Судьба-Полынь Книга II

— Сучьи дети, — бурчал дедок в войлочной шляпе. — Все неймется им. Жили б в своих степях, кобылам хвосты крутили… так нет же! Мало друг дружку топориками тюкать, они и к нам лезут!

— Известное дело, — отвечал лысый и рябой, как перепелиное яйцо, торговец солью. — Караваны от гуурнов страдают постоянно. И что-то раньше никто из богов не выказывал особой заинтересованности в наших напастях…

— На торговцев всем плевать, — вставил наемник, набивающий себе цену весь вечер. Он был худым, в ржавой кольчуге и с плохонькой секирой, и явно искал себе хозяина. — Только наш брат им верной защитой служит.

— Знаем мы вашего брата, — буркнула толстая торговка, везущая ткани к Коралловому морю. — Похлеще кочевников любых.

— Ты, баба, выражения-то выбирай! — насупился наемник. — Здесь приличное общество.

Приличное общество ответило дружным хохотом, а кто-то даже посоветовал наемнику пойти на службу к местному сердобольному богу.

— А что слышно, почему кочевники лютуют? — спросил Ард, когда очередной спор утих.

— С голодухи, — уверенно заявил крепкий земледелец, пригнавший к костру двуколку и напоивших всех желающих рисовой водкой. Таковых набралось немало, поэтому споры становились все жарче. — У них война тама… чего делят — знать не знаю. Чего можно делить в степи-то? Пылюку да бурьян? Это ж не наша земелька, вспаханная, да удобренная…

— Гуррнам повоевать — меда не надо. А уж повод они всегда отыщут, — уверенно заявил сказитель. Его истории пока что не пользовались спросом, поскольку всех больше интересовали дела насущные, а не небылицы невесть каких времен. Впрочем, парень не унывал и наяривал третью тарелку луковой похлебки с клецками. — С первых веков дети степей отличались крутым норовом и не стеснялись ходить в набеги как на соседские стойбища, так и на земледельцев. Недаром говорят, что первый человек, убивший себе подобного, был родом из степей…

— Ага, а родила его волчица, которую обрюхатил конь, который из яйца вылупился, снесенного петухом и высиженного мертвою бабою, — дедок в шляпе махнул рукой. — Знаем мы ваши байки… брехня на брехне и брехней погоняет.

— Это ты зря, отец. Дело говорит парняга, — урезонил его щедрый на рисовую водку земледелец, — из нашей деревни только и видно, как дымит что-то в степях. Да еще порой мертвечиной смердит и ворон тама — что комаров на болоте. И так идет со времен пращуров наших. Только нынче совсем озверели налетчики.

— Потому что нет на них управы, — тут же уверенно заявил наемник. — Вы видели тех пентюхов, дорогу перегородивших? Куртки кожаные, копья острые… да вот только видно — мужичье к сохе приученное. Привыкли спину горбить.

— Ну так пошел бы да прогнал их, — Хередан обжог говоруна взглядом. — А затем и степняков бы к ногтю прижал, раз уж бравый такой.

Утром прискакал гонец. Выходило вот что: два дня тому назад ехал через мост крупный караван. В далекие земли, куда-то к лесам и болотам Гаргии. И едва переехали несчастные мост, как из степей налетели на них гуурны. Одни с тыла ударили, а другие хоронились до того на противоположном берегу. Пешие. Наемники пободались-пободались со степняками, а потом деру дали, как жаренным запахло.

— Здесь и раньше частенько грабили торгашей, — рассказывал гонец, накормленный ухою. — Но как грабили: уведут повозку-другую с зерном или женщин похитят да утихомирятся. А тут будто с цепи сорвались — порубили всех, повозки со шкурами и одеждой пожгли, забрали зерно и солонину.

— Откуда это известно, раз порубали всех? — докучливый дед до самого утра бранился с наемником, но ему все было мало.

— Пятерых раненых мы подобрали. Троих схоронили по дороге, а двое сейчас в поселении нашем отлеживаются.

— Ты лучше вот что скажи, — торговка тканями подлила ему юшки и подала большой сухарь, — сколько еще здесь торчать? Что говорит ваш бог?

— Вечером откроем дорогу, — гонец вздохнул. — Будет здесь теперь застава. Скоро, глядишь, башенку строить начнем или еще какое укрепление.

— Хорош ваш бог, — кивнул земледелец, — знаю и его, и ваш народ. Доброе дело замыслил.

— Доброе-то оно доброе, — улыбнулся рябой чумак, — да только, дайте-ка угадаю, за проезд через мост мзда взиматься будет?

— Не без этого. Но, мил человек, сам посуди — кто ж еще дорогу оборонит? Ради такого дела жрец бога, Балден, нанял мастера копья. Будет кому учить наших мужиков.

— Учить их придется долго, — вздохнул Хередан.

Стражи моста и дороги упились ночью, а утро встречали стонами. Затем осадили толстого мужичка, везущего соленую капусту и огурцы в Марканский посад, но тот приветил их лишь крепким словцом.

— Все больше народу берется за копье или топор, — произнес горец, когда путь, наконец-то, был свободен, — к чему бы это?

— Поживем — увидим — ответил Ард.

Сказитель, хрустя здоровенным соленым огурцом, попытался что-то пробормотать. На кусочке промасленной кожи лежал еще пяток крепеньких пупыристых огурцов — плата за историю про одураченного кузнеца и девушку-лисицу… Проглотив, парень воздел к небу руку с надкушенным овощем.

— Мы живем в интересно время, друзья! Время перемен!

— Угу. Теперь убийство ремеслом зовется, — бросил на прощание дедок в шляпе и тряхнул удилами, — н-но, Каля, в дорогу, милая!

Копыта звонко застучали по бревнам, а затем сухо — по укатанной земле. Дальше дорога терялась из виду, петляя в поросших вереском холмах.

Ночь застала их на тракте. Ветер, как назло, нагнал туч, без луны и звезд стало темно. Правящий лошадьми Хередан попросил Рэйхе достать жердь с фонарем и закрепить ее так, чтобы освещалась дорога.

— Нужно было вместе со стариком завернуть в ту деревню у ручья, — зевая, посетовал Лерст. — Уже б давно наелись картошки или каши с салом и спали в тепле и уюте.

— Если я ничего не путаю, — усмехнулся Ард, — ты полжизни скитаешься по дорогам. Должен привыкнуть к лишениям и невзгодам.

— Кто ж к такому привыкает? — удивился сказитель. — Это к мягкой перине и горячему хлебу с маслом каждое утро можно привыкнуть, а если в морду дует так, что слезы из глаз, а спина затекла и хочется кушать… э-эх! Надо, надо было в деревеньку завернуть.

Воздух пронизывал вересковый запах. В нем смешалась медовая сладость и горечь полевых трав. Он был назойливым, но приятным. Из-за неровной местности ветер задувал сильнее, мел пыль и заливисто свистел над холмами.

— Летом здесь красиво, наверное, — вздохнула Рэйхе. — Никогда бы не подумала, что на свете есть такие края.

— Ваш тоже не так плох, — ответил горец. — Мне нравятся снега, скалы. Я родился и вырос в горах, но с двенадцати лет брожу по миру, продавая меч. Вначале с отцом и старшими братьями… теперь сам. И порой скучаю по нашему заснеженному краю.

Вдали сверкнул огонек. Воин тут же посуровел, взялся за меч. Рэйхе подхватила лук: стрелять ее научила Айла, правда, не очень хорошо. Степи остались позади, но разбойникам в этом глухом краю было чем поживиться.

Волновались путники напрасно.

У дороги стоял немолодой мужчина в шерстяном жилете, серой рубахе и полотняных штанах, заправленных в сапоги. Прямо за его спиной вилась колея, уходящая в сторону купы низкорослых деревьев. Мужчина держал в руке старый здоровенный фонарь. Чуть в стороне спал пес.

— Эй, отец, ты чего здесь делаешь? — крикнул горец.

— Силки ставил, — хрипло ответил тот. — Заметил ваш фонарь и решил поглядеть, кто это по тракту в темноте ездит. Глядите — напоритесь на разбойников…

— А ты что, живешь где-то поблизости?

— Вон за тем ярком наше поселение. Тридцать дворов.

— Ничего себе, — присвистнул Лерст, — почти город. Слушай, дядя, а найдется среди аж тридцати дворов немножко места для четверых уставших путников? Мы скупиться не станем: заплатим самым дорогим и важным — историями! Вот, например, про оборотня, который заманивал путников к себе в избу и…

— Заткнись, болтун! — горец показал ему кулак. Затем обернулся к ловчему: — Ну, так что, отец, дадут приют у вас? Как рассветет — уедем, и еды у нас хватает, не обременим никого.

— В еде и у нас недостатка нет, — вздохнул старик, — да вот только не выспитесь вы. Разве что утром…

— Утром нам выезжать надо, — оборвал его горец. — Забирайся на облучок. Покажешь дорогу.

— Все-таки советую не останавливаться у нас, — ловчий уселся и положил поперек коленей мешок. Свистнул псу. — Дальше по тракту есть маслобойня, там бы и заночевали. А в поселении шумно по ночам, все работают. Не заснете.

— Не бойся, отец, заснем! — усмехнулся Хередан и протянул флягу с вином.

Поселение и вправду оказалось крупным. Мало того, обнесенным с трех сторон частоколом и широким рвом. Позади раскинувшихся подковой домиков журчала река, наполняющая те самые рвы. В темноте видно не было, но ловчий рассказал, что по левую сторону стоят небольшие пашни, а по правую — пасека.

— Хорошо живете, — оценил Лерст. — Мед, зерно, рыбка, кролики.

— Как работаем, так и живем. Жаловаться не на что.

Что удивило Арда, так это огни в домах и на улице. В такой час даже в крупных городах, вроде портового Мерта, фонарщики гасили лампы. Здесь же факелы горели аккурат через каждые сорок шагов. Сами улицы были чистыми, но лишь потому, что давно не проливалось дождей — утоптанная земля имела неприятную особенность очень быстро превращаться в вязкую жижу. Доски лежали только возле домов.

— Воска и жира не хватает, — пожаловался ловчий. — Но если с первым кое-как еще можно управиться, то за жиром приходится ездить аж в Марканский посад. Да и зерно сейчас туда возим.

Заправляла всем здесь женщина. Немолодая, но, как подметил Ильгар, сохранившая красоту и свежесть. Роскошные черные волосы перемежались с седыми, а глаза были нечеловечески крупными и выразительными. Ее все уважительно называли дагастур. Как понял Ард, это некто вроде жрецов у гуурнов и многих других народов, селившихся рядом со степью.

— Сами напросились? — спросила женщина вместо приветствия.

— Я их пытался отговорить, — ловчий почесал макушку. — Упрямятся.

— Ну, их дело… — затем она поглядела на Арда. — Что ты носишь над сердцем, парень?

— Это? — Тот достал песочные часы. — Талисман. Я его нашел.

— Будь аккуратнее с подобными находками, — дагастур поморщилась. — А лучше выброси. Есть в нем нечто… не предназначенное для людей. Ну, раз приехали — гостям рады! Никто не сможет упрекнуть нас в отсутствии гостеприимства. Распоряжусь, чтобы Ладок открыл для вас старую мельницу. На первом этаже сыро, но в надстройке есть вполне пригодная комната: растопите очаг, коли холодно станет.

Несмотря на протесты Арда им вручили корзину с горячим хлебом, горшочком меда и половинкой копченого гуся. Лерст тут же разразился благодарственной речью, после чего с аппетитом принялся жевать соты, пачкая рубаху медом и выплевывая жеваный воск.

Мельница была ветхой, хотя за ней явно продолжали присматривать. Водяное колесо сняли, старый амбар разобрали на доски, да так их и бросили гнить на берегу. Зато стены явно недавно побелили, а окна закрывались ставнями.

— Свечей нет, — сказал Ладок, рыжеволосый мальчишка лет двенадцати. Подал Рэйхе плошку с жиром и фитилем: — До утра вам хватит.

Отперев дверь, показал, где комната и ушел. Путники подкрепились хлебом и медом, после чего попадали на тюфяки. Бурчал один только Лерст — его лежанка оказалась слегка отсыревшей, поэтому сказитель сбегал к фургону и притащил свое одеяло.

— Ох уж и странное место! — воскликнул он, вернувшись. — Никто не спит, все снуют туда-сюда.

— Ложись, дубина, не мешай спать! — рыкнул на него горец. — Завтра тебя за удила посажу… ты ж много где шлялся, должен знать, что везде свои обычаи.

— Это да, но есть и то, что неизменно, — уверенно заявил сказитель, устраиваясь поудобнее. — Ночью люди спят, утром едят, а горцы всегда излишне остры на язык и грубы… Кстати, хочешь байку про то, как горец Едамур научился языком бриться?

— Удавлю!

— Не очень-то и хотелось.

Ард сквозь дрему услышал чьи-то шаги. Вначале половицы скрипели на первом этаже, затем послышался шорох и скрипы, будто крысы царапали стену. Следом раздался глухой стон и стук в пол.

В комнате было темно. То ли фитиль погас, то ли кто-то из друзей его задул. Хередан спал возле двери, которую предусмотрительно закрыл и заклинил ножом. Ларст разлегся у окна.

На улице шумел дождь, дул ветер, но в комнате было тепло. Так, по крайней мере, показалось Арду. Но потом он понял, что замерз. Натянув одеяло повыше, парень крепко обнял Рэйхе. Она была теплой, от ее волос и кожи всегда замечательно пахло земляничным мылом.

Скрип повторился. Смолк. Кто-то закашлялся и снова застонал.

Ард, аккуратно, чтобы не разбудить жену, встал. Подошел к горцу и потряс его за плечо. Но тот спал на диво крепко и безмятежно, словно ребенок. Мельница содрогнулась, как от удара. Стоны стали громче. Доски скрипели, ветер будто вцепился в ставни и попытался выломать их.

Спустя мгновение все утихло.

Пораженный, Ард отступил к кровати. Дождь унялся, ветер исчез. Парень улегся на лежанку и снова обнял Рэйхе, зарывшись лицом в ее волосы. Но пахли они не земляничным мылом, а влажной землей, травой и прелостью. Он вскочил, перевернув с грохотом табурет, на котором лежали мешки с одеждой и тул со стрелами. Никто не проснулся.

На кровати сидела Сайнария. Кожа ее была бледной, а из разорванного горла толчками вытекала зеленая кровь. В руках женщина сжимала расколотую скрипку. Длинный ноготь заскользил по струнам, наполняя комнату чудовищной музыкой. Будь то просто какофония, звучало бы вполовину не так страшно. Здесь же мертвая скрипачка ткала узор из черноты и страха.

— Ты меня помнишь, мальчик? — голос ее был глух. — Хочешь меня, мальчик? Хочешь услышать песню о загробной жизни? Красивую или правдивую?

Ард завопил… и проснулся. Теперь по-настоящему.

И в один голос с ним закричали все, кто находился в комнате.

Хередан стоял у двери, вытащив меч из ножен и бешено вращая глазами. Рэйхе всхлипывала, обхватив подушку, Лерста рвало прямо на одеяло и пол. Сам Ард вспотел так, что рубаха прилипла к телу, а по щекам и шее бежали капельки пота.

Жира в плошке было не намного меньше, чем когда вернулся сказитель.

— Ах… ух… — бормотал Лерст, поднимаясь на дрожащие ноги, — это… скажу я вам! Я вам такое сейчас скажу! Такого, знаете ли, не видал даже Зарим Сноходец, побывавший в царстве смерти!

— Я и сам много чего могу рассказать, — горец утерся рукавом.

Они выбрались на улицу. Небо по-прежнему затягивали тучи, а поселение жило огоньками, стуком топоров, запахом хлеба и дыма.

Дагастур будто ждала их. Перед ней на столике исходила паром чашка с мятным отваром, чуть правее стоял котелок с горячей водой. Рядом — еще четыре чашки.

— Вам налить?

— Мне, если можно, лучше чего-нибудь пожевать, — с энтузиазмом воспринял предложение сказитель. — Только легенького. Сыра или творога с медом.

Женщина удивленно вскинула брови. Ард натужно улыбнулся.

— Итак, теперь поняли почему ловчий Геранто советовал не останавливаться у нас? — дагастур послала все того же рыжего мальчишку на кухню и теперь, откинувшись в кресле, пила отвар.

— Не совсем, — честно ответила Рэйхе. — Но… это было страшно.

— Знаю-знаю. Представьте, каково было нам, когда это началось? С того дня прошло уже больше года. Мы привыкли жить и работать по ночам, а спать утром и днем — тогда кошмары не одолевают. А вот ночью… сколь бы долго они ни длились — времени уходит самую малость. Самый стойкий из наших мужчин пережил двенадцать кошмаров за одну ночь, прежде чем сдаться.

— А что ваш бог? — Ард задавал этот вопрос с замиранием сердца. Неужели снова? Неужели опять бессмертные мучают смертных?

— В том все и дело, — в глазах дагастур блеснули слезы. — Он… мертв.

— Как? Почему?!

— Какое твое дело, мальчик? Не лезь, куда не просят.

— Раньше боги просто так не умирали! — проговорил Лерст, трудящийся над миской творога со сметаной. — А теперь — каждый второй.