Девы ночи

Но решающий аккорд неумолимо приближался, и сколько я не приговаривал, как Фауст: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!», мгновенье не останавливалось, а ползло и ползло вместе с секундной стрелкой. И вот наконец нас спровадили из кафе, мы вышли на улицу, дверь за нами закрылась, отступать было некуда. Нас сразу же окружила кучка шпаны. Не знаю, какие силы в тот момент руководили мной, но это был единственно правильный в той ситуации поступок. Я быстро отыскал глазами их главаря и, бросив Виктору: «Прикрой, если что», одним прыжком преодолел расстояние, которое нас разделяло. Нож мне подсунул кто-то из цыган еще под столом. Я напал со спины, и это позволило мне неожиданно сгрести правой рукой парня за шею и стиснуть с такой злостью, что он даже хрипеть начал. Зато не брыкался – ведь лезвие ножа зловеще поблескивало перед глазами. Все это произошло в считаные секунды. Нужно отдать должное цыганам, ведь мы предварительно не договаривались о сценарии боя, а они сориентировались на диво молниеносно и бросились молотить растерянных подростков. То тут, то там взлетала вверх и тяжело опускалась на головы железная правая рука Виктора. Он колотил ею, как молотом, казалось, после такого удара голова может расколоться, как тыква. Трещали рубашки, пиджаки и зубы. Брызгала кровь и звучали вскрики и боевые возгласы. Я огляделся – спиной к моей спине стоял цыган с пружиной в руке. Это такой стальной прут, который складывался, как антенна, и когда им размахивали в воздухе, то пружина выстреливала и пронзительно свистела. Перед цыганом плясали несколько мальчуганов с намерением спасать своего атамана. Но пружина – штука опасная, можно остаться без глаза или без носа, она с легкостью рассекала кожу. Цыган, очевидно, понял всю важность моего поступка, защищая меня со спины, и я был ему глубоко признателен.

– Тебя как зовут? – спросил я.

– Ося. А тебя?

– Юрко.

– Ты еще держишься?

– Я – да. А ты?

– Пока что.

Стресс быстро отрезвил меня и я начал заметно падать духом. Долго ли я так выдержу? Может, пора бы бросить все к чертям и дать деру? На трезвую голову я бы никогда ничего подобного не выкинул… О боже, сколько это будет продолжаться?.. У меня уже онемела рука. Если бы этот дурак хорошенько рванулся, то мигом оказался бы на свободе. Но он, на свою беду, не знал, что я не цыган, а обыкновенный писака, и мой боевой запал уже успел испариться. Но тогда это было моим счастьем. Он послушно стоял в моих объятиях и только сопел.

Цыгане дрались, как львы, но подростков было больше, они бросались по нескольку на одного, валили с ног и безжалостно пинали бутсами. Вот уже и Виктор грохнулся на асфальт, и его потащили за ноги, он беспомощно извивался, пытаясь встать, но безуспешно. Алкоголь делал свое темное дело. Ситуацию спасла милицейская сирена. О, она звучала, как пение райской птицы, как шепот любимой в три часа ночи…

Теперь бежать было не стыдно. От милиции удирают даже гангстеры и мафиози. А мне – так сам Бог велел. Я резко оттолкнул парня, чья-то рука с ножом еще успела черкануть мне по рубашке, но такая ерунда меня не остановила – я помчался вихрем, а рядом летел, заплетаясь ногами, охая и матерясь, Виктор. Впереди и позади нас бежали цыгане, подбодряя друг друга выкриками.

Позже, когда мы отдышались где-то аж на Городничей, цыгане бросились нас обнимать, жать руки и тащить к себе в гости. И Виктор был готов уже продолжить развлечение, но с меня было довольно. Я забрал его к себе домой, мы повалились на диваны и заснули. Только утром я почувствовал боль в левом боку – нож все-таки рассек мне кожу, и на ране запеклась кровь. Но это была мелочь – Виктор со своими попинанными ребрами кряхтел и стонал еще неделю.

– Ты там был? – спрашиваю курдупеля, всем своим видом давая понять, как мне это приятно.

– Да. Я сидел в машине и все видел. Ты молодец… Муровый[31] из тебя мужик… Но закон есть закон. Даром – за амбаром. А тут платить надо… И до каких пор ты собираешься со своими сюсями у нас гастролировать?

– Недолго. Может, несколько дней. Мы же отдыхаем.

– О’кей! Через две недели у меня важное мероприятие. Одолжишь мне своих людей. Машины я дам.

Итак, он меня принимает за человека, который находится в постоянных контактах с цыганами.

– Где мероприятие? – спрашиваю я деловито.

– В Малехове. Есть там одно дельце…

– А точнее?

– Ну, тебе прямо сразу весь план распиши, карты выложи! Расскажи, покажи, дай пощупать. Не переживай, дело несложное.

– Восьми человек будет достаточно?

– Наверное… – И неожиданно: – Соску хочешь?

– Нет, спасибо.

– Шара! Только для тебя.

– В другой раз.

– Ну, ты не стесняйся. Подходи в случае чего. Мы теперь кумпели[32], а?

– Я вижу, ты знаешь Надю?

– Я всех знаю. Но Надя – динамо. Лишися того ровера[33]. Пацанка еще. А пацанки, чувак, это большое западло. У тебя есть на чем записать? Нет? Так запомни – большое западло! А динамщицы – это западло в квадрате.

Кто такие динамщицы, знал каждый кавалер, потому что не раз и не два приходилось быть жертвой их хитростей. Динамщицы были особенным типом барышень, проводящим время в кнайпах. Они могли успешно флиртовать, зажиматься в танцах до томного закатывания глаз, позволяя чмокать себя в щечку, и бухать в неимоверных дозах шампанское и цветные коктейли, но после развлечения обязательно «делали тапки» – по-английски прощались, и фертык[34]. А если им не удавалось «делать тапки» в кнайпе, то приходилось бедненьким все-таки вести клиентов на «точку», которая оказывалась обычной львовской брамой. Такие номера проходили, как правило, с туристами. Иногда динамщицу можно было встретить и с фонариком под глазом, но ничто не могло остановить неудержимой тяги гулять на всю губу и катиться от кнайпы до кнайпы в поисках новых приключений. Крутить динамо было стилем жизни. Самые интересные прокрутки становились легендами и передавались из уст в уста.

– А давай поздравим Надю, – предложил я.

– Ты серьезно? – заметно обалдел Франь. – Гм… ну, давай.

Мы взяли в баре по две бутылки шампанского и повалили к столу новорожденной. Компания встретила нас радостным гамом, но все были уже хорошенько подшофе. Надя, вся в цветущих румянцах, принялась пододвигать нам тарелки. Я пожирал ее глазами, она казалась мне той, с которой можно забыться на длительное время. За те полгода, что я вернулся из армии, я удовлетворял свои половые потребности без всякой системы. Девушка, дожидавшаяся меня из армии, сделала аборт за мои деньги, хотя в своем грехе я уверен и не был. Называется – подзалетел. Это меня угнетало. Тем более, что не был уверен я и в том, что она действительно делала аборт. Потому что золотые сережки, появившиеся у нее после аборта, наталкивали меня на глубокие размышления. А так хотелось чистой и пьянящей любви! Надя дышала здоровьем и неподдельной сексуальностью. Динамо? Ну и пусть. На всякое динамо есть свой кардан. Это все равно, что иметь дело с необъезженной кобылицей. Главное – выдержка. Зато потом – небо в алмазах!

Франь выпил бокал и исчез. Мне в чужой компании тоже не сиделось, и я пригласил Надю на танец с зажиманием, и с радостью почувствовал, как ее нежное домашнее тело льнет ко мне. Может, от выпитого, а может, от чувств. Там видно будет.

Когда я попрощался с ней и отправился к своему столу, то увидел пьяного поляка, который дремал на могучих грудях профуры, в то время как ее правая ручка деликатно исследовала глубины его карманов. Я бодро ей подмигнул, а она стыдливо потупила свои невинные свиные глазки.

За моим столом любовь била фонтаном. Заметив меня, Марианна нервно одернула платье. Ну, так и должно быть – ведь я ее брат! Я напустил на себя суровый вид, и руки грузин, словно испуганные зайцы, выметнулись из-под греческих юбок.

– Марианна! – сказал я как можно более грозно. – Амохи канталабия! Исме сом хири! – и направился к дверям, а Марианна с пылающим личиком посеменила за мной.

– Вах! Какой грозный брат! – покачал головой Теймураз. – Савсем грузин. Наша кровь.

В фойе Марианна дала мне последние ценные указания.

– Они хотят куда-то нас отвезти. Я им скажу, что ты мог бы договориться о ночевке и здесь, в гостинице. Когда они спросят тебя о цене, скажешь, что за двоих должны заплатить полторы сотни. Возьмешь эти деньги и заплатишь за две комнаты. Но не больше пятнадцати за комнату, слышишь?

– Кому я должен заплатить?

– Подойдешь к портье и скажешь, что ты от Марианны из Одессы. Я с ним разговаривала сегодня утром.

– А потом?

– Потом иди домой. А завтра в семь вечера мы ждем тебя в ресторане.

Марианна отошла, а я задержался, чтобы дать ей возможность рассказать о скверном брате и о том, что умаслить его могут только деньги. Неожиданно кто-то толкнул меня, и я оказался прижатым к стенке. Атаковала меня уже знакомая нам профура. Она разинула рот с выбитым передним зубом и прошипела:

– Не продавай! Слышишь? Не продавай! Иначе он меня прикончит.

Из ее варежки, будто из кратера вулкана, вырывался горячий воздух – прокуренный, заспиртованный, еще и хорошенько настоянный, – у меня даже дух захватывало. Я пытался повернуть нос куда-то в сторону, дабы, чего доброго, не свалиться преждевременно.

– На, возьми. Хорошо? Не продашь?

В ее глазах блестели слезы. А в моей руке хрустела банкнота.

– Не продам.

– Я тоже никому не скажу, что вы не греки… Пойдем, я угощу тебя шампанским. Хочешь? Или коньяком?

Я не хотел ни того ни другого, но она чуть ли не силой затащила меня за свой стол, налила вина, и с ярко выраженной радостью наблюдала за тем, как я его выпил. Потом погладила меня по руке и принялась по-кошачьи ластиться.

– Я теперь совсем одна… Понимаешь? Совсем одна. Когда-то я имела успех. Я имела все, что хотела… Ну, не совсем все, но… Налить еще?.. А теперь я никто… Если бы кто-нибудь занялся мной…

– Что ты хочешь этим сказать?

– Никто не хочет быть моим опекуном. Понимаешь? А одной трудно. Когда угодно я могу оказаться среди тех, кто сидит в скверике напротив гастронома.

Она имела в виду скверик на проспекте Свободы, где собираются синего цвета алкоголики. Среди них немало страшных, аж черных с лица, баб. Гадкие, опустившиеся, в грязном тряпье, они отдаются каждому, кто предложит бутылку «чернил». А если рядом с ними постоять, то можно услышать просто фантастические матерные конструкции и порадоваться, что уже и украинский язык сделал значительный вклад в этот жанр.

– А я еще многое могу. Можешь проверить. Тебе никто такой оралки не сделает, как я. Я мастер. Я могу целый час ласкать твой стержень, и ты не кончишь, пока я сама этого не захочу. Я готова для тебя на все.

Она вдруг вскинула голову вверх, и губы ее задрожали. Около нас остановился Франь.

– Ты ее знаешь, Юрась?

– Нет. Только что познакомились.

– Твое счастье… Ну, солнышко мое, давай сюда подарочек.

– Нет! У меня ничего нет! – Она дернула меня за рукав, ища защиты. – Скажи ему – у меня ничего нет!

– Юрась, мы договорились с тобой?

– Ясное дело, Франь.

– Ну, значит, люкс. Я должен поговорить с дамой.

Я встал из-за стола и не успел сделать и шагу, как за спиной раздалось: хлясть! Это Франь влепил профуре. Через несколько шагов я оглянулся и увидел, как она дрожащей рукой подает ему кошелек. Через минуту она уже лежала на столе и горько рыдала, а курдупель вышивал на другом конце зала. Зато в кармане я нащупал банкноту. Так и есть – десятка. Честно заработанная. Сколько же было в кошельке, который она стащила у поляка?

Наконец оркестр перестал играть. Одиннадцать часов. Теперь и для них настал звездный час. Играть они будут уже только за деньги.

Я взглянул в сторону Надиного стола – там еще и не собирались расходиться. Я пошел к своим гречанкам. Из-за стола встал Теймураз, обнял меня за плечи и отвел в сторонку.

– Слушай, Кастантин. Твой Мариан – персик. Понял? За персик плачу, как за персик. Понял? Она сказал, што ты можешь сделать две комната, да? Сделай. Я плачу. Сколка?

Сто пятьдесят рублей? Мать честная! Как я выдавлю из себя такую сумму? Кто бы подумал, что эти гречанки такие дорогие?

– Гавари, дарагой. Я панимаю – радной сестра. Жалко. Очень жалко. У меня тоже есть сестра. Я бы убил тебя, если бы ты сделал ей больно. Но я васточный челавек. А ты – западный. У меня адын закон, у тебя – другой. Сколка? Сто рублей дат?

Я молчу и шмыгаю носом. Дураков нет – пусть сам поднимает цену.

– Сто пятьдесят дат? А? Даю сто пятьдесят. Понял? За двух.

Я молчу. Молчать я умею, как Бог. Чувствую, что грузин уже теряет терпение.

– Ну, ты разбойник, дарагой, да? Двести рублей даю! Больше – ни капейка. Панимаешь – очень гречка хачу. Никагда гречка не хател, а типер хачу, да?

– Черт с тобой, – говорю я, и мы ударяем по рукам.

Ударяем и вторично, но в этот раз не так звонко, потому что в моей ладони оказывается восемь четвертаков, которые быстро исчезают в кармане.

Теперь я направляюсь к портье и обделываю дельце. Он требует тридцать за два номера. Даю двадцать пять. Хорошо. Я свободен.

Дома мне снится толстая-претолстая профура с выбитыми зубами, которая клянчит: «Не продава-а-ай!»

Танго с зажиманием

«Хочешь познать грязь? – спрашивал наш философ восемнадцатого века Паисий Величковский, и сам себе ответил: – Тогда стань ею». И я стал.

На двери ресторана знакомое предупреждение: «Извините. Мест нет». Под дверью – нетерпеливая толпа. Но в фойе я вижу Марианну, она тоже меня замечает и зовет швейцара. Тот расплывается в улыбке, осторожно открывает и одним рывком втаскивает меня к себе, тут же захлопнув дверь перед носами возмущенных посетителей.

Марианна выглядит прекрасно. И думать не хочется, что это цветущее создание когда-то превратится в профуру с выщербленными зубами. Сегодня она в «левисах» и тоненьком свитерочке, а темные волосы буйным хвостом спадают на грудь.

– Ты сменила гардероб?

– Да, привезла из камеры хранения. Нам тут понравилось, мы решили остановиться на несколько дней.

Появляется и Елена. Тоже в «левисах».

– Привет!

Она целует меня в щеку. И это – на глазах у публики, которая там, за дверью, жадно наблюдает за нами. Я поворачиваюсь к ним лицом: видите, как выглядит галичанский супермен? Чтоб знали!

Потом вынимаю из кармана деньги.

– Тут сто семьдесят пять.

– Что? – удивляются обе. – Откуда?

– Очень просто. Я молчал, а он поднимал цену. Остановился на двухсот. Четвертак проглотил портье. А это остаток.

– Хо! – хлопает меня Марианна по плечу. – Ты нам нравишься! Давай работать вместе. Лучшего опекуна не найти.

– Ага, – подхватывает Елена. – Поехали вместе в Ужгород. Там тоже можно неплохо гульнуть.

– А пока поделим деньги, – говорит Марианна.

– Всем по полтиннику, а четвертак – на пропой и служебные траты.

Таким образом, кроме туфель «Саламандра» и десятки от профуры, я заработал еще полсотни, и все это – в один день.

За столиком Елена разливает шампанское и провозглашает:

– Кирие елейсон!

– Мы опять греки? – спрашиваю.