Двенадцать обреченных

Она выглянула из окна, убедилась, что вроде никто за нами следом не идет, и села.

— Садитесь. Вы как приехали?

— На попутной, — сказал я, — я не видел Сашу двадцать лет, но с некоторыми старыми друзьями он иногда в Москве встречается, и мне дали адрес. Где он?

— Погодя, может… скажу, — пообещала Сашина супруга.

Она оставалась настороженной, таскала за собой ружье и не предлагала нам «принять на грудь» после долгой дороги (как в кино: коньяк? виски? джин?).

— Но Саша тут, в Ростове?

— Почти, — загадочно сообщила супруга.

— Ну, тогда я знаю, где он, на озере, — попробовала догадаться Даня, — верно?

— Откуда ты знаешь? — уставилась на нее супруга. — Ладно… сейчас я с ним проведу переговоры, а вы оба встаньте против света вон там и держите руки на виду.

Не отводя от нас напряженного взгляда, супруга Олейчика извлекла из-под стола телефонный аппарат с метровой антенной и с зарядным устройством величиной с том энциклопедии.

Сооружение работало.

— Саш, это я. Нет, ты сильно не волнуйся, но из Москвы прибыли гости. Нет! А вот киллеры или нет… Сейчас. Мужик твоих лет и роста, тоже с бородой, темный, глаза серые, залысины, морда не худая, нос прямой, короткий, уши без мочек… кисти рук (подними руки!) маленькие… раздеть? А звать Андрей. Если не врет. Сказал, что он из вашей компании, ему якобы тоже прислали телку. И что? И посылку с гранатой. Почему? Сейчас… почему ты жив, Андрей?

— Заметил и обезвредил.

— Он ее заметил… да, поняла. Он слышал твой ответ. Теперь, Саша, с ним девка миловидная, лет ей на вид…

— Мне двадцать.

— Двадцать. Сказали, что она третья жена Левы. А почему Лева не приехал? Говорят, что Леву убили. Еще говорят, что убили Худур и ее мужа Бориса… Кто врет? Так я буду стрелять? Ты думаешь? Как знаешь. Я могу их тебе привезти. Чисто под твою ответственность! Как Антон? Ясно. Ждите.

— А теперь, — сказала мадам Олейчик, складывая в кучу под стол грузные детали своей радиостанции, — вы пойдете впереди меня на озеро к лодке. У меня есть ружейный обрез. Никто не подумает ничего, мы просто якобы гуляем. Но если что…

— Может, хватит пугать! — наконец обозлилась Даня. — Мы приехали вас, маргиналов, предупредить!

— Не знаю, кто тут проморгал, но я не шучу!

У меня кончилось терпение.

Я двумя движениями выкрутил из рук мадам Олейчик обрез, зашвырнул его в угол, мадам отшвырнул на диван (упала мягко) и достал грозный «трайдент».

— Показывай, чума, где Олейчик! Пошли!

— Я умру, но мужа и сына не выдам!

Ситуация складывалась безвыходная. Подвергать мадам пыткам было безнадежно и неудобно. Нас выручил телефонный агрегат — заурчал. Трубку снял я.

— Где Глафира? — спросил, кажется, Олейчик.

— Да здесь… выпендривается, балуется с обрезом. Ты, что ли, Сашка? Это Андрей. Что вы тут придумали? Мы не киллеры, не от Бориса. Его убили вчера, почти на моих глазах. Я был у Тани Яблоковой, о твоих делах все знаю… да! Нет, никого никто уже убивать не будет (соврал я), сам киллер убит. Но очень многое для милиции, для следствия ты мог бы прояснить. И мне, как психиатру. Ты же Тане рассказывал про телку! Вот за этой информацией мы к тебе и приехали! У тебя эта штука урчит, и едва слышно! Так где ты? Нам приехать? Понял!

— Давай без выходок, Глафира! — обернулся я к мадам. — Сашка велел ехать к нему.

— Я сама позвоню. Если вы выйдете на лестницу!

— Хороши у тебя друзья, — морщилась Даня, — дом глуховых!

Я подобрал ружье и обрез, и мы вышли на лестницу.

— Я ему все скажу, — проворчала Глафира, возясь с агрегатом, — а телефон — радио. Между прочим, телефон сам подзаряжается.

На лестнице мы тупо разглядывали картинки. За дверью вела глухие и невразумительные переговоры Глафира. Я допускал, что у нее может быть и третье ружье, и даже гранаты. На всякий случай мы отошли за угол.

По лестнице загрохотало.

Глафира спускалась с мешком и корзиной. От корзины валил пар.

— Сынке пирожочков, — пояснила она, — а вы мои ружья оставьте за дверью, нет, никто не возьмет, это в вашей поганой Москве… и идите впереди.

— Пошли, — решил я, — впереди!

Впереди раскрывалось озеро, берег, пристань, лодки.

— Вон та, с мотором, наша. Лезьте на нос.

Лодка осела, возмутив ил. Даня влезла на самый нос, я — на первую банку. Сама Глафира устроилась у мотора. Оружия я на ней не видел. Мешок и корзину она поставила на вторую банку — в центр лодки.

Мотор неожиданно легко завелся, и мы тронулись куда-то вроде бы на север, покидая сверкающий куполами Ростов.

— Они на необитаемом острове, что ли, оборону держат?

— Сейчас увидите. Это наша дача.

Тон у Глафиры был монотонно-ворчливый. Я разглядел наконец ее. В молодости она была, пожалуй, красивой. Нынче же перестала причесываться и, должно быть, мыться.

— А сколько туда?

— Еще молодой, доплывешь.

— А Сашка-то что…

— Приказал долго ждать! — перебила она.

— Тебе б таблеток попринимать, — посоветовал я осторожно, — от истерики. Чего вы тут освирепели и остервенели?

— Сашке прислали телку. Не знаешь? А при телке коробку с гранатой. Прямо по почте. Я заметила. Он про телку рассказывал и сказал, что у вас какую-то афганку уже убили. А то бы весь дом наш разнесло! Играетесь все, играетесь… каждый день взрывы. Стрельба в вашей Москве… как малые дети. Все из-за денег…

Мы отошли уже километра на два от Ростова. По курсу открылся какой-то плавучий сарай на входе в широкий залив.

— Это дача и есть.

Мы приблизились.

Да, что-то вроде катамарана с настилом. На настиле не слишком аккуратный низкий домик с окнами. На краю настила — бородатый мужик, похожий на меня.

— Они и ночью тут? Ночи уже холодные.

— Привыкли. Все лучше бандитской пули.

Сашка Олейчик, располневший, бородатый,

щурился, пытаясь грозно насупиться. Рассмеялся. Какой он, к черту, киллер или маньяк!

Мы сели на лавку под стену домика. Катамаран покачивало. На другом краю настила Глафира стала кормить семнадцатилетнего (по виду) балбеса пирожками.

— Убиты Худур, Борис, Полубелова…

— Андрей, давай последовательно. По-моему, это важно.

— Тогда так: Лева отравлен, Худур взорвана, соседка Худур в тот же день застрелена, Борис час спустя, не больше, застрелен, была попытка в тот же час взорвать меня, вечером взорвали Полубелову и застрелили, уже ночью, Снежневских. И ночью же, в тот же час, взорван некий Скоков, явно тот, который разносил посылки с гранатами.

— Все верно, — важно заметил Сашка, — по телевизору показывали про Полубелову. А про Худур я узнал еще от Тани. Я недавно был в Москве.

Я тут покосился на Глафиру, и мы с Сашкой друг друга поняли. Часть этого разговора следовало продолжить наедине.

Глафира пристально посмотрела на Сашку, прочла в его глазах принципиальное согласие и наконец угостила пирожками меня и Даню.

Не слишком пока было тепло на озере. А ведь уже почти полдень. Ростов сверкал и искрился вдали, словно его заметало снегом, мело искры и мелкие молнии по куполам и башням.

— Замерз? Пошли в дом.

В доме имелись и стол, и лавки, и лежаки с матрацами. Стены изнутри простеганы утеплителем. На железном листе — допотопная керосинка.

— Налить? А ты жена Левки? Так я его и не увидел! Глафира, налить?

— Не пью.

Я криво, понимающе (для Сашки) улыбнулся, и мы наконец приняли на грудь. Странно, но Сашка не внушал абсолютно никаких опасений. Я его словно все эти годы знал близко, работал рядом…

— Ты чего делаешь в «Обществе глухих»?

— Да нас пятнадцать. Учу рисовать. «Клюкву» гоним на ваши московские рынки. Покупают. Да и людям интереснее жить. Краски вскладчину покупаем, грунтуем сами. Такое мое дело. Мне идет зарплата от них и комиссионные. Живем. Думаем свою лавку живописи в Москве открыть.

— Как бы нам тет-а-тет?

Он сходил в угол, принес старую телогрейку и показал пальцем туда, где у этого ковчега подразумевался нос.

Там мы и уселись, я в телогрейке, Саша, весьма на меня похожий, но легко одетый, меня полуобняв одной рукой (в другой — недопитый стакан с виски). Выглядели мы со стороны, думаю, как два полоумных бородача. Картину довершала всаженная в доску на самом носу катамарана натуральная «финка» с наборной рукоятью. Не сомневаюсь, что арсенал Сашин на том не кончался.

— У тебя что-то ружей много? Охотник?

— Да-а!

Охотился он, должно быть, на вальдшнепов по весне вон в том низком редколесье на северном берегу.

— Ты спешишь, психиатр? Поговорим за охоту, за живопись, или к делу?

Я прислушивался. Супруга Глафира о чем-то довольно мирным тоном трепалась в каюте (или в рубке?), басил сын.

— К делу.

— Тебе Танюшка рассказывала, — начал Сашка вполголоса, — что я у нее бываю частенько? Да, это все так. Замнем, по-мужски. Ей я как-то и рассказал, что в те дни, когда мы все перезнакомились в Гаграх, не все в той компании, а она уж больно всех хвалила, были приличные люди…

— Да. Она рассказала очень коротко про историю с телкой.

— Вот! Даю подробности. Мы с ней тогда искали место, чтобы слегка уединиться. И я наткнулся в коровнике, там же больше никаких строений близко не было, на Бориса Смурова с телкой. Да, под фонарем. Еще же не было совсем темно. И он меня тоже увидел. Ну, мне противно было, гадко. Но я — никому, потом мы все опять за столом были и эта… Худур его…

— Что ты заметил в его поведении потом, в тот вечер?

— Откуда ты знаешь, что я что-то заметил? Я Танюшке не говорил. Ах да! Ты ж психиатр. Да, заметил. Он был злой, стальные, волчьи глаза, страшный взгляд. И он все время следил за мной.

Я чувствовал все время: следит, с кем я говорю, прислушивается. Он боялся, что расскажу. Они с Худур тогда уже были фактически женаты. Это я так думаю. Потом он стал уже за всеми следить: кто куда пошел, с кем. Я чувствовал, вот сейчас он что-то натворит.

— Ты хочешь сказать, что он был уверен: ты всем рассказал о том, что увидел?

— Вот именно! Такое было впечатление. Я хотел предупредить, но тут все стали собираться домой, ну и бухие же мы были… и я тоже. А потом я заметил, что Гиви что-то долго не пускает нас на тот подвесной мостик.

— Но он тебе не сказал, почему не пускает?

— Нет. Я и сейчас не знаю, но я видел, что Борис один ходил туда, где крепится мост. Я боялся. А потом… конечно, я ведь тут живу, я с вами редко встречался. Узнал случайно, что Гиви погиб. Как-то это не связал сперва. А недавно Таня говорит, что Худур убили. Это что? Сразу-то все вспомнилось. И бац — получаю как раз посылочку с гранатой.

— Ты все правильно понял. Я сам так это все и расцениваю. Конечно, это бредовое состояние, много лет вынашиваемые планы мести, все совпадает… кроме того, что сам Борис был убит вчера. А все остальные попытки убийств, в двух случаях удавшиеся, были после его смерти.

— Киллер. Нанял.

— Киллер дважды оказывался в двух отдаленных местах одновременно.

— Два киллера. Один из них ликвидировал самого Бориса.

— Три киллера, Саша. Сегодня ночью, когда мы в квартире осматривали труп первого киллера, Даня, вот эта Даня, которая оказалась там в три часа ночи с минутами и спряталась, слышала, как кто-то вышел из квартиры. Тот, кто был там до нее и прятался там. У него едва ли могло хватить времени доехать от квартиры того Андрея до квартиры Смуровых.

Мы ежились, ветер был августовский, солнце — холодным. Вода плескалась, и иногда долетали брызги.

— Что-то слишком много, — сказал Сашка.

— Да уж. К тому моменту, когда стали работать киллеры, в живых тех, кого он, скажем, должен был уничтожить, осталось максимум шесть человек. Все это не вяжется. По киллеру на пару?

— А когда ты сюда сегодня ехал, ты меня подозревал?