшестого. Обычно в это время она собиралась домой: закрывала машинку, говорила «пока» тем приятельницам, кому идти в другом направлении, потом шла в густой толпе вниз по Кингсвей, казалось, здесь собралось все человечество, спускалась в метро и ехала домой. Так было вчера, и она знала, что после решения, которое она заставила себя принять, это было в последний раз. Рвать нужно только так: решительно и быстро. Можно бы, конечно, подать заявление об уходе в надежде, что хватит воли продержаться нужный период. Но подавать заявление значит отвечать на вопросы о своих планах, а в Лондоне не уберечься от встреч с Флойдом. Поэтому по пути на вокзал она опустила письмо начальнику, что ее срочно вызвали из Лондона, поскольку тяжело заболела тетя. Это объяснит неожиданный отъезд, а если позже послать еще одно письмо, что обстоятельства мешают ей вернуться, то тем самым поставишь точку. Понимая, что не сможет разыграть неожиданный отъезд, она просто ушла с работы, бросив обычное «пока». Конечно, хорошо было бы спокойно попрощаться на работе с двумя — тремя девушками, но в общем по — настоящему она ни с кем не дружила. А Ивлин, своей единственной лондонской подруге, она сегодня же напишет, попробует все объяснить и, главное, уговорит никоим образом не навести Флойда на след.

Примерно в шесть тридцать позвонит Флойд, и между ним и миссис Малвени состоится примерно такой разговор:

«Уехала? Что значит „уехала“?»

«Сегодня утром упаковала вещи и уехала. Сказала, что отправилась к больной тетке, а видно, там дело долгое».

«Но не могла ж она просто так уехать и не оставить записки!»

«Коли заплатила за месяц вперед, то она вольна уезжать, когда заблагорассудится».

«Может, она оставила письмо или просила что‑нибудь передать?»

«Нет, ничего не просила передать».

«А куда же ей писать?»

«Я ничего не знаю. Видно, она договорилась на почте».

«Ну а где живет эта тетка?»

«Она не сказала. Только не в Лондоне. Где‑то за городом». (В представлении миссис Малвени все, что за пределами Лондона, просто не существует, если б Маргарет и упомянула название города, та все равно б не запомнила.)

Флойд… Если бы в то время, когда она училась в Эмхерсте, кто‑нибудь сказал ей, что однажды она встретит американца по имени Флойд и влюбится в него, она бы умерла со смеху. То была платная школа для дочерей местных адвокатов, докторов, банкиров, фермеров, торговцев и администраторов. Часть девочек определилась сюда, поскольку не смогла сдать экзамен в бесплатную школу, часть училась здесь потому, что всегда есть люди, убежденные, что платные услуги всегда лучше бесплатных. Девочкам преподавали английскую литературу и французский, потому что это считалось признаком культуры, они играли в хоккей на траве и теннис, потому что это способствует здоровью, овладевали правильной речью, этикетом, хорошими манерами, домоводством — в будущем это поможет поймать хорошего мужа, и, наконец, они учились стенографии и машинописи, ибо это как‑то могло заполнить время между окончанием школы и главным событием в жизни. В целом согласно такой нехитрой программе из них должны были получиться типичные представительницы среднего сословия. Воспитанные в уважении к королевской семье, консервативному правительству, англиканской церкви и империи, приученные к сдержанности и собранности, они, конечно, не могли принимать всерьез вульгарные черты американской жизни, с которой были знакомы лишь по фильмам. Так что соотечественники Флойда для них были всего лишь персонажи: гангстер, молодой преступник, лучший друг боксера или, наконец, частный детектив, который говорит, скривив рот, держит под мышкой пистолет, в каждом ящике стола бутылку виски, а в постели голую блондинку.

Но ее Флойд был реальным человеком. Ее Флойд…

Ехать оставалось еще полчаса. Она вынула блокнот и начала писать:

«Дорогая Ивлин, пишу тебе в поезде и поскольку не знаю, где буду жить в ближайшем будущем, пока не даю обратный адрес. На старую квартиру не пиши: я оттуда съехала. Я ушла с работы. Просто взяла и ушла, не подав заявление и никого не предупредив. Не смогла повидаться с тобой, знала, ты в отъезде, а когда решила бежать, нужно было действовать очень быстро.

Если б я надеялась скрыть от тебя причины своего бегства из Лондона, то не стала б тебе писать. Что ходить вокруг да около: я бегу от Флойда.

Ты его видела всего два раза, но знаешь, что я полгода встречалась с ним. Никогда не говорила тебе, что люблю его, но ты, наверное, и так поняла.

Я отдалась своему чувству, хотя и сознавала, что делаю. Мне казалось, всю жизнь я ждала этого часа. Наверное, от женщины чаще исходит стремление к постоянству, но я намеренно избегала разговоров на эту тему с Флойдом. Как будто даже боялась накликать беду. Я знала, когда‑то в туманном и отдаленном будущем ему придется уехать на родину. Но к тому времени что‑нибудь да решится. Я не знала одного: все уже было за меня решено с самого начала, у нас и не могло быть никакого будущего. И вот это невыносимо. И еще обман.

Все произошло предельно просто. Флойд уезжал по делу и отдал мне ключ от своей квартиры, чтоб я могла послушать пластинки. Я и раньше у него бывала, правда, никогда не оставалась одна. А тут бродила по комнатам, с упоением представляла себе его жизнь, и на всем, буквально на всем видела печать его личности — на одежде, книгах, даже на посуде и зубной щетке. Я так любила его, что буквально хотела стать им, хотела с помощью его вещей представить себе, что это значит — быть Флойдом.

На камине, за статуэткой, лежало письмо. Оставить его там — с его стороны большая небрежность. Когда обманываешь, надо каждую минуту быть настороже, если не хочешь, чтоб раскрылся обман. На письме была американская марка, и я поняла, что это не деловое письмо, раз адрес написан от руки. Я не имела права трогать письмо. Выпускница школы Эмхерст не должна поступать так. Но меня сжигало желанье буквально влезть в его шкуру, и каждый предмет, принадлежащий ему, обострял это мое ощущение. И вот передо мной лежит письмо, наверное, от его друга. Искушение слишком велико, и все наставления мисс Маккензи развеялись как дым.

Я открыла конверт, и из него выпала фотография женщины и двух мальчиков. Письмо было от жены Флойда, а на фотографии она и два его сына. Спокойное письмо от спокойной и счастливой женщины. Все они думают о Флойде. После того, как он последний раз приезжал домой четыре месяца назад, очень скучают по нему и ждут не дождутся следующего приезда. Очень хотят, чтоб работа в Англии поскорее закончилась, и он насовсем вернулся домой.

Не стану описывать, что я пережила, просто не могу выразить словами. Поняла: нужно как можно скорее уехать. Не хочу глядеть, как он будет изворачиваться, объясняться, извиняться. Прежнего Флойда уже нет, да и существовал он, наверное, только в моем воображении, а нового Флойда я вынести не смогу.

Сегодня сниму самый лучший номер в гостинице, к черту цены. А завтра найду постоянную конуру и начну думать о работе.

„Но почему ты поехала именно туда? — наверное, подумаешь ты, когда увидишь почтовый штемпель. — Неужели нет других городов?“

Ну что ж, это единственный город, помимо Эмхерста, который я вообще знаю, а ехать опять в Эмхерст что‑то пока не хочется. Здесь я очень давно не была и, наверное, ничего не узнаю, но здесь я родилась, и у меня есть чувство, что если я смогу прийти в себя здесь, значит, когда‑то смогу примириться с жизнью.

Судя по всему, мы уже подъезжаем, так что заканчиваю. Я напишу миссис Малвени, что ты приедешь и заберешь мои вещи. Пожалуйста, съезди к ней. Там остался проигрыватель, несколько пластинок и кое — какие книги. Возьми их себе…»

Через четыре минуты путешествие подошло к концу. Она ступила на землю, где двадцать два года назад началась ее жизнь.

6

На следующее утро около одиннадцати она шла с чемоданом по тихому жилому кварталу близ городского парка. Бумажка с адресом лежала в кармане. Она знала этот район, однако сейчас чувствовала, что идет по совершенно незнакомому городу. В детстве изредка она проезжала здесь на автобусе, навстречу в фешенебельных машинах из богатых пригородов ехали чиновники и директора местных компаний. То были наследники фабрикантов, промышленников, директоров и чиновников, лет семьдесят назад построивших вдоль дороги, по которой она сейчас шла, все эти особняки, а потом автомобильный бум заставил их переехать в близлежащие городки и курорты. Не требовалось большого воображения, чтобы представить себе, как у дверей этих домов стояли экипажи, в огромных гостиных на тяжелую мебель красного дерева, столовое серебро, белоснежные скатерти и манишки состоятельных хозяев струился свет люстр, в вечерней тиши раздавались звуки рояля, скрипки и виолончели и высокий женский голос пел: «Пусть полон богатств и чудес белый свет, родного порога прекраснее нет». Она ясно представила себе молодую девушку в вечернем платье, с открытыми плечами и розой на груди и юношу во фраке. Робкие и счастливые, они стоят рядышком и держатся за руки, а гости поднимают бокалы и желают им долгой жизни, богатства и счастья. Где все они теперь? Ушли навсегда, так же, как ее мать, Питер, Анджела и дядя Эдвард. Кто горюет о них? Были они милые и добрые или, может, жестокие и злые, знали богатство или бедность — кому это сейчас важно? Богу? Но тринадцать лет назад на другом конце города она перестала верить в бога.

Зачем же приехала сюда, где днем и ночью ее будут преследовать тени прошлого?

Она повернула на дорожку, что вела к дому, слева и справа стояли мокрые и неухоженные розовые рододендроны — рано утром шел дождь, в воздухе по — прежнему висела сырость, а с кустов на землю падали крупные капли. У двери с цветным стеклом поверху позвонила. Появилась худая, неряшливо одетая женщина в металлических бигуди. За ее спиной Маргарет увидала темную облупившуюся краску и грязные обои, в нос ударил неприятный запах.

— Комната? Уже сдали, в воскресенье, милочка. Сейчас это быстро делается, люди не выбирают, а эти чернокожие — так особенно. Я никогда сразу не открываю, сначала погляжу, кто это там звонит. Живи и дай жить другим, я так считаю, но это ж не значит, что надо пускать тут всяких к себе в дом. А вы издалека? Из Лондона? Надо же! Вы не расстраивайтесь, такая чистая, аккуратная девушка всегда найдет себе жилье.

Девушка пошла назад к калитке.

— Минуточку! — крикнула вслед женщина и зашлепала по дорожке тапками на босу ногу. Взяла за руку и, наклонившись, заговорила так, как говорят с ребенком или слабоумным: — Только сейчас сообразила. Вон там напротив миссис Суолоу, может, сдаст, у нее жилец на днях съехал. Я, конечно, не обещаю, но за спрос денег не берут. Семнадцатый номер, на той стороне.

Дом через дорогу был поменьше, но по современным стандартам большой, на фасаде два больших застекленных балкона. У крыльца большая лепная урна, набитая землей, но без цветов. Звонок не работал, она постучала, массивная дверь поглотила звук. Постучала еще раз, никто не ответил, тогда пошла вдоль дома. Ей показалось, что в комнате на первом этаже кто‑то есть. Решив, что ее заметили, она вернулась на крыльцо и постучала еще раз. Через минуту дверь открылась, и она увидела молодого человека лет двадцати — двадцати пяти.

— Добрый день, — сказал он.

По крайней мере, здесь можно хоть на что‑то надеяться, подумала она. Вежлив. И нет запаха.

— Простите, а миссис Суолоу дома? Я хотела узнать относительно комнаты.

— А, комнаты. Входите, пожалуйста.

Он пропустил ее и закрыл дверь. Она быстро оглядела прихожую. Образцовой не назвать, ясно, что знавала лучшие времена, однако чисто, покрытый кафелем пол чисто вымыт.

Молодой человек топтался на месте. В доме не чувствовалось признаков жизни.

— Дело в том, что миссис Суолоу нет дома. Но скоро вернется. Она вышла в магазин.

— Если позволите, я подожду.

— Конечно, конечно. Она скоро будет.

Она вошла вслед за ним в просторную комнату. Высокий лепной потолок, на стене — рейка для картин. Стоит диван под голубым покрывалом, два мягких кресла возле ниши для камина, там встроен электрообогреватель, стена вокруг выложена деревом. Взгляд сразу отметил, что придавало комнате особенный вид, — на полках в беспорядке разложены книги и журналы, у окна на большом столе портативная машинка, вокруг валяется бумага.

Он подтолкнул кресло, что поменьше.

— Это моя комната. Можете тут подождать. Садитесь, пожалуйста.

— Боюсь, помешаю вам…

— Нет, нет, ничего, — на его худом скуластом лице мелькнула улыбка. — Наоборот, я рад, что есть предлог не работать. По правде говоря, чувствую угрызения совести, я только что перенес грипп и вот думаю, раз могу работать дома, то мог бы и в конторе, но врач говорит, надо неделю посидеть дома. Это меня оправдывает.

— Мне кажется, рано выходить никогда себя не оправдывает. Хотя, может, свежий воздух пойдет на пользу.

— Да, и Поппи, то есть миссис Суолоу, советует. Только погода плохая. Еще простужусь, — он улыбнулся, словно врач и погода были двумя заговорщиками, которые решили предоставить ему время для той загадочной деятельности, которой он занимался за своим столом.

Он сидел, закинув руку за спинку кресла, и время от времени поглядывал на Маргарет.

— Я не курю, к сожалению, — сказал он, — так что не могу предложить вам сигареты.

— Ничего, у меня есть с собой. — Она открыла сумочку.