От Кяхты до Кульджи: путешествие в Центральную Азию и китай. Мои путешествия по Сибири

В. А. Обручев – ученый, писатель, путешественник

Владимир Обручев появился на свет 28 сентября (10 октября) 1863 г. в Клепенино – деревушке Ржевского уезда Тверской губернии, в имении своего деда Александра Афанасьевича. Дед был военным, дослужился до генерал-лейтенанта. По его стопам пошел и отец Володи, Афанасий Александрович. Профессия военного подразумевала частые переезды, и действительно, чего-чего, а переездов в семье Обручевых хватало сполна. Поездив по нескольким губерниям западной части Российской империи, семья осела в Вильно. Воспитанием детей (кроме Володи, в семье были еще два мальчика и две девочки) занималась мать, Полина Карловна – по происхождению немка, дочь лютеранского пастора. Она учила детей языкам, арифметике, а по вечерам читала – сначала Фенимора Купера и Майн Рида, а затем и сочинения Жюля Верна.

Свою «универсальность» Володя начал проявлять еще в детстве. Прилежный и усидчивый мальчик был при этом еще и настойчивым, если не сказать упрямым. Он захотел учиться в реальном училище (в этих средних учебных заведениях упор делался на предметы естественной и математической направленности), и добился своего. Причем определяющим было скорее не желание учить естественные науки, а наоборот – юноша очень не хотел штудировать «мертвые», по его мнению, языки: латынь и греческий.

В 1880 г., когда до окончания училища оставался год, тяжело заболел отец, его увезли в Петербург, в военный госпиталь. Владимир мечтал поступить на физико-математический факультет университета, однако реальное училище не давало такого права – пришлось бы еще как минимум год готовиться, учить, прежде всего «ненавистные» греческий и латынь. В ситуации, когда семья жила на половинный оклад отца (Володя уже подрабатывал репетиторством, но это были крохи), он себе этого позволить не мог. Значит, оставались высшие технические школы – Технологический либо Горный институт. Пользуясь возможностью, Владимир подал документы в оба института и с успехом в обоих выдержал весьма непростые экзамены. Какое-то время он числился студентом сразу двух вузов, пока наконец не выбрал Горный институт.

В октябре 1881 г. умер Афанасий Александрович. Пенсии отца на шестерых человек катастрофически не хватало. «Обедал через день, а один день довольствовался вместо обеда бутылкой снятого молока», – вспоминал будущий академик свои студенческие годы. Приходилось снова репетиторствовать, ходить через весь город к ученикам в военную гимназию. На втором курсе, правда, стало чуть полегче – Владимир получил стипендию горного ведомства. Казалось бы, есть возможность сосредоточиться на учебе. Но снова Обручев все больше и больше осознавал, что теряет интерес к специальности горного инженера. А тут еще и «дополнительные обстоятельства» – любовь и первый литературный опыт. И то и другое оказалось вполне успешным. Лиза – Елизавета Исаакиевна Лурье – ответила ему взаимностью. Ей он посвящал свои стихи, которые отправил и в журнал «Вестник Европы». Стасюлевичу, главному редактору журнала, они понравились, и он посоветовал юноше продолжить свои литературные поиски.

Так что же – прощай, Горный институт? Такие мысли посещали Владимира все чаще. Но все же писателю Обручеву пришлось подождать, а вот геологу Обручеву повезло – он встретил настоящего учителя.

Иван Васильевич Мушкетов сумел увлечь Владимира геологией, которая в те времена была, по сути, второсортной наукой. Достаточно хотя бы упомянуть, что тогда во всей Российской империи насчитывалось на все про все семь штатных геологов, которые входили в так называемый Геологический комитет. Выпускники Горного института обычно становились инженерами на рудниках или на горных заводах – эти должности были весьма хлебными и престижными. Но в 1886 г. два выпускника этого института решили посвятить себя «непрестижной» геологии. Так Россия получила двух знаменитых геологов – Владимира Афанасьевича Обручева и Карла Ивановича Богдановича.

Вскоре молодые люди получили по рекомендации Мушкетова немного странную по названию, но весьма важную по значению должность «аспирант при постройке Закаспийской железной дороги» – эта дорога должна была соединить Среднюю Азию с европейской частью России. В 1887 г. Владимир опубликовал свою первую научную работу «Пески и степи Закаспийской области», которая была удостоена серебряной медали Географического общества. В том же году он женился на Лизе, в 1888 г. у них родился сын Владимир-младший. А летом И. В. Мушкетов предложил Обручеву занять вновь утвержденную должность штатного геолога при Иркутском горном управлении.

И снова нужно было считать «плюсы» и «минусы». Первых, на первый взгляд, казалось достаточно. Свежеиспеченный выпускник Горного института получал Сибирь в свое «геологическое владение», ведь до него в этом регионе просто не было штатных геологов! Сибирь с точки зрения геологии, да и других наук была абсолютно темным неисследованным пятном, что сулило массу открытий. Здесь уже собирались строить Транссиб, полным ходом развивалась добыча золота и других полезных ископаемых. Но и сомнений было предостаточно. Неисследованность Сибири оборачивалась неустроенностью быта. Одно дело отправиться в глухой угол (а именно такой и была, по сути, Сибирь в те годы) самому, и совсем другое, когда у тебя за спиной жена с шестимесячным ребенком. И все же Владимир решился. 1 сентября 1888 г. семья Обручевых выехала из Санкт-Петербурга. Через семнадцать дней они наконец-то добрались до Иркутска.

Молодой геолог постепенно втягивался в работу. Вначале занимался разведкой угольных месторождений на одном из притоков Ангары, затем исследовал залежи графита на байкальском острове Ольхон, осмотр залежей слюды и ляпис-лазури. Летом 1890 г. Владимир отправился еще дальше на север, для изучения месторождений золота, расположенных в бассейне рек Витима и Олекмы. В следующее лето он повторил поездку в Олекмо-Витимский золотоносный район. А затем поступило достаточно неожиданное предложение от Русского географического общества: принять участие в экспедиции известного путешественника Г. Н. Потанина, отправлявшейся в Китай и Южный Тибет.

В октябре 1892 г. Владимир Афанасьевич выехал из пограничного города Кяхта, а через два года, в октябре 1894 г., прибыл в китайский город Кульджа. За это время, как подсчитал сам ученый, он прошел 13 625 км, на протяжении 12 705 км он проводил геологическую съемку местности. За время экспедиции была собрана коллекция из семи тысяч образцов, в том числе 1200 отпечатков ископаемых животных и растений.

Перечисление всех открытий и достижений этой экспедиции займет не одну страницу. Из Кяхты уезжал скромный провинциальный геолог – домой возвращался уже ученый с мировым именем. Его статьи и путевые очерки из Китая печатались в газетах и журналах. Парижская академия наук удостоила В. А. Обручева денежной премии имени П. А. Чихачева, затем он получил премию имени Н. М. Пржевальского, а еще через год – высшую награду Русского географического общества – Константиновскую золотую медаль. Двухтомный труд «Центральная Азия, Северный Китай и Наньшань» был издан в 1900–1901 гг., а популярное описание путешествия в Центральную Азию Владимир Афанасьевич подготовил через 45 лет, выпустив в 1940 г. книгу «От Кяхты до Кульджи».

После возвращения из Центральной Азии Обручеву дважды, из Москвы и Петербурга, поступали предложения заняться преподавательской деятельностью. Оба раза он отказывался – не чувствовал в себе тяги к преподаванию, но в 1900 г. согласился возглавить кафедру геологии и стать деканом горного отделения в только что созданном Томском технологическом институте. Решение вполне объяснимое – жизнь и преподавание в Томске позволяли продолжить исследования Сибири и Центральной Азии, которые по-прежнему манили ученого, тем более что в смете института были предусмотрены деньги на экспедиции.

Преподаванию Владимир Афанасьевич отдал одиннадцать лет. За это время он несколько раз исследовал золотоносные районы Сибири, в 1905–1906 и 1909 гг. совершил три поездки в Пограничную Джунгарию (Синьцзян). И естественно, занимался своими непосредственными обязанностями: административными и учебными делами факультета и кафедры, созданием учебных коллекций минералов, подготовкой литературы для студентов и т. д. Меж тем отношения Обручева с властью становились все более напряженными. Он протестовал против жестокого разгона казаками студенческих демонстраций, писал в газеты фельетоны, высмеивающие попечителя учебных заведений, добился для женщин права учебы в институте. И ему в итоге это припомнили. Летом 1911 г. из института был отчислен его старший сын Володя, а осенью того же года «попросили» и самого Владимира Афанасьевича.

После отставки Обручевы переехали в Москву. Сыновья поступили в московские вузы, но для главы семейства путь на университетскую кафедру был закрыт. Это, естественно, не означало, что в жизни ученого наступил период бездействия – он очень много работал, обрабатывал и систематизировал результаты экспедиций прошлых лет, когда появлялась возможность, проводил экспертизы золотоносных месторождений. И в это же время Владимира Афанасьевича все больше и больше захватывает «старое увлечение» – литературная деятельность.

С точки зрения среднестатистического читателя, геология – далеко не самая интересная наука. И нужно обладать немалым талантом, чтобы привлечь к ней внимание массового читателя. Обручеву это удавалось. Еще в 1890-х гг. он написал свои первые научно-популярные книги, путевые очерки «По Бухаре» и «Письма о путешествии по Китаю». В 1910-х для журнала «Природа» и других периодических изданий он подготовил около двухсот статей, эссе, рецензий, заметок различной тематики. А чуть позже Владимир Афанасьевич начал писать свои самые известные фантастические романы – «Плутония» и «Земля Санникова». Они были опубликованы уже в советское время, такие как «Золотоискатели в пустыне», приключенческая «В дебрях Центральной Азии», научно-популярные «От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай», «Мои путешествия по Сибири», «Занимательная геология» и «Происхождение гор и материков».

В книгах Обручева, посвященных его экспедициям, абсолютно нет самолюбования, что, кстати, было присуще многим его коллегам-путешественникам. Никакого героизма, все просто, можно сказать, обыденно – «выполнен маршрут в пределах Китайской империи от Кяхты до Кульджи». Далее говорится, на скольких километрах была произведена геологическая съемка, что пять с половиной тысяч километров пройдено по местам, «где еще не ступала нога европейского путешественника». Но даже сейчас, при наличии современных средств транспорта и связи, такое путешествие – это, без преувеличения, подвиг. А если перенестись в 1890-е гг.? Средства передвижения – лошади и верблюды, которых к тому же еще нужно где-то найти, весточку о себе можно подать в ближайшем крупном селении, до которого – десятки, а иногда и сотни километров, ночевать нередко приходилось под открытым небом.

Да и дружелюбием жители тех мест, по которым довелось пройти Обручеву, отличались далеко не все. Многие вообще впервые видели «заморского черта», для других же иностранец был прежде всего объектом наживы. Владимир Афанасьевич описывает несколько «встреч», когда еще чуть-чуть – и пришлось бы защищать свою жизнь, полагаясь уже не на слова, а на оружие. Но даже в описании этих случаев нет у Обручева никакого надрыва, нагнетания страха и ужаса. Зачем? Обручев – блестящий рассказчик, словом всегда владел мастерски, но он прежде всего ученый, и главную свою задачу видел в другом – рассказать читателю о неизведанных ранее землях и людях, не забывая и о своей любимой геологии.

Примерно то же самое можно сказать и о «Моих путешествиях по Сибири», второй книге В. А. Обручева, публикуемой в данном издании. Да, это была уже своя, российская территория, но на этой территории были и свои законы, отличные от тех, которые были закреплены в сводах законов Российской империи. Особенно это касалось золотоносных районов, на которых довелось поработать Владимиру Афанасьевичу. Золото многим кружило голову, сводило с ума, отсюда и все человеческие пороки – зависть, ложь, убийство ближнего… Но Обручев и здесь проявляет свой удивительный талант – рассказывает беспристрастно, и при этом невероятно интересно.

* * *

Тревожным летом 1918 г. Владимир Афанасьевич принял предложение начальника горного отдела Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) и вместе с женой отправился на юг страны, чтобы разведать месторождения огнеупорных глин. Обручевы оказались в Харькове, затем на Донбассе, позже перебрались в Крым. Два года ученый преподавал в Таврическом университете в Симферополе, вернуться в Москву удалось уже после окончательного ухода белых из Крыма – весной 1921 г.

В том же, 1921 г. В. А. Обручев становится членом Геологического комитета (Московского отделения), преподает в Горной академии, его избирают членом-корреспондентом Академии наук. Несмотря на «буржуазное происхождение» (сын царского офицера, как-никак), новая власть ценит Обручева. В 1926 г. Владимир Афанасьевич получает Ленинскую премию, в 1929 г. – избран в действительные члены Академии наук. Позже, в 1941 и 1950 гг., он удостаивался Государственной премии СССР.

В 1929 г., после избрания в академики, семья Обручевых переехала в Ленинград, где находилась Академия Наук. Владимир Афанасьевич снова погрузился в научную и организационную работу. Времени на то, чтобы писать фантастические романы и научно-популярные книжки, совсем не оставалось. Обручев стал руководителем вновь созданного Геологического института, в 1930 г. возглавил Комиссию по изучению вечной мерзлоты, в следующем году вошел в ученый совет Географического общества.

30 января 1933 г., прямо во время совещания, Владимиру Афанасьевичу сообщили страшную весть: Елизавета Исаакиевна скоропостижно скончалась. Обручев тяжело переживал смерть любимой супруги, с которой прожил 45 лет. Не всякая женщина выдержит отсутствие мужа дома даже не месяцами – годами, командировки по самым глухим углам, со всеми сопутствующими «прелестями» в виде полного отсутствия бытовых условий и т. д. Но Елизавета знала, за кого шла, терпела, растила трех сыновей – Владимира, Сергея и Дмитрия. Все трое стали геологами, а Сергей продолжил дело отца и на литературной стезе.

Жизнь шла своим чередом. В 1935 г. Владимир Афанасьевич во второй раз женился, на женщине, с которой был знаком два десятилетия, – Еве Самойловне Бобровской. Она была гораздо моложе его, но так была предана Владимиру Афанасьевичу, что после его смерти тоска свела ее в могилу буквально через несколько месяцев. В следующем, 1936 г., Обручев, которому было уже за семьдесят, совершил поездку в горы Алтая, где осмотрел месторождения ртути и мрамора.

Когда началась война, Владимир Афанасьевич эвакуировался в Свердловск, где руководил поисками месторождений полезных ископаемых на Урале. За эту работу сразу после победы он получил звание Героя Социалистического Труда. Возраст уже давал знать о себе, но ученый продолжал работать – и, как и раньше, организовал и был директором Института мерзлотоведения Академии Наук, уделял много внимания работе Всесоюзного географического общества. Он писал по несколько часов в день. Одна за другой выходили его книги: научные работы, научно-популярные и художественные произведения.

Скончался Владимир Афанасьевич Обручев 19 июня 1956 г. в Москве. Он прожил долгую и при этом красивую жизнь. Говорят, что время ученых-универсалов прошло, закончилось вместе с Ломоносовым и Лейбницем. Может быть и так. Наверное, с точки зрения науки, не был абсолютным универсалом и В. А. Обручев. Но что можно сказать однозначно – он был универсальным человеком. Ученый и писатель с невероятным трудолюбием, страстью к познанию и желанием передать познанное другим, и ко всему этому крепкое здоровье и долголетие – судьба сделала Владимиру Афанасьевичу очень щедрый подарок, и он использовал его сполна.

ОТ КЯХТЫ ДО КУЛЬДЖИ. ПУТЕШЕСТВИЕ В ЦЕНТРАЛЬНУЮ АЗИЮ И КИТАЙ

Предисловие к первому изданию

В этой книге я описываю впечатления своего путешествия в Монголию и Китай, которое я выполнил в 1892–1894 гг. в качестве геолога экспедиции, отправленной Русским географическим обществом. Во главе этой экспедиции был этнограф Г. Н. Потанин, уже известный своими исследованиями в Монголии, Китае и на восточной окраине Тибета. Ему поручалось продолжать наблюдения над природой и населением пограничной местности между Китаем и Тибетом, где он и должен был провести все время экспедиции. Мои задачи были иные.

Ввиду того что в составе прежних путешествий Потанина и всех экспедиций Пржевальского не было специалиста-геолога, знание геологии Центральной Азии, включающей всю Монголию, Джунгарию, Ордос, Алашань, Бэйшань, Наньшань, Цайдам и Китайский Туркестан, почти совершенно не подвинулось за 25 лет, тогда как геологическое строение собственно Китая стало известно благодаря исследованиям Рихтгофена. Поэтому мне было поручено: познакомившись с геологией Северного Китая в районах, изученных Рихтгофеном, продолжить исследования на запад, вглубь Центральной Азии, в особенности в горных системах Наньшаня и Восточного Тянь-Шаня, и посетить также восточную окраину Тибета, где должен был работать Потанин.

Выполняя эту программу, я прошел из Кяхты на границе Забайкалья через Восточную Монголию в Северный Китай, познакомился с горными цепями и плоскогорьями провинций Чжили, Шаньси, Шэньси и Ганьсу, дошел до провинции Сычуань Южного Китая, изученной Потаниным, обследовал горную систему Наньшаня, пересек Алашань, Центральную Монголию и Ордос и, на пути в русские пределы, прошел через Бэйшань и вдоль Восточного Тянь-Шаня до г. Кульджи, где закончил путешествие, продолжавшееся два года с небольшим. От границ Сибири под 50° с. ш. я доходил до окраины Южного Китая под 32° с. ш. и от Пекина, на востоке Китая, вблизи Желтого моря прошел до Кульджи – на западной границе этого огромного государства. Во время путешествия мне пришлось познакомиться с разными народностями, населяющими Центральную Азию и Китай, и наблюдать природу пустынь, степей и оазисов, равнин и плоскогорий, горных стран различной высоты и мелкосопочников Монголии до вечноснеговых цепей Наньшаня.

Таким образом, впечатления и наблюдения, собранные во время путешествия, были очень разнообразны, и изложенное в этой книге может дать моим читателям знакомство с природой и населением значительной части обширной Азии. Хотя эти наблюдения сделаны 45 лет назад, но они и в настоящее время представляют интерес, несмотря на то, что за это время в Азии произошли большие перемены. Китай превратился из империи в республику, построил железные дороги и организовал большую армию, которая успешно воюет с японским нашествием. Часть Монголии отделилась от Китая, сделалась народной республикой, вступила, при братской помощи Советского Союза, на путь некапиталистического развития, упразднила феодальные княжества и борется с реакционным влиянием буддийского духовенства.

Природа страны осталась та же, а образ жизни населения в Китае, его нравы и обычаи заметно изменились только в крупных центрах и вблизи железных дорог, а в глубине страны, судя по описанию современных путешественников, несмотря на резкие политические перемены, мало в чем отличаются от того, что наблюдал я. По некоторым дорогам ходят грузовые и легковые автомобили, и по некоторым линиям летают самолеты, но верблюд, мул, лошадь, осел и двухколесные телеги до сих пор являются обычными средствами сообщения в Китае в стороне от железных дорог. Многие города и села превращены японским империалистическим нашествием в развалины. Дороги в Китае находятся большей частью в том же первобытном состоянии, а улицы и жилища в городах и селениях имеют тот же вид и то же устройство, что и раньше. Поэтому мои наблюдения, сделанные несколько десятков лет назад, могут в известной степени еще и сейчас дать представление об образе жизни, нравах и обычаях населения мест, очень редко посещаемых европейцами и еще реже описываемых.

Остается сказать несколько слов об иллюстрациях этой книги, которую я не мог обеспечить полностью собственными снимками и рисунками.

Во время путешествия я имел фотоаппарат и ограниченный запас пластинок и пленок, купленных в Пекине: надо было экономить, и я снимал преимущественно только интересные для геолога виды гор, утесов, оазисов, песков и т. п., поэтому пришлось в дополнение к моим снимкам позаимствовать иллюстрации из сочинений других путешественников.

В. А. Обручев1940 г.

Глава первая. Восточная Монголия. От Иркутска до Урги

Выезд из Иркутска. Вид Байкала. Шаманский камень. На пароходе. Через Хамар-Дабан. Станция на перевале. Боргойская степь. Троицкосавск. Слобода чаеторговцев. Жизнь и нравы Кяхты. Сборы в путь. Первый ночлег. Горы и долины Монголии. Обо. Степное топливо. Устройство монгольской юрты. Пища, одежда и занятия монголов.

Отправив семью в Петербург с караваном, который два раза в год, летом и зимой, доставлял на монетный двор золото, добытое на приисках Восточной Сибири и переплавленное в слитки в Иркутской лаборатории, я выехал вечером 1(13) сентября из Иркутска на почтовых лошадях. Собственный экипаж избавлял от перегрузки на каждой станции, где только меняли лошадей, я мог спать спокойно и не торопил ямщика, так как только к утру нужно было попасть в Лиственничное к отходу парохода через оз. Байкал, и времени для проезда 66 верст в течение ночи было достаточно.

Утренний холодок, тянувший с озера, разбудил меня на рассвете, когда мы подъезжали к пристани, расположенной у выхода р. Ангары из Байкала. Здесь, в цепи лесистых гор, протянувшейся на 600 км вдоль западного берега этого величественного горного озера, глубокий прорыв создал сток его в виде большой реки. В этот прорыв вода стремится с разных сторон, словно в воронку. Среди прорыва тянется сотни на две метров гряда подводных камней, часть которых выступает над водой; самый высокий из них выдается на 2 м, имеет 15 м в окружности и состоит из белого мрамора. Он носит название Шаманского камня, потому что, по верованию бурятских шаманов, является местом пребывания непобедимого белого божества Эмник-Саган-Ноин, которому на камне в старину приносили жертвы. На камне в особых случаях бурят приводили к присяге. Но бурят давно нет поблизости, а русские жители Иркутска, искажая шаманское предание, уверяли, что судьба города зависит от этого камня, который будто бы удерживает воду Байкала. Когда он будет размыт – вода хлынет огромным потоком в Ангару и смоет город.

Это, конечно, вздор, так как размеры не только камня, но всей гряды слишком незначительны сравнительно с массой воды, стекающей из озера в Ангару. Гряду можно взорвать без ущерба для города и с пользой для судоходства.

По поводу Шаманского камня и его значения я поспорил с ямщиком, пока он выпрягал лошадей у пристани в ожидании впуска на пароход, уже разводивший пары. Но вот открыли сходни, матросы подхватили мой тарантас и вкатили его на палубу. Немногочисленные пассажиры разместились на палубе и в общей каюте; я остался у своего экипажа, так как багаж – мое экспедиционное имущество – из него не выгружали. После третьего свистка убрали сходни, отпустили причалы, и пароход направился через озеро к пристани Мысовой. Солнце только что взошло. Позади, в легком утреннем тумане, темнел берег с длинным рядом домиков Лиственничного; над ними поднимались несколькими волнистыми уступами плоские горы, покрытые темным хвойным лесом. Левее, в туман, уходил прорыв р. Ангары, за которым продолжались такие же горы до горизонта. Впереди расстилалась темно-зеленая, совершенно спокойная гладь озера, а за ней на горизонте темной стеной поднимался хребет Хамар-Дабан, волнистый гребень которого был уже запорошен свежим снегом. Немного правее над ним высились вершины главной части хребта – плоскоконические пики; их снеговые поля сверкали под лучами низко стоявшего солнца – там была уже полная зима.

Байкал – беспокойное озеро. Из горных ущелий обоих берегов то тут, то там вырываются шквалы и разводят крупную волну. Глубина озера огромна, она достигает 1000–1500 м, и волнение долго не может успокоиться. Переезд через озеро длится только 4–5 часов, но, выехав в тихую погоду, нельзя поручиться, что пристанешь вовремя. Если налетит шторм, пароход долго будет мотаться по озеру. Так было в то время, когда плавал только один слабосильный пароход частной компании и правильные рейсы его иногда нарушались.

Но в этот раз Байкал не сердился. Пароход спокойно рассекал темно-зеленую воду, чуть подернутую легкой рябью, и перед полуднем уже причалил к пристани Мысовой на восточном берегу у небольшого села, расположенного у подножия цепи Хамар-Дабана.

Из Мысовой в Кяхту, на границе Монголии, где должно было начаться мое путешествие вглубь Азии, ведут две дороги: одна – кружная, через города Верхнеудинск и Селенгинск по берегу озера и затем по долине р. Селенги, другая – прямая, так называемый купеческий тракт, через Хамар-Дабан. Его проложили на свои средства кяхтинские купцы, чтобы сократить путь для перевозки чая, доставлявшегося с границы Монголии гужом через Сибирь в Россию. Им же принадлежал пароход, перевозивший грузы через Байкал. Проезд по этому тракту стоил не дороже, чем по кружному почтовому тракту, хотя прогоны, т. е. плата за лошадей, были двойные, зато расстояние было вдвое меньше. Я, конечно, выбрал этот путь, так как выигрывал время.

Мой тарантас скатили на пристань. Я послал матроса на станцию за лошадьми. В ожидании пообедал и часа два спустя тронулся в путь. Миновав село, дорога пошла вверх по узкой долине р. Мысовой вглубь Хамар-Дабана; склоны то были покрыты редкими соснами, то представляли собой крупные и мелкие утесы красноватого гранита или осыпи его. На дне долины по камням струилась речка, и дорога часто переходила с одного берега на другой. Затем начинался длинный подъем к перевалу. Дорога пролегала извилинами по склону долины. Стало холодно; березы и осины стояли уже голые, появились отдельные кудрявые кедры. Ямщик вполголоса затянул заунывную песню, под звуки которой я задремал. Проснулся я от резкого толчка: длинный подъем кончился, ямщик погнал лошадей, чтобы лихо подкатить к близкой станции. Вид совершенно изменился: дорога шла между плоскими вершинами Хамар-Дабана, покрытыми густым кедровым лесом. Повсюду белел снег, красиво оттеняя темную хвою, казавшуюся почти черной. В воздухе кружились отдельные хлопья, и посеревшее небо, казалось, угрожало большим снегопадом. Порывы ветра стряхивали снег с кедров.

Подкатили к уединенной станции в лесу – Мишихе. Станционный писарь заявил, что лошади будут через час, и предложил заказать самоварчик. Сезон был глухой, доставка чая из Монголии еще не началась и проезжих было мало. Задержки в лошадях не могло быть, и писарю просто хотелось побеседовать с проезжим. На длинном подъеме я продрог, и перспектива согреться горячим чаем привлекала. Молодая хозяйка быстро подала кипящий самовар, чистую посуду, предложила даже свежие шаньги – лепешки, смазанные сметаной перед посадкой в печь. Она жаловалась на скучную жизнь на одинокой станции: она с мужем, четыре ямщика-бурята без семей и караульный – вот и все население. Лето короткое, зима длинная (с сентября до мая), снежная, с сильными ветрами. Жили они здесь второй год.

Я купил у них на дорогу мешочек свежих каленых кедровых орехов и через час поехал дальше. Дорога продолжала идти между широкими вершинами хребта и начала спускаться; уже смеркалось, и к следующей станции мы приехали ночью. Опять небольшая задержка… и чай, хотя вынужденный, но приятный. Станция тоже одинокая, в долине южного склона, среди густого леса.

За ночь я проехал еще две станции, в промежутках между которыми хорошо спал. Продолжались горы и леса. Совершенно другая картина открылась утром: я заснул зимой в лесу, проснулся летом в степи. Горы превратились в пологие безлесные холмы и разошлись в стороны. Тарантас катился по бурой, выгоревшей степи. Солнце, довольно высоко поднявшееся, сильно грело. В стороне, в долине р. Джиды, остался бурятский дацан – буддийский монастырь. Его белые здания и в китайском стиле выгнутые темные крыши выделялись на желтом фоне степных холмов. Близ устья р. Джиды мы переправились на пароме через быструю Селенгу и попали в большое село Усть-Кяхта, единственное на всем этом тракте. Сюда же с другой стороны вышел и почтовый тракт из Селенгинска. Задержки не было, и я скоро поехал дальше.

Этот перегон, последний до границы, пролегает частью по широкой долине с сосновыми лесами, а затем переваливает через пограничный хребет Бургутуй, на южном склоне которого, в песчаной долине речки Грязнухи, расположен уездный городок Троицкосавск и в двух верстах ниже – купеческая слобода Кяхта. Городок был небольшой (8 тыс. населения), но хорошо обстроенный и зажиточный; дома частью двухэтажные, иногда каменные, улицы глубоко-песчаные, но с деревянными тротуарами; каменный собор и две церкви, большой гостиный двор, общественный сад. Но город расположен в яме – и близкие горы закрывают вид во все стороны, кроме юга, где за Кяхтой видна Монголия. Обслуживанием Кяхты, заработками на зашивке и возке чая кормится и большая часть мещан городка.

Я проехал прямо в Кяхту, где должен был остановиться в доме Лушникова, с дочерью и зятем которого познакомился весной в Иркутске. Его зять И. И. Попов, студент, был сослан за участие в революционном движении в Троицкосавск. В этом гостеприимном доме останавливались многие путешественники на пути в Китай или обратно: здесь бывали Пржевальский, Потанин, Клеменц, Радлов. При содействии хозяина я закончил снаряжение в путешествие.

Кяхта того времени была очень своеобразным местом. Она состояла из двух десятков усадеб торговых домов, гостиного двора, собора, пожарного депо, аптеки, клуба и нескольких домов, в которых жили два врача, пограничный комиссар и торговые служащие. Все здания тянулись вдоль единственной широкой улицы с бульваром, оканчивавшейся общественным садом. На площади перед садом на пригорке возвышался собор, построенный в 20-х годах XIX века специально выписанными итальянцами, а за собором – обширный гостиный двор, в котором торговли не было. В нем хранились разные товары и производились работы по подготовке чая, прибывавшего из Китая, для длинного пути через Сибирь. Кяхта являлась резиденцией богатых сибирских купцов, занимавшихся крупной торговлей с Монголией и Китаем, отправлявших большие партии чая в Россию, имевших пароходы и склады на Байкале и на Амуре.

Каждая усадьба состояла из нескольких домов, с амбарами, конюшнями, и напоминала усадьбы русских помещиков.

В усадьбе Лушникова меня поместили во флигеле, где жил И. И. Попов с женой. В большом доме жил сам Лушников с женой, сыновьями и дочерьми, частью уже взрослыми. Семья была высококультурная. Лушников в молодости был хорошо знаком с декабристами, жившими в Селенгинске и часто посещавшими Кяхту, которую они называли Забалуй-городком[1]. В этой семье я встретил самый радушный прием. Мне нужно было заказать вьючные ящики и сумы для экспедиции, купить седла, найти переводчика, знающего монгольский язык, нанять повозки и лошадей для переезда в Ургу. Все это устроилось при помощи М. А. Бардашева, заведовавшего складами Лушникова, в течение десяти дней, которые я употребил для поездки на Ямаровский минеральный источник в долине р. Чикоя, так как имел еще поручение Иркутского горного управления осмотреть его и определить границы округа охраны, который следовало установить для защиты источника, имевшего уже государственное значение.

По возвращении из этой поездки, богатой новыми впечатлениями, которые описаны в другом месте, в Кяхте были закончены последние приготовления для путешествия. У пограничного комиссара я получил китайский паспорт для проезда до Пекина. В качестве переводчика и рабочего был нанят казак Цоктоев, из бурят, бывавший уже в Монголии и ставший моим главным, а иногда и единственным, спутником в течение первого года путешествия.

Рядом с Кяхтой, на той же речке Грязнухе, сейчас за русской границей расположен китайский городок Маймачен. В нем проживали китайские купцы, посредники русских по торговле. Вдоль улицы тянулись оригинальные китайские лавки, в которых можно было купить чесучу и другие шелковые ткани, белую и синюю далембу и дабу (бумажные ткани), разные чаи, китайское печенье, черную сою (приправу вроде кабуля), сахар-леденец и другие товары. Мы обошли вместе с Поповым несколько лавок; нас угощали чаем по-китайски – в чашках с крышкой и без сахара. Но покупателей мы нигде не видели. Вероятно, посредничество – главное занятие этих купцов, а торговля небольшая и случайная. Интересен красивый храм – оригинальной архитектуры, внутри мрачный, со статуей Конфуция, перед которой в металлических стаканчиках теплились жертвенные свечи; по сторонам виднелись статуи других богов или героев. Но с храмами мы познакомились позже. В Маймачене проживал и цзаргучей – китайский пограничный чиновник, но мой паспорт был уже визирован им, и мы его не посетили.

Своеобразен гостиный двор Кяхты. В его крытых помещениях вскрывали и проверяли цыбики (тюки) чаев, прибывших из Китая, как байховых, так и кирпичных. Последние представляют толстые плитки, спрессованные из мелочи и отсевков байхового чая; они шли в большом количестве в Сибирь, где крестьяне и туземные народности (буряты, якуты, тунгусы и др.) предпочитали его байховому. После осмотра и сортировки цыбики зашивались на дворе в сырые бычьи шкуры, шерстью внутрь, чтобы чай не подмок на далеком пути через Сибирь.

Сильный удар благополучию Кяхты нанесла постройка Сибирской железной дороги. Когда она была закончена, чай из Южного Китая повезли на пароходах во Владивосток и оттуда по железной дороге через Сибирь. Его перестали возить через Монголию, и Кяхта начала хиреть. Торговля с Монголией также падала из-за конкуренции китайцев и японцев, привозивших более дешевые товары. Ко времени революции большинство старых кяхтинских купцов умерло, их дети частью выселились, фирмы закрывались, Кяхта пустела. Прежде времена затишья в делах постоянно сменялись временами оживления, когда прибывали караваны с чаем, везде суетились, хлопотали, во всех дворах стояли монгольские двуколки, стояли и лежали верблюды, по улице и по дворам сновали монголы, буряты, китайцы и служащие кяхтинцев, слышались окрики, говор, смех, побрякивание колокольцев, ржание лошадей, рев верблюдов и быков. В конторах хлопали двери, в гостином дворе десятки рабочих зашивали цыбики, нагружали двуколки для отправки по тракту в Мысовую. В те времена таможня находилась в Иркутске, где чай и оплачивался пошлиной, а в Забайкалье и Амурскую область китайские и японские товары проникали беспошлинно. Поэтому здесь хороший чай можно было получить дешево.

В конце сентября все приготовления были закончены, и я простился с гостеприимным домом Лушникова. Для багажа до Урги были наняты четыре монгольские двуколки, я и мой казак Цоктоев ехали верхом. Сборы, как всегда, затянулись, багаж отправили вперед, а я после прощального обеда выехал в экипаже, в сопровождении нескольких кяхтинцев до первой остановки на речке Киран. Дорога шла по широкой степи, протянувшейся вдоль подножия лесистых пограничных гор. Кое-где виднелись монгольские юрты, в стороне осталось озерко Гиляннор. Затем начался сосновый бор, и там, на берегу речки, мы нашли расставленную палатку и моих спутников – двух монголов и Цоктоева. После ужина провожавшие уехали назад, а я остался ночевать в своей новой палатке. Она была монгольского, но улучшенного типа – в виде двускатной крыши, лежавшей на двух прочных кольях и перекладине между ними; она была сшита из прочного тика на бумазейной подкладке, для утепления, и прослужила мне два года почти без починки.

На землю расстилался брезент, постель состояла из войлока, небольшой медвежьей шкуры, подушки и бараньей шубы, заменявшей в холодное время одеяло. Багаж состоял из двух больших мягких кожаных чемоданов фасона, рекомендованного Пржевальским, двух небольших вьючных сундуков для инструментов, письменных принадлежностей, справочных книг, кухонной и столовой посуды, расходной провизии, да еще двух сундучков среднего и двух большого размера, содержавших резерв провианта, книг, свечей, бумаги, фотографических пластинок, пороха, патронов и пр., которые обычно не вносились в палатку, а оставались на возах, как равно и один из чемоданов с запасом сухарей, белья, платья и обуви. К переднему колу палатки прикреплялся маленький столик на двух ножках, на котором при свете фонарика вечером записывались в дневник путевые наблюдения, осматривались и этикетировались собранные образцы горных пород, разложенные на полу и на постели, вычерчивалась маршрутная карта. Монголы-возчики и Цоктоев имели свою палатку.

После отъезда провожающих мне, оставшемуся в одиночестве, немного взгрустнулось. Рядом монотонно журчала речка, сосны шумели при порывах ветра; вблизи потрескивал костер, возле которого возчики и Цоктоев вели беседу на непонятном мне языке, попивая бесконечный чай; ночь уже спустилась. Я оторвался на два года от культурной городской жизни и семьи и начинал путь по огромной незнакомой стране, населенной народами с совершенно другими нравами и обычаями, отчасти враждебно настроенными к чужеземцам, – стране, изобилующей пустынями, безлюдными горами и непредвиденными опасностями. Быстрый проезд по степи от Кяхты не дал никаких наблюдений, и в дневник нечего было писать. Я сидел у выхода из палатки и, вперемежку с воспоминаниями, прислушивался к звукам леса и ночи, пока не захотелось спать.

Путь от Кяхты до Урги, длиной около 300 км, мы прошли в 9 дней. Местность на всем пути гористая, – это западные отроги хребта Кентей, орошенные притоками р. Селенги. Только первый день после ночлега на Киране мы долго шли сосновым бором по равнине, а затем ежедневно пересекали один или два хребта, поднимаясь на них по долинам. В промежутках между хребтами дорога пересекала более значительные реки. Через первую из них, большую р. Иро, весной и летом для переправы служит нечто вроде парома из трех, скрепленных перекладинами, долбленых лодок-душегубок, на который устанавливается только одна двуколка; перевозчики работают шестами, лошади переправляются вплавь. Но вследствие осеннего мелководья возчики повезли нас вброд, избавив от большой потери времени. Недалеко от брода на берегу реки белели здания монгольской кумирни, т. е. буддийского монастыря.

Горные хребты, которые мы пересекали, были совершенно безлесны и представляли собой степь; но их северным склонам кое-где полосами спускались отдельные рощи лиственницы, березы, сосны и осины, южные же были безлесны. Только самый высокий из хребтов на половине пути был покрыт негустым лесом на обоих склонах.

В Монголии каждый перевал дороги через горы, а также выдающиеся вершины украшены «обо». Обо – большая или малая куча камней, в которой попадаются также кости, тряпки, ржавое железо и в которую часто воткнуты палки с защемленными в них или привязанными полосками или обрывками ткани или пучком конских волос. Обо – это приношения горным духам. Каждый монгол, поднявшись на перевал, считал долгом увеличить кучу обо чем-нибудь, что попалось под руку на подъеме, в виде жертвы духу за благополучный проезд. Более благочестивый втыкает палку и привязывает к ней хадак – нечто вроде шарфика из редкой шелковой или полушелковой ткани, который подносят хозяину юрты или гостю в виде подарка. Эти обо, видные издалека на вершинах гор, удобны в качестве сигналов для топографической съемки.

Долины между хребтами также безлесные, степные; в них довольно часто попадались монгольские юрты и пасущиеся стада овец, в меньшем количестве встречались коровы и лошади. Станции, на которых путешественники, едущие без остановки, меняют лошадей, также состояли из юрт. Мы ехали медленно на лошадях, нанятых на весь путь до Урги, и предпочитали ночевать не на станциях, а где-нибудь подальше от них – на берегу речки или в горной долине, где лошади находили корм в степи, а мы – приют в палатках.

Для разведения огня и варки пищи мы пользовались и здесь, если лес был далеко, обычным для всей Монголии топливом «аргалом» – высохшими лепешками коровьего помета, которые собирали в степи вблизи палатки. Сухой аргал горит хорошо, дает сильный жар и дым со своеобразным приятным запахом. Если мало коровьего аргала, для этой цели также употребляются лошадиный и верблюжий помет.

Путевой распорядок до Урги у нас был такой: вставали с восходом солнца, варили чай, завтракали; лошади в это время получали порцию овса. Затем снимали палатки, укладывали багаж на возы, запрягали и отправлялись в путь. Двуколки ехали шагом по дороге, а мы с Цоктоевым верхом то опережали их, то отставали, останавливаясь для осмотра обнажений горных пород, затем догоняли обоз рысью. Около полудня делали привал для завтрака, не раскидывая палаток: варили чай, закусывали холодной провизией; лошади паслись. Часа через два запрягали и ехали дальше, а перед закатом останавливались в подходящем месте на ночлег, ставили палатки, варили ужин. В ожидании его я определял дневные сборы горных пород, писал дневник, вычерчивал съемку. После ужина пили чай и скоро ложились спать, потому что свежий воздух и работа с раннего утра до позднего вечера достаточно утомляли.

На девятый день, спустившись с последнего перевала через хр. Тологойту, мы вышли под вечер в широкую долину р. Толы и мимо храмов, домов и огороженных частоколом стойбищ города Урги прошли в русское консульство, расположенное уединенно среди степи к востоку от города.

В Урге кончился первый этап моего путешествия, во время которого я немного познакомился с монголами, составляющими большинство кочевого населения обширной, но пустынной Центральной Азии. Подобно туркменам, с которыми я уже встречался, изучая равнины Закаспийской области (теперь Туркменской ССР), монголы живут в юртах. Юрта, представляющая собой удобное передвижное жилище, состоит из двух частей. Нижнюю часть образует решетка из тонких перекрещивающихся жердей или, скорее, палок, подвижно скрепленных друг с другом ремешками. В раздвинутом виде эта решетка представляет цилиндр высотой в метр или метр с четвертью, в стенку которого вставлена дверная рама. Снаружи к решетке привязывают войлок. Верхняя часть, представляющая крышу плоскоконической или куполообразной формы, состоит из центрального двойного круга и более длинных прямых или слегка согнутых палок, которые одним концом вставляются в этот круг, а другим привязываются к палкам решетки. Эту основу также покрывают войлоками – и жилище готово. Круг служит и окошком, и отверстием для выхода дыма; его задергивают войлоком на ночь, если в юрте не горит огонь. Дверная рама закрывается также войлоком.

Внутри юрты вдоль стенок – домашняя обстановка монгола: кожаные и шерстяные сумы с одеждой, сундучки, постлан войлок, на котором сидят и спят. В центральной части, под кругом, огонь в тагане – низком треножнике с решетчатым цилиндром.

В разобранном виде юрта представляет кучу войлоков, круг, дверную раму (не всегда даже имеющуюся), свернутую решетку и связку палок крыши – все это можно навьючить на верблюда или даже на быка для переезда на другое место. Установка юрты занимала полчаса и всегда производилась женщинами.