Тень люфтваффе над Поволжьем. Налеты немецкой авиации на советские промышленные центры. 1942–1943

Помимо кораблей охранения, противовоздушную оборону транспортных судов осуществляли постоянные и маневренные отстойные пункты, которые защищались береговыми и корабельными зенитными пушками и пулеметами, а также дозорными кораблями и истребительной авиацией. Одним словом, I./KG100 «Викинг» изрядно нагнала страху на речников и моряков, вынудив их выделить значительное количество сил и средств для ПВО Нижней Волги.

Крупный бой между бронекатерами Волжской военной флотилии и «Хейнкелями» произошел 19 мая на участке Сталинград – Камышин. Когда в полночь над рекой были замечены самолеты, катерники открыли шквальный огонь из всех стволов. Одновременно с этим другие корабли вели бой южнее у Черного Яра. Впрочем, ВВФ тоже несла серьезные потери. 17 мая подорвалась на мине и затонула канонерская лодка «Красный Дагестан», а через девять дней – другая канонерка, «Красногвардеец». На обоих кораблях погибли 30 членов их команд.

Одновременно с конвоированием судов развернулись большие работы по обезвреживанию донных мин. Госкомитет обороны постановил значительно увеличить число тральщиков, за счет переоборудования малоценных речных судов, в основном рыболовных. В связи с минной угрозой в середине мая в Сталинград прибыли нарком Военно-морского флота Н.Г. Кузнецов и нарком речного флота З.А. Шашков. На совещании, которое проходило в кают-компании бронекатера, присутствовали начальник Волжского бассейнового управления пути В.П. Цыбин и новый командующий Волжской военной флотилией контр-адмирал Ю.А. Пантелеев. Были разработаны дополнительные меры по усилению наблюдения за сбрасыванием мин, на наиболее сложных участках установлены посты наблюдения из числа военных моряков, улучшились организация ограждения и информация о состоянии плеса. Флотилию подкрепили техническими средствами траления. Судовой ход обозначался створами повышенной чувствительности, ночное освещение было замаскировано.

Однако наладить всю эту работу оказалось не так-то просто, особенно в условиях сильного весеннего паводка. Глубины увеличились местами до 25–30 метров, а удержать на такой глубине и при сильном течении довольно громоздкое минное ограждение было непросто. Частые его срывы создавали большие трудности, но бакенщики строго следили за плесом, и, несмотря на штормовую погоду и ночную темноту, выезжали на лодках и восстанавливали ограждения. Вскоре вся Волга на протяжении от Камышина до Черного Яра была «украшена» самыми невероятными ограждениями, часть из которых была изготовлена из ресурсов разрушенного Сталинграда: старых электропроводов, проволоки, всего, что можно было использовать в качестве учалочных средств.

В мае – июне для переоборудования под тральщики и тралбаржи были отобраны 165 самоходных и несамоходных транспортных судов. Им предстояла огромная работа. Всего в течение мая, по данным службы наблюдения, германские бомбардировщики сбросили в Волгу 354 донные мины. При этом часть из них была оснащена многоимпульсными взрывателями. Чтобы взорвать такую «адскую машину», тральщику требовалось пройти над ней 15–16 раз и более. Еще страшнее были мины с акустическими взрывателями, принцип их действия был до сих пор плохо изучен, а эффективные средства борьбы практически отсутствовали.

В то же время грузонапряженность с каждым днем нарастала, стоянки караванов считались совершенно недопустимыми. Фронт требовал горючего. В этих условиях наиболее опытные бакенщики брали на себя ответственность и на свой страх и риск проводили нефтекараваны через опасные, непротраленные места.

Несмотря на все принятые меры, грузооборот судов по-прежнему оставлял желать лучшего. Из-за необходимости соблюдать строгий порядок конвоирования, узости протраленного фарватера, нехватки судов, движение нефтекараванов шло значительно медленнее желаемого. Если в последней декаде апреля по участку Астрахань– Саратов были перевезены 445 000 тонн нефтепродуктов, то за весь май удалось перевезти 765 000 тонн, что составило 76,5 % от плана и не шло ни в какое сравнение с показателями годичной давности.

Между тем I./KG100 продолжала минирование Волги и в начале июня. Согласно записям в летной книжке Хельмута Абендфотха, 30 мая его Не-111 6N+OK вылетел из Сталино в 19.37, сбросил в Волгу две мины ВМ1000, после чего в 23.22 вернулся обратно. На следующий день взлет в 19.40, посадка в 23.45. Продолжительность вылета составила 245 минут. 2 июня Абендфотх снова поднялся в воздух в 19.37 с двумя минами ВМ1000 на борту. Сбросив их в реку в квадрате 5148, в 23.55 Не-111 6N+OK вернулся на базу[19].

Глава 2

Затишье перед бурей

Новая задача

Отражением общего кризиса вермахта стал также и наметившийся кризис стратегии немецкой авиации, командование которой не имело твердого мнения о том, куда направить силы пополненных авиационных соединений. Было понятно, что они должны в полном объеме обеспечить авиационную поддержку предстоящих наступательных операций своих войск. По поводу того, каким образом это сделать, мнения разошлись. Начальник Генерального штаба люфтваффе генерал-оберст Ханс Ешоннек, находившийся под впечатлением от участившихся налетов авиации союзников на города Германии, был сторонником террористических атак на советские города группами по двадцать-тридцать бомбардировщиков. Он был единственным из немецких высших авиационных командиров, который ожидал наибольших результатов от массированных бомбардировок Лондона еще летом-осенью 1940 года.

У министра вооружений Третьего рейха Альберта Шпеера имелось свое мнение, которое являлось отражением взглядов военно-промышленных кругов. Германские промышленники, для которых затяжной характер войны давно стал абсолютно ясен, вполне резонно настаивали на том, чтобы нанести массированные авиаудары по ключевым объектам военной промышленности СССР, в частности по электростанциям в районе Москвы, Рыбинска и Горького. Против такого метода использования бомбардировочной авиации резко возражал командующий 1-м авиакорпусом генерал Гюнтер Кортен, который понимал все трудности поражения с воздуха подобных точечных целей, находящихся далеко за линией фронта.

В результате всестороннего обсуждения сложившейся ситуации было принято компромиссное решение, предложенное командующим 6-м воздушным флотом генерал-оберстом Робертом фон Граймом и его штабом. Согласно ему, бомбардировочные эскадры должны были перед началом летней кампании атаковать советские центры по производству вооружений. В свою очередь, командир IV авиакорпуса Курт Пфлюгбейль предложил две реальные цели для массированных налетов – города Горький и Саратов.

Среди основных доводов фон Грайма было желание в первую очередь на длительное время парализовать выпуск советской промышленностью танков. А также сорвать поставку на фронт другой боевой техники, материалов и боеприпасов. По мнению командующего 6-м воздушным флотом, люфтваффе, таким образом, принесли бы больше пользы сухопутным войскам, чем беспрерывное и утомительное уничтожение всего этого непосредственно на передовой и вблизи ее. Борьба с огромными массами советской бронетехники, которую на всех фронтах вели немецкие войска, отнимала все больше сил и средств. Помимо панцерваффе, а также противотанковых дивизионов с самоходными орудиями, полевой артиллерии, немецкой пехоты, оснащенной бронебойным оружием, все чаще для отражения танковых атак приходилось привлекать зенитные подразделения люфтваффе. В результате 88-миллиметровые пушки чаще и чаще отвлекались от выполнения своих основных задач. А сами подразделения из собственно зенитных, по сути, превращались в противотанковые.

В противоположность этому, командование люфтваффе наконец пришло к мысли, что гораздо эффективнее будет парализовать сам выпуск танков. По мнению того же фон Грайма, даже одна успешная атаки против русской танковой фабрики могла остановить производство на нескольких недель[20].

Обстановка, сложившаяся на Восточном фронте в конце апреля, благоприятствовала проведению крупных стратегических операций. Фронт практически повсюду стабилизировался после суровых зимних сражений. Советские войска были измотаны и нуждались в пополнениях личным составом, техникой и запасами. Немецкая армия при отсутствии сильного давления могла на длительное время обойтись без массированной воздушной поддержки. Таким образом, практически все бомбардировочные эскадры можно было высвободить для налетов на центры советской военной промышленности.

Итак, в качестве основной цели был выбран город Горький, расположенный на слиянии Оки и Волги в 400 километрах к востоку от Москвы. В городе находилось множество важных объектов, крупнейшим из которых был построенный в 1930–1932 годах Горьковский автозавод имени Молотова, расположенный в юго-западной части города на берегу Оки. При этом немецкая разведка предоставила командованию люфтваффе «важнейшие» данные о том, что якобы недельная продукция вышеупомянутого предприятия только по средним танкам Т-34 составляла чуть ли не 800 единиц! Исходя из этого получалось, что почти все танки данного типа сходят с конвейеров ГАЗа. Откуда взялась эта фантастическая цифра, не совсем ясно[21]. Тем не менее эти «данные» были взяты за основу, и появились расхожие понятия «танковый завод в Горьком» и «головной завод красной танковой продукции».

Согласно одной из версий, информация поступила от советской контрразведки, причем случайным образом. В ходе одной из радиоигр.

Чекисты начали оперативные радиоигры с использованием захваченных немецких агентов еще в 1941 году. Впоследствии до сентября 1943 года в них были задействованы уже 80 перевербованных шпионов. В «работе» находились 56 радиостанций, с которых к противнику поступали ложные сведения. Тематика радиоигр была разнообразна. Ведущее место принадлежало военно-стратегической информации, передаваемой немцам с целью обеспечить успехи на фронте. Радиоигры проводились в тесном сотрудничестве с оперативным управлением Генштаба и Разведуправлением РККА и под контролем Ставки. Ряд дезинформационных материалов передавался только с личного разрешения Сталина.

В 1943 году две радиоигры активно проводились в крупнейшем городе Поволжья – Горьком. В центре одной из них стоял Семен Калабалин, сдавшийся органам НКВД в сентябре 1942 года. После его допросов областным управлением НКВД было принято решение об использовании этого бывшего учителя и выпускника школы Макаренко в радиоигре. Легализация агента Караева была проведена согласно немецким инструкциям. Передача военной дезинформации, предварительно утвержденной Генштабом, была начата уже на седьмой день после его приземления и регулярно продолжалась до февраля 1943 года.

А в марте в Горьком начала действовать и другая радиоточка, на которой работали сразу два радиста. С нее противнику также шла дезинформация, рекомендованная Генштабом. В первую очередь она касалась сведений о количестве эшелонов, проходящих через Горький, и номенклатуре перевозимых ими грузов. Информация, передававшаяся двумя «разведгруппами», отличалась только в мелких деталях и как бы дополняла одна другую.

Однако радиоигры и военная дезинформация – оружие обоюдоострое. Зачастую выигрывал не тот, кто запускал дезу, а тот, кому она предназначалась. В 1943 году немцы получили из неких, по их словам, «агентурных данных» сведения о том, что с конвейеров Горьковского автозавода якобы еженедельно сходят 800 средних танков Т-34. Вероятно, дезинформация, подготовленная советской контрразведкой с целью запугать или запутать противника высокой производительностью ГАЗа в деле производства тридцатьчетверок, привела к совершенно неожиданному результату. Если бы германская разведка располагала какой-либо реальной агентурой на автозаводе, то, вероятно, агенты никак не могли сообщить подобные дутые цифры выпуска танков Т-34, которые там вообще не собирались. Если это все так и было, то контрразведка фактически подставила ГАЗ под удар люфтваффе!

Вообще же в Горьком во время войны действительно работали немецкие агенты. И далеко не все они были пойманы и обезврежены контрразведкой. В большом городе, насыщенном беженцами, эвакуированными, ранеными и другими «временно проживающими», шпионам было довольно легко легализоваться и незаметно вести разведывательную и диверсионную деятельность. Пуски ракет во время налетов авиации много раз отмечались в 1942–1943 годах, причем, несмотря на все принимаемые меры, задержать ракетчиков почти никогда не удавалось. Начальник Горьковского областного управления НКВД В.С. Рясной после войны вспоминал: «В Горьком было много немецкой агентуры».

Кто начертил схемы заводов для люфтваффе?

По мнению исследователя Вадима Андрюхина, сведения о заводах немцы получали от тех, кто на них раньше, в довоенное время работал: «Как следует из захваченных уже после войны немецких документов, данные о советской промышленности враг прежде всего черпал из опросов тех военнопленных, кто до войны трудился на фабриках и заводах. Особое внимание немцы уделяли инженерам и прочим техническим специальностям. После опросов и допросов добытые материалы направлялись в отделение экономической разведки штаба «Валли-1/1Ви» («Ви» – от немецкого слова «виртшафт» – экономика). Отделение обобщало эту информацию и составляло обзоры, схемы, планы и карты советских промышленных предприятий. После чего эти документы шли прямиком в гитлеровскую Ставку и в управление германской военной авиации – люфтваффе для нанесения бомбовых ударов»[22].

При этом немцы не только допрашивали и выявляли пленных инженеров, но и привлекали их к сотрудничеству в качестве чертежников и технических аналитиков. На этом специализировалась Зондеркоманда-655, которой руководил выходец из России Вилли Мецнер, до 1931 года он жил и работал в Ленинграде. Наиболее ценные специалисты допрашивались в Зондеркоманде-806. Это было особое подразделение, которым командовал опытный разведчик майор Гемпель, специалист по советской военной промышленности. Его сотрудники тщательно опрашивали пленных инженеров, выуживая у них всю известную им информацию. После чего предлагали закрепить сказанное на технических чертежах и планах.

В указанных зондеркомандах «трудились» и горьковские специалисты, как, например, Андрей Косун, руководивший группой по изучению советского пулеметного вооружения, и Федор Замятин, получивший штатную должность чертежника-копировальщика. Последний даже носил немецкую форму и получал оклад как военнослужащий вермахта[23].

Уже после войны в Горьком было проведено несколько закрытых судебных процессов над земляками – немецкими шпионами. К примеру, в обвинительном заключении Василия Шлемова, бывшего диспетчера пристани Горький Московско-Окского речного пароходства, говорилось:

«Шлемов, находясь в составе 194-го полка морской пехоты, в октябре месяце 1942 года во время боев с немецко-фашистскими захватчиками под городом Моздок попал в плен к немцам, откуда в числе других пленных бойцов был переведен в лагерь в город Георгиевск. В Георгиевском лагере военнопленных Шлемов был, как специалист по эксплуатации водного транспорта, выявлен и допрошен обер-лейтенантом Брауном (доктором экономических наук), возглавлявшим одну из групп экономической разведки германской армии, именуемой Абверкоманда-101, а впоследствии Зондеркоманда Штелле. На этом допросе Шлемов был предварительно обработан Брауном и выдал последнему секретные сведения о грузоперевозках по Московско-Окскому пароходству и количественном составе флота на пассажирских линиях Москва – Уфа и Москва – Горький, являвшихся в период Великой Отечественной войны особо важными стратегическими путями.

В ноябре 1942 года Шлемов из Георгиевского лагеря был переведен в лагерь военнопленных в г. Ставрополь, где с ним по указанию того же доктора Брауна связался сотрудник вышеуказанной немецкой разведки Куроедов – в прошлом работавший инженером-механиком Средне-Волжского речного пароходства… Дав согласие сотрудничать с органами немецкой разведки, Шлемов приступил к практической предательской работе, выполняя ряд чертежно-копировальных работ по оформлению материалов, собранных экономической разведкой от русских пленных, содержащих государственную тайну, лично начертил схему телефонно-селекторной связи и радиосвязи Московско-Окско-Камского и Волжского пароходств, а также расшифровал аэрофотоснимок города Молотовска, нанеся на него расположения военных объектов. Кроме того, выявлял из среды русских военнопленных антисоветски настроенных лиц, способных на предательскую деятельность в пользу немцев, и отбирал у них известные и секретные сведения, интересующие разведку противника»[24].

Аналогичным образом работал на немцев и бывший инженер завода «Красная Этна» Григорий Федорцов. Он служил на Черноморском флоте, а в плен попал в Севастополе в июле 1942 года. Впоследствии Федорцов работал у немцев чертежником и занимался копировкой планов советских городов и разного рода технического оборудования.

Еще в начале 1930-х годов, когда многие заводы, в том числе и автогигант в Горьком, еще только возводились, многие немецкие специалисты принимали непосредственное участие в их строительстве. Благодаря этому в руках командования люфтваффе оказались подробные схемы многих корпусов и сооружений, а также коммуникаций.

Кроме того, в 1941 году, когда советские войска быстро отступали, а учреждения и заводы просто не успевали уничтожить и вывезти свои архивы, в руки немцев попали огромные массивы секретной переписки между заводами, наркоматами и прочими ведомствами, в которой упоминалось большинство военных предприятий и вся их продукция.

Следует также иметь в виду, что дальние самолеты-разведчики регулярно снабжали абвер высококачественными снимками всех военных объектов, расположенных западнее линии Пермь – Уфа, то есть Урала. При этом дурацкая камуфляжная «маскировка», на которую тратилось много сил и средств, в действительности не давала никакого эффекта. Что наглядно подтверждается сохранившимися аэрофотоснимками. Дешифровщики без труда распознавали на них даже мельчайшие объекты вроде трансформаторов и калориферов и могли без труда определить профиль предприятия. Все это, вместе взятое, позволяло немцам составлять подробные карты целых городов и любых объектов, вплоть до линий водопровода и канализации. А чтобы летчикам было проще находить цель, профессиональные чертежники и художники еще и рисовали трехмерные рисунки заводов в разных ракурсах.

В Советском Союзе еще с начала 1930-х годов царила доходившая порой до идиотизма шпиономания и игра в секретность. Заводы называли по номерам, прятали от «любопытных глаз» за деревьями и кустами, а продукцию обозначали кодовыми словами. К примеру, подводные лодки называли «баржами», а даже в секретной переписке скромно именовали «спецсудами». На всех, даже второстепенных бумажках всюду стояли штампы «совершенно секретно» и просто «секретно». Любое разглашение «тайны» строго наказывалось, приравниваясь к государственной измене. Даже газеты имели строгие инструкции, фотографии каких районов и видов города можно печатать, а какие нет. В годы войны все это приобрело еще большие масштабы.

Однако в действительности это была именно игра в шпионов. Понятно, что, когда тысячи рабочих прекрасно знали, что они выпускают, скрыть истинный профиль предприятия, его месторасположение и номенклатуру продукции было просто нереально.

Так или иначе, абверу удалось получить довольно точные сведения практически обо всех горьковских заводах. Так, в одной из разведсводок за май 1943 г. говорилось: «Горький, ранее Нижний Новгород, имел население 644 тысячи человек, известен как город, в котором сосредоточено несколько крупных объектов военной промышленности, включая завод № 112 «Красное Сормово», где работает примерно 12 000 человек и производятся ежемесячно 270 средних танков Т-34, что составляет примерно 15 % всего объема выпускаемых танков этого типа».

Что касается массового выпуска танков Т-34 на Горьковском автозаводе, то в данном случае штабы люфтваффе либо пользовались не теми источниками, либо немцам просто не хватало данных о номенклатуре предприятия конкретно в 1942–1943 годах. Знали, что завод выпускает танки и узлы и агрегаты для Т-34, вот и, как говорится, сопоставили.

Саратов в качестве цели для налетов предлагался по следующим соображениям. По немецким данным, там находилась развитая патронная индустрия и большой нефтеперегонный завод. Авиазавод № 292, выпускавший истребители типа Як, в качестве же основной цели не рассматривался. Между тем никаких патронных заводов в Саратове не было, крупнейшее предприятие этого профиля находилось севернее – в городе Ульяновске.

Впоследствии к перечню целей добавился Ярославль с его заводами по изготовлению резинотехнических изделий и моторным заводом, а также авиамоторный завод в Рыбинске. Кроме того, по мнению немцев, Горький и Саратов являлись крупными узлами железных дорог и водных путей сообщения, имеющих стратегическое значение. Поэтому в качестве второстепенной цели можно было разрушить железнодорожные мосты через Оку и Волгу, а также речные порты.

Решение о проведении крупной стратегической операции было окончательно принято в мае. В случае успеха командование люфтваффе рассчитывало «если не совсем остановить снабжение русского фронта оружием и амуницией, то хотя бы заметно его нарушить». В первую очередь немцы надеялись сорвать снабжение танковых войск техникой и горючим. Некоторым горячим головам в Генеральном штабе люфтваффе мерещились и более заманчивые перспективы. Выражались даже далеко идущие надежды на то, что из-за недостатка техники русские будут вынуждены отказаться от предстоящего осенне-зимнего наступления, а это, в свою очередь, могло якобы привести к переносу активности западных союзников на восток для помощи своему партнеру по коалиции. Последнее же, по мнению немецких штабистов, могло в итоге привести к откладыванию широкомасштабного вторжения во Францию[25].

В общем, ход мыслей кое-кого примерно соответствовал старому английскому стихотворению, переведенному в свое время Маршаком на русский язык:

Лошадь захромала, командир убит.Конница разбита, армия бежит.Враг вступает в город, пленных не щадя,Потому что в кузнице не было гвоздя.

Однако это вовсе не означает, что люфтваффе собирались бомбить пустое место или какую-то там второстепенную фабрику по выпуску ведер или дамских чулок. Горьковский автозавод являлся одним из крупнейших предприятий Советского Союза. Здесь в месяц выпускались примерно 500 легких танков Т-70, а также сотни бронемашин БА-64. С главного конвейера ежемесячно сходило около 1800 грузовых автомобилей разных типов: легендарные полуторки, трехосные ГАЗ-ААА, самосвалы и автобусы. Но кроме основной продукции ГАЗ производил: поковки для авиамоторного завода № 466, артиллерийского завода № 92 имени Сталина и завода № 38, различные агрегаты и детали для танкового завода № 112 «Красное Сормово» и станкостроительного завода № 113, мотоциклетные коляски, 45-миллиметровые снаряды, 120-мм мины, реактивные снаряды М-31 и М-8, танковые моторы. То есть в целом ГАЗ все-таки можно было действительно считать «танковым заводом», ибо его прямая и косвенная роль в выпуске бронетехники действительно была велика.

Ну а колесный цех на уникальном американском оборудовании делал колеса типа ЗиС и ГАЗ для всех автомобильных и артиллерийских заводов страны. Чтобы представить себе размах производства, достаточно сказать, что план на 1943 год составлял почти один миллион колес всех типов! В цехах автозавода также делали шасси для танков и самолетов. Общий перечень комплектующих деталей, поставляемых ГАЗом другим предприятиям, в том числе на Урале, составлял десятки наименований.

Кроме того, на площадях автозавода велась сборка американских автомобилей «Студебеккер», «Форд», «Додж» и «Шевроле». Ежемесячно около полутора тысяч этих грузовиков отправлялось на фронт. Находившаяся на территории Автозаводского района Горького рембаза № 97 занималась расконсервацией танков и бронемашин, поставляемых в СССР по ленд-лизу. Здесь же проводился ремонт подбитой и поврежденной импортной техники. Именно в Горьком формировались танковые части, оснащенные «Шерманами» и «Черчиллями». Фактически, говоря современным языком, это был огромный военно-производственный кластер, настоящий танковый центр.

Учитывая все это, а также то, что от бесперебойной работы Горьковского автозавода зависел производственный цикл на многих авиационных, танковых и артиллерийских заводах, можно констатировать, что выбор его командованием люфтваффе в качестве основной цели был верным.

Едва ли намного менее важными для страны были и химические предприятия Ярославля. В 1943 году они вырабатывали свыше 40 % продукции всей резиновой промышленности, а шинный завод № 736 – большую часть всей продукции шинной промышленности. Это предприятие являлось основным поставщиком шин для автомобилей, самолетов, артиллерии, обрезиненных катков для танков и другой военной техники.

Велико было и стратегическое значение Саратовского крекинг-завода имени Кирова. Он был основным поставщиком горюче-смазочных материалов для центрального сектора советского фронта. Весной 1943 года цистерны из Саратова шли напрямую на Степной, Воронежский и Брянский фронты, поэтому бесперебойная работа предприятия была крайне важна.

«Фашистские кровопийцы готовят новое чудовищное злодеяние»

Сам Горький весной 1943 года жил хоть и трудной, но все же мирной жизнью тылового города. За почти два года, прошедшие с рокового 22 июня, жители уже привыкли к состоянию войны, она стала повседневностью и обыденностью. Воздушные тревоги и периодические бомбежки, которые поначалу вызывали страх и панику, тоже перестали казаться чем-то из ряда вон выходящим. Новостям с фронта радовались наравне с удачными покупками тех или иных дефицитных продуктов. «Мы взяли Курск. Ура! Ура! Ура! – писал в дневнике профессор Горьковского пединститута Николай Добротвор 9 февраля. – Привез из района 1 пуд белой муки и 2 кило масла, 1 кило мяса». «Миллионы раз «ура!» – пишет он через неделю. – Купил в магазине 2 кило зеленого лука»[26].

Если в первые полгода войны все жили в ожидании событий, в состоянии постоянной, так сказать, мобилизационной готовности, боялись прихода немцев, то теперь, в 1943-м, все уже шло обычным чередом. Люди меняли работы, женились, заводили детей, разводились, поступали в вузы, ходили на танцы, посещали кино и театры. Все почти как в мирное время. Только зенитки и аэростаты заграждения в скверах и на пустырях, а также проходящие по улицам воинские части и техника красноречиво напоминали о войне.

В то время как в штабе 6-го воздушного флота в Смоленске и Главном командовании люфтваффе в Берлине обсуждали планы предстоящих операций, на берегах Волги в Горьком как раз вспоминали о воздушной угрозе. Так, 26 марта на заседании Горьковского горкома ВКП(б) отмечалось запущенное состояние МПВО: «…укрытия не подготовлены, нарушается светомаскировка, вода из водоемов уходит, ночные дежурства не соблюдаются. Городской штаб ПВО работает формально бюрократически». В то же время один из выступавших заявил: «В своей звериной ярости и злобе фашистские изверги и кровопийцы готовят новое чудовищное злодеяние. Как установлено по захваченным материалам, фашистские бандиты готовятся применить против наших городов в тылу боевые отравляющие вещества!»

Начальникам МПВО районов было приказано срочно форсировать постройку газоубежищ и обеспечение населения противогазами. В течение 20–21 апреля комиссия МПВО УНКВД по Горьковской области во главе с полковником Н.Н. Горянским провела проверку состояния местной противовоздушной обороны на танковом заводе № 112 «Красное Сормово». Оказалось, что оперативный план объекта до сих пор, а прошло почти два года войны, «разработкой не закончен». Отсутствовала прямая телефонная связь завода с командным пунктом корпусного района ПВО и КП штаба МПВО города. План особого режима работы завода в условиях ВТ был составлен, но «не подписан» и «не утвержден». Поэтому в условиях сигнала ВТ завод работал, как в обычных условиях.

Некоторые инструкции по предприятию оказались совершенно бредовыми. Так, расчет времени на приведение объектовых формирований в боевую готовность по сигналу ВТ ориентировал личный состав на длительность сбора днем до 35 минут, ночью до 1 часа 10 минут. Как обычно, оказалось, что и укрытий на заводе не хватает. Убежища требовались на 11 000 человек, фактически имелись лишь на 5000 человек. Заводской объектовый КП находился в специальном подвале, укрепленном деревянными балками. Светомаскировка световых проемов зданий была выполнена путем зашивки досками и горбылем. Для освещения площадок, на которых производились работы в ночное время, имелось около пятидесяти световых точек. Техническая маскировка объекта по зимнему плану была закончена с опозданием, а по летнему – еще не начиналась. Пожарная охрана «Красного Сормова» располагала девятью автомобилями: четырьмя автонасосами ГАЗ-АА, тремя автонасосами АМО Ф-15, двумя ЗиС-2, а также пожарным поездом. Пожарное оснащение комиссия признала достаточным, но, как и на других заводах, в зачаточном состоянии находились средства противохимической обороны. По окончании проверки полковник Горянский составил акт с предсказуемым заключением – «завод к МПВО не готов». На основании этих выводов было подготовлено спецсообщение УНКВД и УНКГБ в Горьковский обком ВКП(б)[27].

18 мая Горьковский городской комитет обороны впервые после долгого перерыва рассматривал вопросы «О состоянии бомбоубежищ в г. Горьком», а также «О состоянии местной противовоздушной и противохимической обороны в гг. Горьком, Дзержинске и Балахне».

К июню в Ворошиловском районе Горького насчитывались 739 формирований МПВО из 4930 человек, в том числе 680 противопожарных постов и 25 групп самозащиты. Из 1048 зданий были обработаны огнезащитной обмазкой 786. Были разобраны 569 деревянных сараев.

Топка печей в домах была строго регламентирована: утром – с 06.00 до 09.00, вечером – с 19.00 до 22.00. Кроме того, были построены газоубежища на 450 человек. Этого было явно недостаточно. Так, если обеспеченность населения бомбоубежищами составляла 70 %, то газоубежищами лишь 23 %.

На радиотелефонном заводе № 197 имени Ленина имелись 25 щелей, в которых могли укрыться 960 человек. Для оказания первой медицинской помощи здесь даже существовала медико-санитарная команда из 38 человек, располагавшая одним автомобилем скорой помощи. Однако и тут имели место многочисленные недостатки. 264 щели были захламлены или вовсе завалены, пожарные водоемы частично обвалились. Дисциплина оставляла желать лучшего. По учебному сигналу «ВТ» на свои места являлись лишь 30–50 % членов групп самозащиты[28].

В Свердловском[29] районе города на 1 июня насчитывалось 66 групп самозащиты, а также 26 команд на учреждениях и предприятиях общей численностью 3800 человек. Имелось четыре пункта первой медицинской помощи. Из 1096 зданий района огнезащитной обмазкой были обработаны 596. Во дворах домов и предприятий были залиты 25 противопожарных водоемов. Здесь принимались меры к нарушителям светомаскировки. С января по май 780 жителей центра города были оштрафованы на общую сумму в 37 000 рублей. В центре города имелись 36 бомбоубежищ подвального типа, в которых могли спрятаться от бомбежки 4390 человек, а также два тоннеля в волжском откосе на 4500 человек. В 351 щели могли укрыться 13 000 свердловчан. Но и здесь за два года войны так и не смогли вырыть укрытия для всех граждан. 22 000 человек по-прежнему не были обеспечены никакими бомбоубежищами.

Не все руководители предприятий уяснили значение проводимых мероприятий по МПВО. Например, товарищ Скороделов, директор пивзавода, расположенного на Почаинском съезде, напротив кремля, вопросами местной противовоздушной обороны вообще не занимался. Щели на территории предприятия развалились, оснащение было давно растащено на хознужды. При проведении учебной тренировки на заводе пожарные шланги были найдены через полчаса, когда их все-таки притащили, оказалось, что в гидрантах нет воды. В хорошем состоянии находилась МПВО кондитерской фабрики «Красный Октябрь» и Дома связи, расположенных на улице Свердлова (ныне Большая Покровская)[30].

Даже бессмысленная «техническая маскировка» находилась в запущенном состоянии. Из-за нехватки времени и средств, а также в силу усыпления бдительности директора заводов практически не занимались этим вопросом, перепоручая его второстепенным лицам. В итоге наступил май, распустились листья на деревьях и кустах, зазеленела трава, жители готовились к купанию на пляжах, а корпуса цехов по-прежнему выделялись белым камуфляжем. К началу лета лишь на авиационном заводе № 21 и на соседнем артзаводе № 92 имени Сталина были в целом выполнены мероприятия по весенне-летней маскировке.

1 июня начштаба МПВО города подполковник Антропов в своем докладе в горком партии писал: «Город Горький является крупнейшим промышленным центром страны, играющим исключительно важную роль в снабжении Красной армии всеми видами вооружения. Фашистская авиация при первом удобном случае будет стремиться нарушить нормальную работу фабрик и заводов нашего города».

Что касается непосредственно противовоздушной обороны, то Горьковский корпусной район ПВО под командованием генерал-майора артиллерии А.А. Осипова располагал самым большим количеством сил и средств среди городов Поволжья. В составе пяти полков и нескольких отдельных артдивизионов в общей сложности имелись 515 зенитных орудий, в том числе 433 пушки среднего калибра (76-мм и 85-мм) и 82 МЗА. Командование зенитной артиллерией осуществлял полковник П.А. Долгополов. Плотность ПВО Горького составляла примерно полтора-два зенитных орудия на один квадратный километр[31]. Эти части имели на вооружении 13 станций орудийной наводки (СОН-2), две радиолокационные станции РУС-2с «Пегматит», находившиеся в Правдинске и в районе станции Сейма. Кроме того, насчитывались 107 аэростатов заграждения и 231 зенитный прожектор![32]

Помимо этого на ряде заводов имелись собственные «объектовые» подразделения противовоздушной обороны. В частности, на Горьковском автозаводе были установлены 11 самодельных зенитных установок на основе 20-мм авиационных пушек ШВАК. Но ценность этих «зениток» являлась весьма сомнительной, они даже не были приспособлены для стрельбы по пикирующим самолетам и могли палить только по бомбардировщикам, идущим над заводом на небольшой высоте.

Однако ряду командиров и эти силы казались недостаточными. Так, 2 июня начальник пункта ПВО Дзержинск, командир 583-го зенап майор И.Б. Зугер, позже назначенный командиром 1291-го зенап, в донесении командующему генералу Осипову представил расчеты по усилению пункта. Он писал, что для обороны объектов города требуется минимум 32 батареи зенитной артиллерии среднего калибра, а в наличии имелось «всего» 14, из которых одна была укомплектована 76-миллиметровыми пушками образца 1914–1915 годов. В заключение Зугер написал: «Имеющимися средствами зенитной артиллерии обеспечить надежную оборону порученных объектов невозможно»[33].

Боевые позиции зенитной артиллерии среднего калибра располагались вокруг города в трех секторах. Зенитно-артиллерийские полки строили свои боевые порядки в несколько линий зенитных батарей. Но их глубина была небольшой: передовая линия батарей находилась на удалении всего 5–7 километров от границ обороняемых объектов. Многие батареи вообще находились непосредственно у объектов и даже на их территории. Этим наибольшая плотность зенитного артиллерийского огня создавалась над объектами, а не на подступах к ним, что было бы более разумно.

Для отражения ночных налетов немецкой авиации основным видом стрельбы зениток среднего калибра все еще оставался заградительный огонь, связанный с большим расходом боеприпасов. Объяснение этому простое: во-первых, не хватало зенитных прожекторов, и размеры создаваемой ими световой зоны не обеспечивали необходимого светового упреждения для стрельбы зенитной артиллерии; во-вторых, стрельба по ненаблюдаемой цели по данным станций орудийной наводки до сих пор была освоена плохо. Складывается впечатление, что командование ПВО готовилось только к отражению дневных налетов, по принципу «не вижу – не стреляю». А для освоения СОН, вероятно, не было не только необходимых инструкций, но и сказывались отсутствие самолетов-мишеней и нехватка боеприпасов, которые не выделялись для тренировки зенитных расчетов.

Значительными силами располагала и 142-я иад ПВО под командованием полковника В.П. Иванова. К июню 1943 года ее части были полностью обеспечены боеприпасами, горючим и средствами связи. Организационно дивизия состояла из четырех полков (423, 632, 722 и 786-й иап) и трех батальонов аэродромного обслуживания (БАО). Истребители базировались на пяти аэродромах – Стригино, Правдинск, Дзержинск, Казань и Ковров. В ее составе в общей сложности имелись 87 самолетов, в том числе 72 исправных, а личный состав насчитывал 159 летчиков, в том числе 33 летчика-ночника, 43 облачника и 47 так называемых высотников. 36 летчиков не были отнесены к указанным категориям[34].

Наличие самолетов в 142-й иад ПВО к началу июня 1943 года[35]

Кроме того, в скором времени дивизия должна была получить еще 10 истребителей Ла-5 и 33 английских «Харрикейна». Пока же самолетный парк дивизии на 35 % состоял из машин устаревших типов. Даже МиГ-3 к лету 1943 года уже нельзя было считать последним словом авиатехники. Правда, других высотных перехватчиков советская промышленность до конца войны создать так и не смогла.

Проведенная Военным отделом бюро Горьковского обкома ВКП(б) проверка показала, что дивизия, несмотря на наличие большого количества сил и средств, не была подготовлена к отражению массированных налетов противника. Отсутствовала боевая подготовка и тренировка действий в воздухе в составе полка и в целом дивизии. Более или менее были отработаны лишь действия в составе звена (три истребителя) и поодиночке. Командир дивизии полковник Иванов в течение 1943 года ни разу не проводил занятий с командирами полков. Плохо была поставлена воздушно-стрелковая подготовка. Так, командир эскадрильи Ярыгин в течение пяти месяцев всего один раз стрелял в воздухе по конусу. Теоретические занятия по стрельбе проводились только один раз в месяц, и то формально. В результате большинство летчиков 722-го иап, оснащенного высотными перехватчиками МиГ-3, вообще не умели грамотно прицеливаться. Летчики-ночники, высотники и так называемые заоблачники вследствие недостаточной тренировки были не подготовлены для воздушных боев ночью и на предельной высоте, то есть весьма слабо соответствовали своим «специальностям».

Средства связи по-прежнему использовались неудовлетворительно. По рации вместо четких команд велись длинные разговоры и монологи, доклады, например, «Патрулирую над Балахной» передавались открытым текстом. В дежурных подразделениях отсутствовал должный порядок и дисциплина. Так, дежурное звено истребителей 423-го иап во время учебной воздушной тревоги оказалось не готово к вылету, и взлет не состоялся. Командир полка Елизаров прибыл к самолету без парашюта, а нач-штаба перепутал дачу ракет. Дежурная пара того же авиаполка, пребывавшая в готовности № 2, при проверочной тревоге оказалась небоеготовой. Самолеты в воздух не поднялись, так как летчики… ушли обедать. Дежурная пара 632-го иап, также находясь в готовности № 2, по проверочной тревоге взлететь не смогла, так как на этот раз «летчики ушли на занятия». В 786-м иап, чьи самолеты находились в готовности № 1, когда пилоты сидят в кабине и ждут ракету на старт, вместо возможных 30–60 секунд, подняли истребитель только через шесть минут. Во время учебной тревоги 2 июня на вызов вообще не ответили полки, находящиеся в Стригино и Дзержинске.

При этом командный состав дивизии в качестве «учебно-воспитательных мер» в основном увлекался арестами. Так, заместитель командира 142-й иад Ковригин, приехав в один из полков, «приказал арестовать целую группу (шесть человек) товарищей за хранение личных вещей под кроватями, причем среди арестованных оказались и совсем невиновные товарищи. Командир бао Фещенко увлекается арестами, при проверке спросили, за что сидят товарищи, он не знает, говорит, что забыл, за что арестовал»[36].

Вообще вся организация боевой подготовки, видимо основывавшаяся в основном на опыте 1942 года, была рассчитана только на отражение налетов мелких групп бомбардировщиков и перехваты одиночных самолетов-разведчиков. При этом в течение всей первой половины 1943 года не проводилось ни одного занятия по боевой и тактической подготовке. Понятно, что перечисленные недостатки существенно сказывались на боевой подготовке и значительно снижали боеспособность подразделений.

Истребительная авиация имела двенадцать зон ночного патрулирования, в каждой из которых должен был действовать один самолет. Зоны патрулирования располагались равномерно вокруг обороняемого пункта и вплотную примыкали к зоне огня зенитной артиллерии, в которую истребителям было входить запрещено. Но световые прожекторные поля для обеспечения боевых действий истребителей ночью почему-то не создавались.

Что касается самого командира авиадивизии, то его деятельность не отличалась большими успехами. С ноября 1942 года, когда боевой офицер В.П. Иванов был назначен командовать тыловой частью, немецкие самолеты в течение полугода почти не появлялись. Для человека, в течение года лично водившего своих летчиков в ожесточенные бои и на штурмовки, это означало приговор. Боевого командира «засунули» в тыл, не обещавший ни боевых наград, ни славы, ни повышений по званию. Вот тут его и подстерегла типичная ловушка, к которую попадали многие русские люди, по обычаю заливавшие свое горе и обиду вином, что и сказалось на его последующей деятельности как командира.

Службу ВНОС на территории Горьковского корпусного района ПВО осуществляли два батальона и около 30 внештатных постов, как в начале 1930-х годов. Большинство этих постов располагалось вдоль рек Волга и Ока, а также вдоль шоссейных и железных дорог, являвшихся основными ориентирами для полетов вражеской авиации. Оповещение всех частей ПВО и управление боем по-прежнему осуществлялись с главного поста ВНОС и КП командующего войсками корпусного района, находившегося на Почтовом съезде в Горьком, а в боевых секторах – с КП начальников секторов – командиров 90, 196, 742 и 784-го зенап. Основным видом связи по старинке являлась телефонная связь, легко повреждаемая при разрывах бомб и разрушении различных объектов. Радиосвязь многими командирами недооценивалась и рассматривалась как дублирующая. И это после двух лет войны!

В мае произошло очередное пополнение частей ПВО девушками. Среди новобранок была и уроженка Лукояновского района Горьковской области Пелагея Паршина. 15 мая ей прислали повестку из военкомата, и 22-летняя девушка вместе со своей подругой вынуждена была отправляться в долгий путь в областной центр. До Горького ехали весьма экзотическим способом – вагоны были переполнены, и пришлось расположиться на буферах между ними. В таких не самых комфортабельных условиях девушки доехали до Казанского вокзала, затем пересекли Оку и оказались в военкомате Сталинского района. Отсюда Пелагею уже направили на место службы – в 741-й зенап, позиции которого находились на восточном берегу Волги, в районе Баталово.

Подруга Паршиной выбрала дальномер, а сама же она в расчете 85-миллиметровой зенитки стала четвертым номером, отвечавшим за угол возвышения. С этого момента молодая девушка попала в другую реальность. Пусть это был и не фронт, но жили и служили зенитчицы по-фронтовому. Поначалу позиции батареи были не обустроены, приходилось спать прямо на земле, на чехлах от орудий. Потом отрыли землянки, но жить в них тоже было не очень удобно: земляная постель, а вместо белья – обыкновенное сено. Поначалу не было даже специальной женской формы. В баню зенитчиц возили партиями через каждые десять дней, стричься же приходилось самим.

Пелагея Паршина потом вспоминала: «За нарушения устава карали по всей строгости военного времени. Даже если встал в строй или явился по тревоге без пилотки, могли посадить в яму, исполнявшую роль гауптвахты. Бывало, что во время тревоги хватали сапоги и пилотку в руки, бежали на свое место, а уже потом одевались».

Таким образом, накануне лета Горьковский корпусной район ПВО вновь получил многочисленное пополнение в лице необстрелянных и неопытных девчонок.

Между тем в ночь на 27 мая прозвучал первый тревожный звонок. Одиночный немецкий бомбардировщик совершил налет на Кулебакский металлургический завод, сбросив на него двадцать пять зажигательных бомб. В результате на предприятии возникли восемь очагов пожаров, и цеха получили некоторые повреждения. При этом посты ВНОС прозевали этот самолет, приняв его за советский. Впоследствии, чтобы оправдать свою беспечность, было объявлено, что немцы бомбили Кулебаки на трофейном самолете![37]

Глава 3

Две смерти Кармен

«Это пахло новым наступлением»

Тем временем в мае германские бомбардировщики проводили серию непрерывных налетов на железнодорожные узлы, вокзалы и станции в прифронтовых районах с целью парализовать железнодорожные перевозки в рамках подготовки наступления на Курской дуге. Апофеозом этой акции стала операция «Кармен» – массированный авиаудар по железнодорожному узлу в Курске.

Название было выбрано не случайно. В опере Жоржа Бизе, которую публика впервые увидела в 1875 году, в четырех актах разыгрывается драматичная история любви, заканчивающаяся трагедией. Главный герой – Хосе убивает свою возлюбленную. Операция «Кармен» была спланирована как серия из четырех комбинированных массированных налетов с участием пикирующих, обычных бомбардировщиков, а также штурмовиков и истребителей-бомбардировщиков. Итогом «драмы» должно было стать полное уничтожение крупного транспортного узла.

Первый налет был произведен на рассвете 2 июня. В частности, пикирующие бомбардировщики из II./KG51 «Эдельвейс» взлетели с аэродрома Брянск. Среди них был и Ju-88A-4 9К+JN Ханса Гроттера. Согласно записям в его летной книжке, самолет поднялся в воздух в 02.50 по берлинскому времени, а в 04.45 вернулся обратно после 115 минут полета[38].

Во втором, состоявшемся в 7.20 по берлинскому времени, участвовало 55 самолетов, в том числе 20 ВМ10 из I./ZG1, 11 Ju-88A из III./KG1 «Гинденбург», 24 Не-111 из II./KG4 «Генерал Вефер» и несколько FW-190А из штабной эскадрильи JG51 «Мёльдерс». Причем последние тоже использовались отнюдь не в роли истребителей, а сбрасывали бомбы.

Аэрофотосъемка, сделанная вскоре после бомбежки самолетом-разведчиком Ju-88D из 4-й эскадрильи Aufkl. Gr.11, показала, что вся территория узла охвачена пожарами, а на путях горят сразу несколько эшелонов.

После этого последовал еще один удар, а затем в ночь на 3 июня массированный ночной налет. Это была одна из крупнейших операций такого рода с начала войны, в результате которой железнодорожный узел Курск был практически стерт с лица земли[39].

По советским данным, было сбито аж 145 немецких самолетов разных типов, хотя на самом деле люфтваффе потеряли только пять бомбардировщиков и один истребитель:

– He-111H-6 W.Nr. 7315 унтер-офицера Шрея из 6-й эскадрильи KG4 был подбит зенитной артиллерией. Однако его экипажу удалось дотянуть до линии фронта и выпрыгнуть с парашютами;

– Не-111Н-6 W.Nr. 7052 унтер-офицера В. Кретчмера из 3-й эскадрильи KG27 был подбит советским истребителем и совершил вынужденную посадку на советской территории. При этом сам Кретчмер сумел перейти линию фронта и выйти к своим, бортмеханик обер-ефрейтор Х. Грусс утонул при переправе через реку, остальные члены экипажа пропали без вести;

– Ju-88A-4 W.Nr. 4441 из 8-й эскадрильи KG1 был сбит истребителем, экипаж пропал без вести;

– Ju-88A-4 W.Nr. 4435 из III./KG1 был сбит зенитной артиллерией, экипаж пропал без вести;

– Не-111Н-11 W.Nr. 110074 из 9-й эскадрильи KG55 был сбит истребителем, экипаж пропал без вести;