Двенадцать обреченных

— Да, — решил я, — в завершение дела очень может быть, что поедем чуть-чуть в загород.

— То есть раньше, гляжу, девяти часов вечера и не освободимся. А то я хотел Танюшку Яблокову навестить. Как она там, и все такое.

— Правильно, — решила Даня, которой, между прочим, негде стало ночевать, — мы все туда поедем, потому что психиатра никто-никто теперь домой не пустит.

— Ладно, — решил я, — принципиально согласен. К Таньке всем боевым звеном! Оставшиеся в живых обреченные станут праздновать победу.

Мы въехали во двор, в глубине которого на низком крыльце ликовал радушный Михал Борисыч.

Рядовых членов банды он усадил пить чай, меня же (командира-психиатра) отвел в отдельную комнату и задал несколько вопросов. Со стороны незнакомые с психжаргоном не поняли бы ровно ничего. Поэтому и из карты, из краткой истории болезни я удаляю всю терминологию. Обращение было единственным, но принимавшая докторица Орлова ухитрилась с видимым удовольствием исписать восемь страниц (малого формата), считая историю Смурова в своем роде уникальной. Мне тоже не часто встречались такие больные. И в истории психиатрии таких случаев описано немного. Итак:

Смуров Борис Васильевич, 1957 г. рожд. Обратился 6 июля 1996 г. с жалобами на тревогу, мысли о «преследовании», на длительные расстройства в половой сфере.

Из истории жизни и болезни: окончил 10 классов, институт связи. Женат, имеет двух детей. Работает в последнее время коммерческим директором. Вредные привычки: не курит. В последние семь-восемь лет злоупотребляет алкоголем: пьет до 300,0 водки или коньяка ежедневно, с редкими перерывами, выносливость якобы не менялась. По существу объяснил следующее: в возрасте тринадцати лет вступил в половую связь с товарищем, одновременно испытывал половое влечение к животным, совершал половые акты с курицей, уткой, коровой, телкой. В те годы отношение к извращению носило беспечный характер. В возрасте шестнадцати лет впервые пытался убить козу, совершая с нею акт. Вид крови вызывал усиление оргазма. В том же году во время интимных отношений с юношей-педерастом испытал особое удовольствие от того, что тот избивал больного. Тогда впервые якобы стал задумываться о ненормальности своего полового поведения. В возрасте восемнадцати лет, под влиянием обстоятельств, впервые совершил половой акт с женщиной, много старше себя. Оргазм наступил не сразу, акт длился ненормально долго. Оргазм, как считает больной, был «бледным». Предпочитал по-прежнему совершать половые акты с животными, считая для себя наиболее подходящим объектом телок. В возрасте двадцати лет по совету родителей женился. Половая жизнь в браке его не удовлетворяла, но старался симулировать оргазм (не наступавший, как правило) и нежное отношение к жене. В первые годы брак выглядел благополучным, родились две дочери, но затем жена стала упрекать больного за чрезмерную холодность в их отношениях. По характеру был в те годы подчиняемым, хозяином в доме всегда была супруга. Сам больной замечает, что в возрасте двадцати—двадцати пяти лет значительно изменился по характеру, стал пассивным, уступчивым, круг интересов резко сузился. Еще в 1977 г. однажды на курорте обнаружил, что его акт с очередной телкой подсмотрел его знакомый. Вскоре стал замечать, что многие его знакомые осведомлены о его ненормальности, говорят о нем между собой «гадости», делают соответствующие жесты, строя ему «рожки», но до последнего времени больному удавалось делать вид, что он не замечает намеков на свою ненормальность. Летом 1987 г. больному позвонил знакомый абхаз, проживающий в Гаграх. Больной понял, что тот, если приедет в Москву, расскажет жене о единственном, как считает больной, «подсмотренном» случае, когда он имел дело с телкой на даче этого абхаза в 1977 г. Чтобы предупредить возможный приезд знакомого, сам выехал к нему в Гагры под предлогом коммерческих дел, но узнал, что знакомый умер. Тогда был в состоянии тревоги, плохо спал, стал замечать, что намеки на его извращения появляются в телепередачах. Решил, что этому способствует работница телестудии, тоже его знакомая, имевшая сведения о его поведении в Гаграх. Решил убить знакомую, но узнал, что она погибла в катастрофе, гибель людей, которых он сам собирался убить, якобы настолько потрясла больного, что планы мести он решил отложить, хотя некоторое время, потом — эпизодически, замечал «намеки» со стороны знакомых. Супруга больного, как-то, уличенная им в измене, посоветовала ему например, «найти себе хорошую телку», один из знакомых при всякой встрече с больным повторял: «Ну как, телок-то пасешь?» Кроме того, больной с 1992 г. обнаружил, что якобы обе его дочери (в то время им было по 14 лет) «занимаются лесбиянством». Постепенно у больного созревала мысль, что он сам и его дочери страдают наследственным психическим заболеванием, предположительно — шизофренией. Несмотря на то, что обе дочери рано вышли замуж (в 1996 г.) и брак в обоих случаях был благополучен, больной все время ожидал «беды». С начала 1996 г. снова стал плохо спать, появилась тревога, все чаще стал замечать «намеки» на его противоестественные склонности. Был подавлен, замкнут, чем обращал на себя внимание знакомых, все расспросы воспринимал как попытку выведать подробности о его противоестественных склонностях. Все попытки сочувствия или участия — как насмешку и издевательство.

Замечал в последние недели, что даже прохожим на улицах и пассажирам в транспорте известно о его «необыкновенных увлечениях»: незнакомые люди делали «знаки», изображая «рога», или в разговоре окружающих слышал свое имя и слово «телка». Например, «светелка», «метелка» и т. д. Наконец по настоянию жены обратился к частному психиатру, который рекомендовал лечение амитриптилином и галоперидолом. Лекарства переносил плохо. Вскоре перестал их принимать, в июне 1996 г. совершил попытку самоубийства — пытался повеситься, но на глазах у жены, которая и привела его на прием в наш диспансер.

Настоящее состояние: выглядит моложе своих лет, телосложение неправильное, обращают на себя внимание относительно малые размеры черепа, непропорционально широкий таз. Движения угловатые, мимика манерная, неадекватная ситуации. Улыбаясь рассказывает, что, по его убеждению, один из его прежних знакомых «всем» рассказал о его противоестественных склонностях, все его знакомые и знакомые жены, дочерей и т. д. презирают его, унижают намеками. Мужья дочерей, как он сам заметил по поведению дочерей, тоже извещены о «тяжелой наследственности» и мстят за это дочерям, возможно — избивают и пытают их. Причиной всего происходящего больной считает группу прежних (часть нынешних) знакомых и друзей, распространяющих о нем «слухи». Говорит, что способен убить тех из знакомых, которые распространяют слухи и отравляют жизнь ему и родственникам. Собственную жену числит в своих «кровных врагах», так как думает, что она всем рассказывает о его импотенции и о его половых извращениях. Больной не всегда последователен, не замечает искажения логической связи в своих высказываниях, убежден в реальности бредовых переживаний. От предложенного лечения категорически отказался.

Жена больного не настаивала на насильственном стационировании мужа, состояние его недооценивает, предупреждена о необходимости надзора за больным, о необходимости, в случае дальнейшего ухудшения, немедленного помещения больного в психиатрический стационар.

Диагноз: шизофрения вялотекущая, паранойяльная. Сексуальные перверсии.

Число. Подпись.

Предложена явка на 5 июля.

5 июля: На прием не явился.

Число. Подпись.

Я не был в восторге от диагноза, едва ли то была пресловутая «вялотекущая», ведь заметны минимум два довольно очерченных обострения с тревогой и нарушениями сна. В периоды обострений заметно усиливались бредовые расстройства

— и, как я теперь знал, в 1987 г. Борис Смуров совершил в обострении два убийства. Но это все «технические» подробности.

Была уже почти половина восьмого. Уже темно. И дела наши не закончились на диспансере.

Я вернулся к упившимся (чай и кофе) Сашке и Дане, которых развлекал рассказами о «забавных» случаях Михал Борисыч.

— Это все вам забава, а вообще-то психиатрия

— это страшная и очень грустная область, — заключил Михал Борисыч, — вон Андрей знает.

— Спасибо! — от души сказал я. — Теперь я знаю все.

— А третий киллер? — спросила Даня.

— А мы его сейчас навестим. Нет, это совсем не опасно. И это будет наша последняя экспедиция.

— Страшная область, — повторил и я, — особенно с тех пор, как полоумные депутаты разрешили опасным душевнобольным разгуливать на свободе. Если бы не эти фокусы с судебными разбирательствами по каждому случаю стационирования, сколько людей уцелело бы. В нашем случае минимум пять человек, даже шесть.

Михал Борисыч, видно, не очень себе представлял, по какому случаю я разъезжаю с компанией по городам и весям.

— Что-нибудь наделал тот? — кивнул он на амбулаторную карту.

— Наделал вдоволь всего. Надеюсь, тебя не коснется. Что вы могли сделать, если даже родственники отказались его класть, придурки!

— Он убил? — листал Михал Борисыч карту.

— Убил. Но сам уже мертв. Как он умер, я не знаю. Мы сейчас выясним.

— Девять человек?!

— Если точно. Если своих считать, то пять. Сам шестой. Да еще трое вовсе посторонние погибли. Один его в глаза не видел.

Михал Борисович полистал карту:

— Тут бред.

— Вот именно! И попробуй насильственно стационируй такого больного! Еще и родственники против. А, блин, все эти политпридурки кричат, мол, хватают инакомыслящих, репрессивная психиатрия! В шестидесятые годы наверняка было несколько случаев всего, когда зря сажали в психушки людей, но из этого выводить закон… Конечно, теперь скажут, как же вы не сумели убедить больного, что он сумасшедший. А известны в истории случаи, когда удавалось бредового убедить?

Все это я говорил для Сашки с Даней. Чтобы прояснить им картину. Михал Борисыч это все знал не хуже меня.

— Вроде формально тут все сделано, — листал он карту, — надо бы Орловой еще раза два попробовать уговорить…

— Мы едем, — решил я, — на последнее дело. А тебе я потом позвоню, Миш. Доскажу. А то скоро восемь.

Не очень хотелось Сашке с Даней на это последнее дело. Но и деваться некуда. Даню еще беспокоил «третий киллер», обоим негде было ночевать…

Мы уселись в свой броневик.

— Я дам тебе парабеллум, — сказал я Дане, — дать?

— Давай, — сказала она равнодушно (выглядела после чая и кофе осовелой), — кого-нибудь пришибу, так и быть. Чтоб двенадцать человек на сундук мертвеца!

— Куда? — повернул ключ Сашка.

— На дачу к Смуровым.

— Там же менты!

— Зачем? Менты ночью спят.

Мы опять где-то вскоре оказались на набережной, над дрожащим бледно-желтым частоколом отражений. Потом мы углубились в узкие улицы, потом в низкие и узкие прогалы меж домами, потом мы оказались в ветряном поле, где уже не стало встречных машин.

— В эту улицу. Я вчера два раза тут был.

— До самого дома или встанем загодя?

— Лучше не доезжая, я скажу.

Мы встали дома за три. Жаль, что мы не в камуфляже, наоборот, что-то слишком в светлом.

— Все-таки правда возьми браунинг, — протянул я пистолет Дане, — он на предохранителе, стрелять не придется, но, если что, прицелишься понарошку.

— Ты говорил, что безопасно?

— Да, я уверен… тихо. Наблюдаем.

Дом Смуровых, чернел выбитыми окнами первого этажа, сиял отраженным светом верхних окон. Ночь безлунная… не ночь, еще вечер. Просто тут так тихо, что разговор двух соседок на крыльце… дома за четыре слышен и даже понятен. Упоминается знакомое имя. Да, Худур. Еще бы — событие!

Мы стояли (Сашка присел на корточки) шагах в ста от дома и почти напротив дома убитой вчера соседки. У нас, конечно, могли сейчас оказаться нежданные и взбешенные враги. Все-таки надо выждать.

Мы дождались. В доме блеснул желтый свет. На нижнем, вовсе темном этаже.

— Кто-то ходит?

— Кто ж? Покойник.

— Зря так шутишь, психиатр.

— Это третий киллер, — решила Даня, — как снимается предохранитель?

Мы говорили шепотом и как-то не сговариваясь и не под чью-нибудь команду постепенно приближались к ограде дачи Смуровых. Сирень скрывала нас от бродящего по даче в потемках привидения.

— Я пойду через крыльцо, ты, Сашка, караулишь под окнами, Даня — с той стороны… нет, лучше Даня со мной. Туда снизу окна не выходят из этой комнаты. Выход из нее или в эти вот два окна, или в дверь.

Сашка засел в сирени. Мы с Даней за сиренью прошли к калитке. Крыльцо от неба и дальних окон светлело, можно было различить детали: светлые и темные ступеньки крыльца — клавиши аккордеона, меха аккордеона — гофрированная дверь с черной щелью, черепичный навес с тусклым блеском отдельных черепиц. Через эту дверь, значит, на крыльцо поднялось и проникло в дом привидение, если не зародилось в глубинах дачи.

— Третьего я убью, — шепнула Даня.

— Едва ли. Он сдастся сам.

Конечно, привидение могло влезть в окно. Но, скорее всего, вошло в дверь. Имею основания так думать.

Вот и крыльцо.

Сделано ладно, ничего не скрипнуло.

— Надеюсь, у них ток не вырублен, — шепнул я, — его хорошо бы ослепить.

— Убить! — шепнула непримиримая Даня. И я стал опасаться, что она сумела сдвинуть предохранитель на браунинге.

Теперь перед нами появилась дверь в прихожую, тоже приоткрытая. И мы бесшумно проникли в темноту. Окно серело слева. Впереди же слабо светилась приоткрытая дверь в роковую гостиную, где недавно взорвался «беккеровский» рояль и погибли двое.

И как раз вдоль рваного бока рояля пробежал ярко-оранжевый овал — привидение светило себе фонариком.

Мы уже почти вошли. Я поспешно соображал, где выключатель, попутно пытаясь сообразить, достаточно ли потрясены случившимся были зятья и дочери Худур, чтобы забыть обесточить дачу, уезжая.

Я нашел выключатель.

И мы увидели привидение.

Да, конечно, это был тот длинный сосед, скелетоподобный прохиндей из следующего по улице дома. С фонарем, с мешком, с разинутым ртом, из которого послышался писк, перешедший в визг.

— Даня! Не стрелять! Он безоружен! А ты — стоять! Брось мешок!

В окно, как лошадь через барьер, впрыгнул Сашка с обрезом. Для привидения показалось уже много. Оно уронило мешок и село на него, продолжая визжать.

— Заткнись! — приказал я. — Говори!..

— Молчать я вас спрашиваю! — оценил ситуацию Сашка и посмотрел на потолок. — А еще есть?

Более всего я опасался непредвиденных действий Дани. Истинно непредсказуемая красотка. Как кошка. Но Даня поступила по рецептам кинобоевиков: ногой пододвинула себе пуф и села не сводя дула с привидения:

— Ты же вон там живешь? — кивнул я за свое плечо.

Простой вопрос прекратил визг.

— Там.

— А чего здесь не видел?

— Хотел… кое-что… взять. Я никого не убивал!

— Верю. А что ты делал той ночью у Смуровых на квартире?

— Я?

Ну, порядок. Привидение успокоилось. Пошел обычный для мелких воров треп: ты ему вопрос, он — тебе.

— Ты.

— А ты следователь?

— Я?

Пауза. Сашка криво ухмыльнулся.

— Подонок! — сказал я скучным тоном. — Даня, пристрели его.

Даня!.. Господи! Черт дернул!

Даня выстрелила. Грохот и дым. Браунинг сработал во второй раз, и опять мимо.

Привидение сникло.