Помоги проекту - поделись книгой:
Главная улица Калгана, называемая Дамынцзэ, дает полное представление о том состоянии, в котором содержались в то время улицы городов в Китае. Ширина ее местами была едва 4 м; древняя мостовая из крупных плит сохранилась только местами; многовековая езда врезала в плиты глубокие колеи, из которых колеса экипажей невозможно вывернуть, чтобы разъехаться при встрече. На немощеных участках такие же колеи врезаны в лёссовую почву и достигают 40 см глубины. Их ежедневно засыпают всяким мусором, который колеса быстро разбрасывают. По общему обычаю китайцы выбрасывали на улицу все отбросы из лавок, кухонь и мастерских. Канализации в городах еще нигде не было. В сухое время года воздух был наполнен едкой пылью и вонью, а после дождя улица покрывалась глубокой липкой грязью. Хотя для пешеходов имелись тротуары из плит, но их ширина часто достигала только 40–50 см, так что разойтись двоим было трудно; тротуары то поднимались на 1 м над уровнем улицы, то опускались. Они, конечно, не вмещали прохожих, которые заполняли и улицу, как описано выше.
Наконец мой караван выбрался из городской сутолоки, миновал восточные ворота и пошел по большой дороге, которая тянется вдоль подножия таких же вулканических гор по берегу р. Цзинхэ; река вырывается из этих гор слева, и мы миновали ее по красивому каменному мосту тотчас за восточными воротами. С дороги еще видна была Великая стена, то поднимавшаяся на вершины гор, то спускавшаяся на седловины. Каменистая дорога местами врезается выемками в 2–3 м глубины в холмы, покрытые пашнями. На половине пути мы миновали селенье Юлинпу в долине небольшой речки, вверх по которой виднелись острые вершины хребта Даваншань, уже покрытые снегом. Вспомнились холода Монгольского плато, оставшиеся позади; здесь, так недалеко от этих высот, было совершенно тепло.
За речкой мы пересекли цепь скалистых холмов; на подъеме к ним дорога шла долго по глубокой выемке в лёссе. На холмах я заметил рядом с дорогой, выбитой в вулканической породе, остатки старого императорского тракта, вымощенного тесаными плитами. С тех пор как этот тракт забросили, дорога врезалась на 2–3 м в твердую породу. Остатки старых, вымощенных плитами дорог я часто встречал в Китае – они говорили о том, что когда-то заботились о путях сообщения и затрачивали на них много средств. Маньчжурская династия прекратила эта заботы. На этой дороге, врезавшейся в скалу, два экипажа не могут разъехаться, и возчики дожидаются у подножия холмов, пока встречные не спустятся с перевала.
За этими холмами дорога вступила в обширную долину р. Янхэ, почти сплошь распаханную; участки полей были обсажены деревьями, нижние ветви которых обрублены. На пашни местами навеян сыпучий песок из русла реки. На дороге мы часто видели китайцев – собирателей удобрения. Это старухи или мальчики с корзиной на спине и вилкой или лопаточкой на длинной палке в руках; заметив на дороге лепешку или катыши свежего навоза после прохода каравана, собиратели подхватывают их лопаткой и перебрасывают через плечо в корзину. Навоз идет на удобрение полей или, в сухом виде, для отопления домов.
По этой долине мы к вечеру приехали к большому городу Сюаньхуафу и остановились в гостинице. В Китае нет возможности ночевать в поле, в палатке. Если последнюю и можно разбить где-нибудь на пустыре, то для животных корма не найдется почти нигде, а кроме того, мулы и лошади китайцев привыкли к яслям, к зерновому корму, и скудной травкой, полынью и всяким бурьяном, который едят верблюды, они довольствоваться не будут. Не найдется также топлива для приготовления пищи, потому что обильный в Монголии аргал в Китае не залеживается на дорогах, а лесов и сухих кустов нет.
Поэтому нужно познакомить читателя с китайской гостиницей, вернее постоялым двором того времени, наверно и теперь сохранившимся повсюду вдалеке от железных дорог в более глухих местностях. Караван въезжает в более или менее обширный двор, по сторонам которого в глубине устроены навесы и ясли для животных, а ближе к улице – номера для людей. Каждый номер занимает 10–15 кв. м, вы попадаете в него через дверь, открывающуюся во двор; рядом с дверью – большое или малое окно; вместо стекол на переплет наклеена беловатая китайская бумага вроде пропускной. Большую заднюю половину номера занимает «кан» – низкая глинобитная лежанка, которая отапливается изнутри или со двора; на кане располагается путешественник со своими пожитками; кан покрыт только соломенной циновкой. Зимой в номере холодно, как на дворе, если кан еще не топился. Когда он натоплен, на нем тепло или даже жарко, так что с непривычки спать неприятно. Если он топится из номера, последний наполняется едким дымом, пока не установится тяга.
В лучших гостиницах в передней части номера бывает кресло, а на кане – низкий столик для еды и ватные валики для изголовья. Но обычно номер не имеет никакой мебели, стены не беленые, а желтого лёссового цвета, и часто вместо потолка крыша из тростника на тонких балках, снаружи покрытая слоем глины. Иногда номер не имеет даже окна и освещается через дверь.
В лицевом к улице здании помещается кухня, столовая, иногда лавка, и живет хозяин. В кухне проезжий может заказать еду, согреть чай.
Итак, въезжаем во двор гостиницы: погонщики снимают носилки с мулов и ставят на землю, потом снимают лесенки с вьюками и отводят животных в стойла, где они некоторое время будут отдыхать, потом им дадут рубленую солому, слегка посыпанную солью и мукой, а на ночь или утром – зерно, большей частью полевой горох, размоченный в воде или слегка разваренный. Овса в Китае нет, и животных кормят главным образом горохом или бобами.
Я вылезаю из носилок, иду в отведенный номер, куда вносят и часть багажа – тюк с постелью, ящик с канцелярией и посудой, складной столик и табурет. Достаю чайник, и Цоктоев идет на кухню за кипятком. Пьем чай, сидя на кане, который топится или истоплен. Уже темно, зажигаем свою свечу. Освещения в номере никакого не полагается, или дают светильню в чашке или черепке с маслом, вроде лампадки. В те годы электричество и у нас было только в виде фонарей Яблочкова на Литейном мосту в Петербурге, а в глубине Китая не знали ни керосина, ни стеариновых свечей; можно было достать сальные свечи, которые горели тускло и оплывали. Поэтому в моем багаже был запас стеариновых свечей на два года.
После чая пишу дневник, нумерую собранные образчики пород, которые Цоктоев заворачивает в китайскую оберточную бумагу, вычерчиваю карту. Все это занимает часа два или три, в зависимости от строения местности и обилия выходов горных пород. Потом Цоктоев приносит ужин, заказанный на кухне или сваренный из своей провизии. После ужина – опять чай. Развертываю на кане свою постель и ложусь. Цоктоев располагается тут же – на кане места достаточно.
Интересно отметить, что багаж, привязанный к лесенкам, всегда оставался на дворе гостиницы под слабым надзором погонщиков, ночью, конечно, спавших. И за все путешествие ни разу не было кражи багажа ни со двора, ни из номеров, которые обычно не запираются. Целость имущества и животных у приезжих гарантировалась хозяином гостиницы.
На следующий день мы продолжали путь вниз по долине р. Янхэ до городка Цзимини. Сначала продолжались поля; впереди виднелась длинная горная цепь, через которую прорывается река. На правом берегу реки она носит название Хуаняншань, т. е. хр. Антилопы, который интересен тем, что на его северном склоне поднимается высоко лёсс, а на его поверхности видны до высоты 160 м над рекой сыпучие пески в виде коротких барханных цепей. На левом берегу тот же хребет называется Иеняншань, и к его северному склону примыкают высокие холмы из вулканических пород, через которые переваливает дорога. Колеи ее врезаны на 20–25 см в голую скалу, что говорит о древности этой дороги. Второй перевал через эти холмы называется Лаолунбей, что значит «ребра старого дракона»; крупные каменные плиты, торчащие на склоне над дорогой, вероятно, дали повод к этому названию. Спуск с него приводит к селению Шаньхуаюань, окруженному деревьями. Шаньхуаюань – «высокий цветник» (объясняется это название тем, что императрица Сао из древней династии Ляо разводила здесь цветы).
Отсюда началось ущелье реки Янхэ в горной цепи; все дно его занято рекой, а дорога лепится по левому склону и местами высечена в скалах; разъехаться двум телегам невозможно, и встречные долго ждут с той или другой стороны. Впереди виден зубчатый профиль горы Цзиминшань, которая круто поднимается над рекой, несколько обособившись от хр. Иеняншань. Она изобилует скалами, среди которых живописно разбросаны здания большой китайской кумирни и небольшие рощи. Место это очень красивое, и император Канси, современник Петра I и также большой реформатор, поднимаясь на гору, сочинил такие стихи:
Склоны этой горы, которые дорога огибает, сложены из угленосной формации, и население городка Цзимини, расположенного у южного подножия, занимается добычей угля в нескольких копях.
Следующий переход привел нас в г. Хуайлай. Дорога шла по густонаселенной местности через несколько городков и селений, расположенных вдоль подножия скалистых цепей Иеняншаня и следующей к югу Цзинвушаня; она все более отклонялась от р. Янхэ, которая, уже под именем Хунхэ, прорывается длинной, непроходимой тесниной через последний хребет Гундушань перед Великой Китайской равниной. Поэтому дорога идет на восток к единственному удобному перевалу через этот хребет. Последний мы видели уже от Цзимини в виде высокой зубчатой стены, закрывавшей южный горизонт; но лёссовая пыль, часто наполняющая воздух в Китае, не позволяла рассмотреть его отчетливо и сфотографировать.
На следующий день мы пересекли наискось широкую долину р. Гуэйхэ, сплошь занятую пашнями, но дорога была в ужасном состоянии – то глубоко песчаная, то усыпанная валунами, то врезанная траншеей в плоские холмы. Встречались многочисленные повозки, вьючные караваны, всадники, пешеходы. В этот день мы приехали рано в село Чадао, где пришлось остановиться, так как через хребет предстоял слишком большой переезд, который мог занять целый день. Стены некоторых городов в этой долине насчитывают, по данным истории, более 1000 лет.
Село Чадао расположено у третьей ветви Великой стены, которая западнее села тянется по гребню Гундушаня, спускаясь в седловины и поднимаясь на вершины, каждая из которых увенчана башней.
Само село окружено стенами и представляет маленькую крепость, через которую проходит большая дорога. За воротами сразу начинается подъем к перевалу по правому склону ущелья, сложенному из гранита. На перевале в 2 км от Чадао дорога проходит через ворота Великой стены. Эта последняя внутренняя ветвь ограждала от набегов кочевников богатую и густонаселенную Великую равнину Китая и его столицу, являясь последним оплотом в случае завоевания неприятелем обеих наружных ветвей и гористой пограничной местности.
Великая стена, которую китайцы называют Ваньли Чанчэн, т. е. «стена длиной в десять тысяч ли» (ли – дорожная мера, равная 576 м), начинается на востоке на границе Маньчжурии, окаймляет провинции Чжили, Шаньси, Шэньси и Ганьсу с севера и кончается на западе крепостью Цзяюйгуань у подножия гор Наньшаня. Качество ее и поэтому современное состояние разрушенности зависят от местности и возможности добыть тот или другой строительный материал. На границе провинции Чжили, вблизи от столицы и при обилии камня в горах, стена вся сложена из тесаных плит; на границе провинций Шэньси и Ганьсу, далеко на западе, где камня по соседству часто нет, стена просто глинобитная (из лёсса), а башни построены из сырцового, частью из обожженного кирпича. Понятно, что за несколько сот лет она здесь пострадала гораздо сильнее: местами превращена в глиняный вал, местами совсем исчезла, тогда как на востоке ее внутренняя ветвь еще в хорошем состоянии и производит внушительное впечатление.
С перевала дорога круто спускается в безводное зимой ущелье южного склона, окаймленное утесами гранита (см. рис. на стр. 55). К удивлению, дорога была здесь в хорошем состоянии, разработана и выглажена. Как выяснилось, министр Ли Хунчжан, игравший в Китае крупную роль в конце XIX в., выпросил у богдыхана разрешение на исправление дороги за счет особого сбора с проезжающих. Очевидно, даже китайское долготерпение не выдержало прежнего ужасного состояния дороги в этом ущелье. Путешественник Пясецкий, прошедший по нему в 1874 г., писал, что дорога здесь доступна только для всадников, вьючных животных и китайских телег – этих несокрушимых экипажей, не знающих никаких преград. Приходилось карабкаться по глыбам гранита, усыпанным остроугольным щебнем, и по обнаженным скалам, в которых колесами были протерты глубокие колеи за время многовекового движения.
На скалах ущелья я заметил в нескольких местах высеченные в виде барельефов и даже статуй изображения будд; одно из них на высоте 40 м, другие – в пещерах. На одной скале, под маленькой кумирней Гуаньди, на отвесном уступе видна была надпись: «Ом мани падме хум» – на тибетском, санскритском и монгольском языках[4].
В низовьях ущелья гранит сменяется известняками, слагающими высокую и очень скалистую южную цепь хребта. Склоны ущелья сближаются, и здесь дорога проходит через пять ворот укрепления Цзяюйгуань, стены которого примкнуты к отвесным скалам, так что обойти их невозможно. Этот проход через горы называется Гуаньгоу, а укрепление считалось «первой в мире крепостью». Ворота сложены из гранита и мрамора с высеченными на плитах фигурами будд и гениев, цветами и надписями на шести языках. Внутри крепости – несколько маленьких постоялых дворов и жилье небольшого военного караула.
У выхода из ущелья на Великую равнину расположено село Нанькоу, по имени которого часто называют проход в горы, которые очень круто обрываются к равнине. Вне гор дорога сделалась опять плохой, усыпанной крупными и мелкими валунами.
Последний переезд до Пекина пролегал по густонаселенной и сплошь возделанной равнине; дорога проходила между голыми в это время года полями, среди которых виднелись отдельные рощи с семейными кладбищами, небольшие и большие селения, отдельные фанзы. Попадались грузовые и легковые телеги, караваны верблюдов, мулов и ослов с разными товарами, верховые и пешие. Часто видны были собиратели навоза с корзинкой на спине или на левой руке и с вилкой или лопаточкой. Наконец показалась высокая зубчатая стена Пекина; некоторое время мы ехали вдоль нее по очень пыльной дороге, а затем через большие западные ворота китайской части города и по широкой очень оживленной улице добрались до квартала в маньчжурском городе, в котором расположены, в отдельных дворах, посольства европейских государств. Так как дорога с утра не представляла интереса для геолога, я забрался в носилки и сквозь занавески спокойно наблюдал местность, а в городе уличную жизнь.
Глава четвертая. В столице Китая
В русском посольстве. Дорожный костюм и телеграфный шифр. Духовная миссия и ее задачи. Поиски переводчика. Потомки пленных албазинцев. Вид с городской стены на Пекин. Музыкальные голуби. Посещение Фавье. Экскурсия в храмы западных холмов. Посещение храмов Неба и Земледелия. Пекинские нищие. Бал в посольстве. Отъезд Потанина. Китайская денежная система. Мой выезд.
Русское посольство занимало обширную площадь, усаженную деревьями, и состояло из нескольких одноэтажных каменных домов, в которых жил посол, два секретаря, два драгомана (переводчика), врач, два студента и многочисленный штат прислуги. Мне отвели комнату в одном из домов. Глава экспедиции Г. Н. Потанин, с женой и двумя спутниками, уже приехал; он обогнал меня еще в Монголии, так как ехал по станциям большого тракта, меняя лошадей и делая около 150 км в сутки. Его поместили в другом доме. Повидавшись с ним, я узнал, что он отправляется прямо на юг, в провинцию Сычуань на границе Тибета, где и поселится на долгое время для этнографических наблюдений, тогда как мне предстояло ехать на запад, чтобы лето посвятить изучению горной страны Наньшань.
Потанин посоветовал мне заказать себе китайский костюм, чтобы в глубине Китая меньше обращать на себя внимание толпы. В таком костюме я мог сойти за европейского миссионера, которые проживают во всех провинциях и носят китайскую одежду и обувь, даже отпускают косу; к их виду население привыкло, тогда как европейский костюм слишком бросается в глаза. В интересах спокойной научной работы я последовал совету и немедленно заказал серый халат и поверх него черную безрукавку – обычный выходной и дорожный костюм китайца, который и надевал поверх европейской одежды. Только на обувь я не мог согласиться: китайцы носят матерчатые туфли на толстой соломенной, войлочной или веревочной подошве, непрочные и неудобные для ходьбы по каменным горам, или парадные неуклюжие матерчатые сапоги на еще более толстой подошве, еще менее удобные.
Я предпочел носить, как и в Монголии, сибирские мягкие чирки, которые надевались на тонкий войлочный чулок; они были легки и теплы, под халатом малозаметны и запасены в достаточном количестве. В качестве головного убора я приобрел войлочную шапочку с ушами, которую носят китайские возчики, а для теплого времени – обычную черную шелковую ермолку с красным шариком, которую носят все горожане. Мне предстояло также переснарядить караван, найти переводчика, упаковать и отправить коллекцию, собранную от Калгана, закончить отчет о пересечении Монголии для Географического общества и получить через посольство постоянный китайский паспорт вместо временного, выданного пограничным комиссаром в Кяхте. Словом, предстояло довольно длительное пребывание в Пекине.
Кроме нашей экспедиции, вскоре прибыл еще профессор-монголист Позднеев с женой, который разъезжал по Монголии, изучая быт, нравы и торговлю в городах и монастырях.
Для меня был составлен специальный шифр, чтобы я мог в случае опасности или затруднений со стороны провинциальных китайских властей сообщать посольству по телеграфу всю правду, не опасаясь, что телеграмму задержат. Эта предосторожность оказалась не лишней: два раза пришлось прибегнуть к шифру, чтобы сообщить посольству, что местная власть задерживает выплату экспедиционных денег, переведенных мне из Пекина, и телеграммы помогали. Нужно пояснить, что в то время железных дорог в Китае еще не было, но несколько линий телеграфа были уже построены, и телеграммы передавались на английском языке, которому были обучены молодые телеграфисты.
Наиболее интересными членами посольства были первый драгоман П. С. Попов, известный синолог, т. е. китаевед, переведший с китайского большое сочинение о монгольских кочевьях, затем второй драгоман – Г. Коростовец, позднее выпустивший книгу «Китай и китайцы», и почтмейстер Гомбоев, обладатель большой коллекции буддийских религиозных предметов – статуэток всех богов и принадлежностей ритуала. По его просьбе я сфотографировал всю коллекцию большим фотографическим аппаратом, который получил в Иркутске от Горного управления на время до Пекина и отсюда отправлял его обратно.
Соотечественники жили в китайской столице довольно замкнуто, преимущественно в своем кругу. Хотя рядом в том же квартале находились посольства американское, английское, французское, германское и японское и члены их были знакомы и посещали друг друга, но эти отношения носили официальный и, так сказать, обязательный характер. Поэтому приезд наших экспедиций внес большое оживление. Состоялось несколько обедов, экскурсия к знаменитым кумирням в западных горах, посещение духовной православной миссии и храмов в Пекине.
Духовная миссия находилась далеко от посольства – в северном конце маньчжурского города. Мы отправились туда в китайских легковых телегах, которые необходимо описать. Они двухколесные (как все повозки в Китае); на оси тяжелых, очень солидных колес большого диаметра расположена площадка с полуцилиндрической будкой, открытой спереди, откуда седок и залезает вглубь и сидит, скрестив ноги, или полулежит на матрасе; с боков в будке бывают маленькие окошечки, затянутые черной сеткой, спереди – занавеска. Два человека помещаются в будке свободно, сидя, три – с трудом. В оглобли впрягается мул или лошадь, кучер бежит пешком или примащивается на оглобле между будкой и крупом животного.
В таких телегах мы проехали по главной улице маньчжурского города, которая отличалась от вышеописанной главной улицы Калгана большей шириной, отсутствием всякой мостовой и тротуара; в остальном – та же толпа, лавки, мастерские, харчевни, лотки, разносчики, встречные повозки и верховые. Ввиду сухой зимней погоды, на улице не было грязи, а разных отбросов – не очень много.
Духовная миссия, или Северное подворье, занимает обширную площадь с несколькими домами, церковью и садом. Она была основана в 1686 г. для русских казаков, взятых в плен при осаде крепости Албазин на Амуре. Пленных привели в Пекин и составили из них роту в числе маньчжурских войск. Миссия, кроме опеки албазинцев, имела задачу изучать Китай и готовить из студентов переводчиков китайского и маньчжурского языков, необходимых для сношений России с Китаем.
Я рассчитывал, что среди албазинцев я найду переводчика для своего путешествия, так как на пути от Калгана убедился, что Цоктоев, который при найме уверял, что знает и по-китайски, обманул меня: он знал только несколько самых простых слов, как «вода», «чай», «лошадь», «еда» и т. д. Но миссионеры не заботились о сохранении русского языка у албазинцев, и среди них не нашлось никого, кто мог бы сопутствовать мне; по-русски понимали и немного говорили только псаломщик и несколько человек прислуги в миссии, которых она, конечно, отпустить не хотела.
В один из праздничных дней мне захотелось побывать на городских стенах столицы и взглянуть на ее улицы сверху. Второй секретарь посольства согласился быть моим проводником. Пекин состоял из двух главных частей (см. рис. на стр. 58): южной – китайской и северной – маньчжурской; внутри маньчжурского города выделен еще императорский город (И), а в нем – запретный город.
Китайский город населяют китайцы. Здесь сосредоточена главная торговля. В южной части города расположены храмы Неба и Земледелия и вблизи них запущенные пруды; в город ведут через стены 7 ворот с разными названиями. Маньчжурский город был населен маньчжурским войском и придворными, содержал арсенал, склады риса, казармы; в его южной части большой квартал был отведен иностранным посольствам. В императорском городе западная половина почти вся занята парком и прудами богдыхана, возле западной стены находится новый католический храм Бейтан и развалины старого, а также дворец императрицы-матери; внутри восточной половины – запретный город, с дворцами богдыхана. Он окружен особой стеной с воротами, как и императорский. Маньчжурский город имеет 6 ворот, и, кроме того, трое ворот ведут через стену, отделяющую его от китайского города.
На эту стену, проходящую вблизи посольского квартала, мы и поднялись по откосу; стена имеет 9 м вышины и более 6 м ширины вверху. Она устлана большими плитами, но в щелях между ними везде растет трава и даже кусты; кое-где на ней построены домики для караульных, и при них имеются дворики, цветники и даже мелкие домашние животные. Надежды на красивый вид совершенно не оправдались – повсюду видны были черепичные крыши одноэтажных домов, большие улицы, переполненные толпой, повозками; сады с оголенными деревьями, узкие переулки… и только на юге – две высокие пагоды, впрочем плохо различимые из-за пыльного воздуха. Приблизившись к запретному городу, можно было рассмотреть желтые, зеленые и синие крыши дворцов, также одноэтажных, несколько пустынных площадок, заросших травой по сторонам дорожек, вымощенных плитами, тройные ворота и за ними – холмы и деревья парка, а в одном месте – готический католический храм; на горизонте со всех сторон – зубцы городских стен и пыльная даль.
Во время пребывания на стене, куда городской шум доносился слабо, я обратил внимание на мягкие, слегка дрожащие звуки, доносившиеся сверху, где кружилась небольшая стая голубей. Эти звуки напоминали звуки эоловой арфы – укрепленного на вершине высокого столба своеобразного инструмента, который изредка встречается и у нас в дачных местностях. Мой спутник пояснил, что эту воздушную музыку издают бамбуковые свистки разной величины, цилиндрические и сферические, с различным числом отверстий, прикрепленные к хвосту голубей. При полете птиц воздух проникает под напором в свистки и издает музыкальные звуки; их можно варьировать, подбирая свистки разного фасона. Китайцы, любители этого спорта, поднимаются на крышу своего дома и часами слушают нежную, но довольно однообразную музыку, которая то усиливается при быстром полете голубей в одном направлении, то ослабевает на поворотах.
Неудача в отношении переводчика, постигшая меня в Русской духовной миссии, побудила обратиться к иностранным миссионерам в Пекине в надежде найти у них китайца, знающего французский язык. Я отправился к епископу Фавье, главе католической миссии лазаристов. Миссия помещалась в западной части императорского города, возле большой церкви Бейтан (т. е. «северный храм»). Епископ, пожилой человек с окладистой седой бородой, облаченный в китайский костюм и черную шапочку, принял нас очень любезно, сыграл на фисгармонии несколько духовных и светских пьес, но переводчика не мог дать, так как среди его паствы знающих французский язык не было. Позднее, при посещении других католических миссий в Китае, я убедился, что ни в одной из них миссионеры не обучали никого из китайцев европейскому языку. Сами они говорили хорошо по-китайски и в переводчиках не нуждались.
Фавье, узнав, что я захватил с собой большой фотографический аппарат, попросил снять внутренность храма. Мы поднялись с ним на хоры, откуда я сделал снимок. Храм был без особых украшений, но производил впечатление своими размерами и строгой простотой очертаний.
В другой раз я ездил верхом вместе с несколькими членами посольства к западным холмам Сишань, которые славятся красивыми храмами. Холмы, отстоящие от Пекина километров на двенадцать, превращены в парк с разнообразными кумирнями, воротами, мраморными лестницами и летним дворцом богдыхана. Из-за зимнего времени много деревьев в парках было без листвы, но туи, разные сосны, кипарисы, кедры, вечнозеленые мирты и лавровишни украшали склоны гор. Мы посетили храм 506 будд Пиюнсы, к которому ведет длинная мраморная лестница и несколько живописных белых мраморных ворот с барельефами и надписями. На цоколе храма в барельефах изображена вся легенда о жизни Будды, а в главном зале размещены 506 позолоченных статуй, каждая из которых олицетворяет одно из божественных качеств Будды. Но все они поставлены так тесно, что посетитель замечает только то смеющееся, то разгневанное лицо бога, тут символическое животное, там цветок, чашку или чайник в руках бога.
Здание храма снаружи имеет три галереи, с которых открывается великолепный вид на соседние горы и равнину Пекина. Возле храма, во впадине среди отвесных скал, вода нескольких ключей собирается в пруд, в котором отражаются эти скалы, увитые плющом и поросшие мхами; среди пруда – островок с миниатюрной часовней, окруженной ажурной галереей, соединенный мостиком с берегом. Этот идиллический уголок, расположенный под сенью могучих белых сосен и кедров, запущен и безлюден, как все эти кумирни.
В другой кумирне – Баоцзансы – статуи, изображающие муки грешников в аду и блаженство добрых на небе. Посетитель может видеть, как людей жарят, колесуют, распиливают, давят; блаженство представлено в виде статуй, сидящих в созерцательной позе, с руками, скрещенными на животе. Приходится думать, что китайцам были очень хорошо знакомы пытки и страдания.
Третья кумирня – Вофусы, или храм спящего Будды (см. рис на стр. 64), окружена вымощенными дворами и террасами с декоративными растениями, громадными каштанами и софорами. Но в кумирне вместо покойно лежащей фигуры я увидел обычную статую Будды, только положенную набок и производившую впечатление опрокинутой, хотя, ради внушения посетителям, возле нее поставлены огромные туфли, которые Будда будто бы снял, перед тем как лечь.
По китайским историческим данным, император из династии Тан (в VII в. новой эры) пожертвовал 500 000 фунтов бронзы для отлития этой статуи; но этому трудно поверить, так как статуя имеет только 3 1/2 м высоты и весит гораздо меньше. Если историки не преувеличили дар богдыхана, то приходится думать, что и в те отдаленные времена императоры были окружены хищниками, к рукам которых прилипал щедро отпущенный металл.
Вообще в китайских кумирнях, в противоположность монгольским, количество священнослужителей очень невелико, поэтому кумирни кажутся заброшенными, напоминая скорее музеи, редко посещаемые.
В Пекине мы сделали еще поездку в храм Неба (см. рис. на стр. 65), расположенный в южной части китайского города, но оказалось, что в него посетителей не пускают, так как в 1889 г. от удара молнии сгорел купол храма. Колонны и балки его состояли из какого-то особого дерева. Согласно традиции, их надо восстановить из того же материала, но его тщетно ищут в Китае[5].
Уцелели обширные мраморные лестницы с парадными арками и красивыми перилами, окружавшие главный храм. Богдыхан три раза в год приносил здесь жертвы Небу в виде бумажных изображений оленей, быков и других животных, которые сжигались в особой печке. В первый раз, в начале зимы, богдыхан давал отчет о своем правлении и сжигал в особой вазе с отверстиями в стенках и крышке смертные приговоры, утвержденные им за год (см. рис. на стр. 67). При втором посещении, в первый месяц нового года, он испрашивал полномочие на управление в течение года, а при третьем, в конце весны, молил о дожде и хорошем урожае.
Нужно знать, что богдыхан считался сыном Неба, чем и объясняются эти обряды. На рисунке этот храм изображен в виде, в котором он был до пожара. Он построен императором Юн Ло Минской династии в 1421 г.
В другой части китайского города находится храм Земледелия, с которым был связан другой своеобразный ритуал. Он также построен Минской династией, но ритуал установлен еще предшествующей Монгольской династией. В первый день второго периода весны богдыхан приезжал в сопровождении трех принцев, девяти сановников и многочисленной свиты; после молитв и жертвоприношений в храме все шли на поле, где был приготовлен плуг с изображениями драконов, запряженный быками; плуг и быки были желтые, священного цвета лёсса – желтой почвы Северного Китая. Богдыхан проводил 8 борозд с востока на запад и обратно; справа от него шел министр финансов с кнутом, слева первый мандарин провинции нес семена, которые сеял другой помощник в борозды за богдыханом.
Каждый принц проводил 10 борозд, каждый сановник – 18; их сопровождали мандарины по рангу. Старики, избранные из лучших земледельцев Китая, оканчивали работу. Собранные осенью семена хранились в особом магазине и употреблялись только для жертвоприношений. Интересно, что один из храмов этого сооружения посвящен звезде Мусин, т. е. планете Юпитер; что в этом храме богдыхан приносил жертву и что церемония, которая должна была дать народу высочайшую санкцию труда земледельца, введена еще Монгольской династией, продолжалась Минской, изгнавшей монголов, и сохранилась при Маньчжурской до революции.
Достопримечательностью Пекина, но только отрицательной, было обилие нищих, которые попадались на всех улицах и производили жуткое впечатление. Их одежда состояла из лохмотьев, покрывавших только часть тела, несмотря на зимний холод. Кожа, видневшаяся сквозь лохмотья, была почти черного цвета и, казалось, покрывала только кости скелета; волосы висели космами и, вероятно, кишели насекомыми. Одни сидели на земле возле стен, иногда среди сновавшей взад и вперед толпы, протягивая костлявые руки к прохожим; другие бормотали молитвы, перебирая четки; третьи спали сидя или, скорчившись, лежа. Среди них были старики и молодые, мужчины и женщины. Особенно много их было на широком мосту перед воротами из китайского города в маньчжурский, который европейцы даже прозвали мостом нищих. Меня предупредили, чтобы я не вздумал подать кому-нибудь милостыню, так как последствием ее было бы то, что целая ватага начала бы следовать за мной с криками и просьбами о помощи. Трудно представить себе, чем существуют эти несчастные.
Рождество и первые дни нового года были временем годичных балов в европейских посольствах. В конце декабря очередной бал состоялся и в русском посольстве. Не имея в своем багаже парадного костюма в виде фрачной пары, я скромно сидел в уголке большого зала, в котором танцевали русские, французы, англичане, американцы с нарядными дамами в бальных, сильно декольтированных платьях. Главный интерес представляла толпа китайцев, собравшаяся во дворе и наблюдавшая через большие окна европейские танцы, которые в то время, ввиду замкнутости китайской семейной жизни, многими считались неприличными.
На следующий день после этого бала уехал Г. Н. Потанин с женой и спутниками; они разместились в двух легких китайских повозках, на третьей – грузовой – был сложен багаж. Все были одеты в китайские костюмы, кроме одного из спутников, буддийского ламы, который ехал в своем желтом халате. Им предстоял далекий путь, недель шесть, до западной части провинции Сычуань на границе Тибета. Повозки были наняты до г. Сианя, столицы провинции Шэньси, где кончалась колесная дорога, и через горы Восточного Куэнлуня нужно было ехать в носилках на людях и верхом.
В начале января и мои сборы были кончены, китайский паспорт, разрешавший мне путешествие по всему Китаю, получен, повозки наняты, деньги, переведенные Географическим обществом, превращены в принятые в Китае слитки серебра. Ввиду своеобразия денежной системы того времени о ней нужно сказать несколько слов. В Пекине и других городах, где много европейцев, в ходу были американские и мексиканские серебряные доллары и золотые монеты, но в глубине Китая единственную монету составляли чохи – латунные кружки с квадратным отверстием, которые нанизывались на бечевку. Стоимость каждой составляла 1/7 копейки на наши деньги, так что на китайский лан, около 2 рублей, приходилось от 1400 до 1500 штук, что составляло изрядный вес. Чохами расплачивались за ночлег, фураж, мелкие покупки.
Иметь 1000 рублей в форме этой монеты было невозможно, это составило бы несколько пудов. Поэтому нужно было везти с собой серебро в виде слитков, стоимостью в 5, 10 и 50 лан, от них по мере надобности отрубать кусочки в 1, 2 и 3 лана, которые взвешивались на особых маленьких весах. Ими платили более крупные суммы, а также разменивали их у менял на чохи. Эти слитки и составляли второй вид денег в Китае. Кроме того, в ходу бывали бумажные деньги, выпускаемые не государством, а торговыми фирмами и банками в разных городах. Их принимали только в том же городе и его окрестностях, так что для путешественника они были неудобны, тем более что среди них часто попадались фальшивые, различить которые мог бы только опытный местный житель.
Неудобства этой денежной системы увеличивались еще тем, что разменный курс лана на чохи колебался в зависимости от времени года и в разных городах по-разному, на чем, конечно, наживались менялы, обманывая путешественника, а также тем, что среди чохов попадались фальшивые железные или неполновесные, которые в связке трудно было заметить, а при расплате получатели их отбрасывали.
Итак, я получил изрядное количество серебра в слитках разной величины, которые рассовал по своим чемоданам и ящикам во избежание кражи и из-за их веса, затем несколько связок чохов и приобрел китайские весы в виде маленького безмена с чашечкой и гирькой для взвешивания кусочков серебра.
Я направился в г. Ланьчжоу, столицу провинции Ганьсу, чтобы летом начать исследование прилегающей к этой провинции горной страны Наньшань.
Ехать можно было через г. Сиань, т. е. по пути, выбранному Потаниным и представлявшему главный тракт на запад; но этот путь был уже изучен геологом Рихтгофеном, а в мою задачу входило продолжать его исследования на запад. Поэтому я выбрал более северный маршрут, дважды пересекавший Желтую реку и пролегавший по окраине монгольской страны Ордос. До г. Тайюань, столицы провинции Шаньси, местность была изучена Рихтгофеном, далее же совершенно не известна. Ввиду этого был составлен такой план путешествия: до г. Тайюань были наняты две китайские грузовые повозки для того, чтобы проехать эту часть пути скорее; в этом городе тот же посредник должен был доставить вьючных и верховых животных, так как далее путь шел часто по местам, лишенным колесных дорог, а мне нужно было вести уже систематическую работу. До столицы Шаньси я собирался вести только беглые наблюдения для знакомства со строением местности, проверки и дополнения данных Рихтгофена. Проезд в носилках из Калгана в Пекин показал мне, что этот способ путешествия для геолога неудобен; китайская повозка удобнее в том отношении, что вылезать и влезать в нее можно без посторонней помощи.
Итак, в начале января во двор посольства прибыли две неуклюжие крытые двуколки на двух громадных прочных колесах, которые выдерживают бесчисленные ухабы больших китайских дорог. В них распределили весь багаж, в одной поместился я, в другой – Цоктоев вместе с посредником, хозяином транспорта.
Распростившись с гостеприимными соотечественниками и облачившись в китайский костюм, я направился вглубь Китая, к сожалению, без переводчика, выучив только самые необходимые слова для объяснений на постоялых дворах.
Глава пятая. По северному Китаю от Пекина до Южной окраины Ордоса
Путь по Великой равнине. Семейные кладбища. Продовольствие. Плоскогорье Шаньси. Подземные жилища. Город Тайюань. Вьючный караван. Любопытство китайцев. Фабрика бумаги. Опять в горах. Угольная шахта. Перевоз через Желтую реку. Плато Шэньси. Добыча соли. Пыльная туча. Великая стена. Земледельцы на окраине пустыни. Овраг реки Сяохэ и его богатства.
Я выехал из Пекина 3 января 1893 г. после обеда.
Первые 10 дней мы ехали по Великой Китайской равнине, представляющей мало живописного, в особенности зимой, при отсутствии зелени. Почва равнины состоит из лёсса, и все здесь серо-желтое – дорога, пыль, вздымаемая колесами и копытами, поля, еще не засеянные, стены домов в селениях и городах. Весной, когда все зелено, картина, конечно, другая. Равнина на восток уходит за горизонт – она тянется до Желтого моря, а на западе ограничена довольно высокими горами на расстоянии от 5 до 40 км от дороги, но из-за непрозрачности воздуха, наполненного лёссовой пылью, эти горы были еле видны. Несмотря на январь, снега не было ни на равнине, ни на горах.
Равнина густо заселена и сплошь возделана. Через каждые несколько километров встречались селения или города, а в промежутке – пашни, сады, кумирни, семейные кладбища в рощах среди полей. В Китае общественные кладбища имеются при городах, но в сельской местности каждая семья или, вернее, род имеет свое кладбище, для которого отведено место среди принадлежащего роду поля. И так как культ предков соблюдается свято и могилы рода содержатся хорошо, то мертвые, в сущности, занимают много места в ущерб живым. Мертвых не закапывают в могилы, а оставляют в очень массивных гробах из толстых досок на поверхности и засыпают землей или обкладывают камнями, кирпичом, сырым или обожженным. Эти семейные кладбища обычно обсажены деревьями, а у более богатых тут же возведена маленькая кумирня со статуей божества, перед которой в определенные дни совершают моление, зажигают курительные свечи и ставят маленькие жертвы.
Эта равнина не представляла интереса для геолога, и я торопился проехать поскорее первые 600 ли (около 300 км) до городка Хуолу, где мой маршрут поворачивал на запад, в горы. Поэтому мы выезжали еще до света, в 4–5 часов утра, ехали до полудня, останавливались часа на два для отдыха на постоялом дворе и опять ехали до темноты или дольше. Таким образом удавалось проезжать только 35–40 км в день, так как мулы, впряженные в тяжелые повозки, двигались шагом и нередко останавливались, пропуская встречных или для передышки. В повозку были впряжены три мула: один в оглобли и два в пристяжку. Возчик то шел пешком, то присаживался на оглоблю, а я в повозке мог лежать, читать или спать, когда надоедала однообразная местность или было темно.
Ночевали на постоялых дворах того же типа, который уже описан, и часто страдали от холода, пока не разогреется кан. Я сначала пробовал довольствоваться пищей, которую можно было получить на постоялом дворе; она состояла из жидкой пшенной каши, или вареных кусочков теста, или «гуамяни» – вермишели из гороховой муки, которая сдабривалась соусом из зеленого лука, чеснока или черного уксуса. Это обычная пища основной массы китайцев. На юге Китая главную пищу составляет рис, тогда как на севере его заменяет пшено. По особому заказу можно было получить поджаренное мелкими кусочками мясо.
Молочных продуктов в Китае почти нет: отсутствие лугов не позволяет держать коров, и даже коз разводят только в гористых местах, где они находят корм на склонах, неудобных для распашки. Молоко продается иногда в аптеках (козье, ослиное, даже женское), а о твороге, сметане, масле пришлось забыть на все время путешествия по собственно Китаю и в случае надобности поджарить пищу пользоваться растительным маслом. Пресная и малопитательная пища скоро надоела, и я предпочел вернуться к походной, которую имел в Монголии. Цоктоев покупал мясо и каждый вечер варил суп, заправленный какой-нибудь крупой из дорожных запасов или гуамянью. Обед во время дневной остановки состоял из остатков холодного мяса и чая. К чаю покупали хлеб, который в Китае представляют или маленькие круглые булочки, сваренные на пару, или плоские печеные, по желанию – с начинкой из сушеных слив или каких-то ягод; те и другие из пшеничной муки. Рожь в Китае не сеют. Овощи и фрукты, вероятно, ввиду зимнего времени, в продаже отсутствовали.
Отмечу дешевизну продуктов: наш походный стол, достаточно сытный, обходился нам двоим всего в рубль в день и только немного дороже, чем кушанья на постоялом дворе, причем в эту сумму входила и плата за кипяток для чая и за огонь для варки супа.
Проезд по равнине занял 8 дней; на этом пути мы миновали два больших города – Баодин и Чжэндин, в которых постоялые дворы были несколько лучше: в комнатах, кроме двери, было и окно (конечно, с бумагой вместо стекла), кан был покрыт войлоком и, пока он нагревался, в комнату вносили жаровню с углем. Уголь для нагревания комнат изготовляется в виде шариков из смеси лёсса и каменноугольного порошка; эти шарики, накаляясь, горят медленно, без дыма, и дают много тепла. Этот способ очень распространен в Китае, и, познакомившись с ним, я потом требовал жаровню с шариками везде, где было возможно, т. е. где поблизости были угольные копи. Плохое состояние дорог было причиной того, что уже на расстоянии более 100 км от копей уголь не по средствам большинству населения, которое отапливает жилища соломой, навозом, мелким кустарником, и зимой мерзнет.
От Хуолу большая дорога в Тайюань повернула на запад, в горы провинции Шаньси. В сущности – это высокое плоскогорье, которое обрывается уступами на восток, к Великой равнине; эти уступы расчленены размывом на горные гряды и группы. Местность стала живописнее, скалистые гряды поднимались среди холмов и долин, появились рощицы, кустарники; дорога стала труднее, с подъемами и спусками, и грязнее. Здесь я прекратил езду в темноте и по временам вылезал из повозки, чтобы изучать состав гор и собирать образчики. Это плоскогорье богато каменным углем и железной рудой. Часто встречались ослики и мулы, нагруженные корзинами с углем, полосовым железом, чушками чугуна, носильщики с хрупкими чугунными котлами и горшками на коромыслах.
Местность также густо населена, и почва везде возделана, где возможно; холмы и склоны покрыты лёссом, и дорога часто представляет собой глубокую траншею или дефиле, врезанное в лёсс, не вырытое человеком, а постепенно выбитое колесами и копытами в этой мягкой почве, которая рассыпается в пыль, уносимую ветром. Так в течение веков мало-помалу углубляется дорога, иногда на 10–20 м, и идет между двумя желтыми отвесными стенами (см. рис. на стр. 69). В этих дефиле две повозки не могут разъехаться; если дефиле длинное, то кое-где оно искусственно расширено, и здесь нужно ждать проезда встречной повозки, о чем возчики извещают громким криком. В коротких дефиле также предупреждают криком о въезде, чтобы встречные подождали.
Мы уже так часто видели лёсс и говорили о нем, что нужно, наконец, пояснить подробнее, какая это порода. Лёсс, желтозем, по-китайски хуан-ту («желтая земля»), – это смесь мелких песчинок и частиц глины и извести, т. е. по составу это известковый суглинок; цвет его серо-желтый или буро-желтый; он очень мягкий, его легко можно резать ножом и давить между пальцами. Но, вместе с тем, он вязкий и хорошо держится в обрывах, даже в 5—10–20 м высоты. Лёсс пронизан мелкими порами и вертикальными пустотами в виде тоненьких трубочек, оставшихся после истлевших растительных корешков; поэтому лёсс хорошо фильтрует воду, а кусок лёсса, брошенный в воду, долго выделяет пузырьками воздух, содержавшийся в пустотах.
Благодаря своему составу, содержанию извести и других солей и пористости лёсс очень плодороден. В Северном Китае лёсс покрывает толщей в 10–20, а местами даже в 100–200 м склоны гор, плоскогорья и равнины; это остатки прежнего, еще более мощного лёссового покрова, в который текучая вода дождей, ручьев и речек врезала уже многочисленные лога, овраги и долины и расчленила его на отдельные более или менее крупные части. Лёсс – господствующая почва Северного Китая: им покрыты горы, поля и дороги, из него в смеси с водой лепят ограды полей, стены зданий и делают кирпичи, черепицу, горшки; в толще лёсса вырывают подземные жилища. Лёсс играет огромную роль в жизни китайца, поэтому желтый цвет – священный и национальный цвет Китая. О происхождении лёсса мы скажем, когда познакомимся со всеми районами его развития.
Уже среди уступов плоскогорья, где толща лёсса достигает местами 20–30 м, появились подземные жилища, составляющие характерную особенность страны лёсса. В обрыве этой мягкой породы выкапывают вглубь галерею шириной 4–5 м, длиной 8—10 м и вышиной 3–4 м; лёсс прекрасно держится и в своде, и в стенах без подпорок. Спереди галерею закрывают стеной из кирпича-сырца или обожженного, сделанного из того же лёсса; в стене – дверь и, рядом, окно. Внутри под окном устраивают кан, который топится снаружи, и жилье готово; в нем летом прохладнее, чем в доме, а зимой теплее, потому что толща лёсса защищает и от прогревания и от охлаждения. Рядом выкапывают вторую галерею – для домашних животных, с отдельным выходом или же дверью в жилую галерею. Перед дверью устраивают ровную площадку, на которой складывают навоз, молотят хлеб, выполняют домашние работы, тут же бродят куры, свиньи. Целый ряд таких пещер друг возле друга составляет поселок, а если лёсс опускается крупными ступенями по склону, то на каждой ступени располагаются пещеры, и дворики перед ними находятся над галереями нижнего яруса.
В таких подземных селениях (см. рис. на стр. 72) бывают и постоялые дворы, и позднее во время путешествия мне приходилось ночевать в лёссовой пещере; тут же, в соседней пещере, помещались и наши животные.
Пещеры служат десятилетиями без ремонта: если свод начинает сдавать и из него вываливаются глыбы – пещеру бросают. Единственный недостаток этих жилищ – при сильных землетрясениях они нередко разрушаются и засыпают своих жильцов. Во время сильного землетрясения в 1920 г. в лёссовой стране провинции Ганьсу погибло несколько сот тысяч обитателей пещер, так как оно случилось ночью.
Поделиться книгой: