Черная луна Мессалины

– Слушай, а почему бы вам с Элькой не перебраться ко мне за город? – как бы невзначай осведомился Костя, пощипывая бородку – верный признак того, что приятель настроился на романтический лад. – Дом в Подлипках большой, места всем хватит.

– Спасибо, я подумаю, – с благодарностью улыбнулась я.

– Что тут думать? – пожал он плечами, и обычно жесткие глаза его сделались просительными. – Сегодня же и переезжайте.

– Я так не могу. Я должна обсудить твое предложение с Элькой.

– Какая чушь! – Костик нежно поцеловал меня в уголок рта, туда, где, по его словам, живет улыбка. – Обсуждать с девчонкой личную жизнь! Дети эгоистичны, Леночка, и думают лишь о себе.

– Только не моя дочь, – покачала я головой, отвечая на поцелуй. – Ты ее не знаешь.

– Кстати, почему ты нас не познакомишь? – крепко обнял меня Костик. – Я видел фото Эльки. Помнишь, ты мне показывала снимки с выпускного бала? Не сомневаюсь, мы с ней замечательно поладим.

Замявшись, я молчала.

– Слушай, Лен, а может, ты меня стесняешься? – спросил он, отстраняясь. И от обиженных интонаций в его голосе мне сделалось не по себе.

Стесняюсь – не то слово. Просто не знаю, как объяснить, почему я больше не с Игорем, с которым начала общаться еще пять лет назад. Дочери было двенадцать, когда умер ее отец. С нами он не жил, заявлялся только для того, чтобы занять денег на отдачу очередного карточного долга. И все равно Элька отца безумно любила. Девочка каждый день ждала его и, когда раздавался звонок в дверь, бежала открывать, прихватив заранее приготовленные для папы рисунки. Чаще в дверь звонил кто-то другой, но примерно раз в полгода на пороге появлялся облезлый тип с мертвенным лицом и запавшими стылыми глазами.

– Папочка пришел! – Элька кидалась ему на шею и покрывала поцелуями давно не бритые щеки и вкладывала в безвольно опущенные руки акварельные рисунки, на которых был изображен один и тот же сюжет – счастливые папа и мама идут по высокой траве, а между ними – радостная Элька.

Бывший муж бесцеремонно скидывал дочь с себя и, сунув рисунки в карман потрепанной куртки, заводил одну и ту же песню.

– Лен, мне бы денег, – тянул он. – Ты не думай, я на работу устроился, через месяц получка – я обязательно отдам.

Моя вышедшая на звонок мама поджимала губы и делала знаки глазами: дескать, раз просит – надо дать. Жизнь с мужем-алкоголиком научила ее поистине нечеловеческому терпению и состраданию к сирым и убогим, которому позавидовала бы и мать Тереза. Мама тайком ссужала его пятерками и червонцами, иначе мой бывший давным-давно позабыл бы дорогу к нам. Если же дома оказывалась бабушка, она без разговоров спускала просителя с лестницы.

Бывший муж уходил несолоно хлебавши, и после его ухода вся лестничная клетка пестрела изорванными рисунками Эльки. Минут через десять я выходила с веником, заметала обрывки и сразу выносила мусор на улицу, чтобы дочь, не дай бог, случайно не увидела в ведре то, что осталось от ее подарков. О смерти бывшего сообщила соседка. После зимних каникул мы возвращались из школы, и добрая женщина, догнав нас у подъезда, с деланым сочувствием осведомилась:

– Леночка, не знаешь, где Славу хоронить будут?

И, глядя на мое изумленное лицо, оживилась:

– Как? Разве ты не слышала? Его же нашли за нашим домом. За долги, говорят, убили.

Элька ревела несколько дней, а когда, примерно через месяц, вдруг увидела, как я прощаюсь у парадного с Игорьком, устроила скандал, требуя, чтобы я прогнала его, носила траур и до конца своих дней хранила верность папе. С Игорьком я работала вместе в заводоуправлении и даже в какой-то момент считала его потенциальным женихом, но кавалер мой заявил, что не создан для брака, и дальше банального служебного романчика отношения так и не продвинулись.

Но Элька, в конце концов смирившаяся с утратой отца, через какое-то время уже Игорька рассматривала как того единственного и неповторимого, с кем я обязательно должна связать свою жизнь. А как же иначе? Ведь мы же целовались у подъезда! Моя милая девочка полагала, что любовь может быть одна-единственная и на всю жизнь, и я была бы не матерью, а чудовищем, если бы решилась разрушить ее детское заблуждение. Поэтому я до сих пор и не рассказываю о Костике.

– Ничего не стесняюсь! Кость, не говори глупостей, – отмахнулась я. – Просто еще не время.

Друг недовольно дернул плечом, но, соблюдая приличия, все же проводил меня до дверей.

Дочь я забираю из медицинского института, где она учится на факультете педиатрии. Стать врачом Элька мечтала с раннего детства. Каждый вечер, возвращаясь из садика, мы заходили в аптеку и покупали целый пакет аскорбинки, а на следующее утро Элька раздавала ребятам в своей группе «лекарство от врак и драк». При этом дочь уверяла товарищей, что, съев аскорбинку, они на весь день получили заряд доброты и дружбы. Воспитательница только руками разводила, видя, что с появлением в садике Эльки в группе прекратились ссоры.

После школы дочь, не раздумывая, подала документы в Первый мед и сразу же прошла конкурсный отбор, ибо мастеров спорта охотно принимают во все столичные вузы, а Элька со школы занималась плаванием. И даже достигла в этом виде спорта приличных результатов, став мастером спорта, что и поспособствовало ее дальнейшей карьере. Забирая Эльку из института, я отвожу ее на теннис – это по вторникам и пятницам, а по понедельникам и средам девочка ходит на бальные танцы. В субботу у нас бассейн. После занятий мы обычно заходим в кафе-мороженое, съедаем по шоколадному шарику и возвращаемся домой.

Живем мы у моего дяди, он сам так захотел. Мамин брат – известный пианист Роман Левин, тот самый, о котором на совещании упоминал Константин. Дядя много гастролирует, собирая полные залы по всему миру. Человек он не бедный, и ему не составило большого труда выкупить целый этаж в доходном доме дореволюционной постройки в самом конце Первого Басманного переулка, где прошло их с мамой детство. Да и мое детство тоже прошло в многокомнатной квартире с просторной кухней и высоченными потолками и антресолями, забитыми разными интересными вещами.

Мама любит повторять, что Рома всегда был самым лучшим братом, и хотя увлеченно занимался с утра до позднего вечера на стареньком фортепьяно, стоящем в проходной комнате их необъятной коммуналки, он все равно находил время для младшей сестры, чтобы сводить на каток на Чистых прудах или на мультики в ДК автомобилистов.

Я была подростком, когда мой прославленный дядя женился на Тане. Вдохновленный идеей собрать семью под одной крышей, Роман в тот же год расселил коммуналку и позаботился о том, чтобы всем нам хватило места. Сразу же после свадьбы молодожены отправились на горнолыжный курорт Церматт. Никто и представить себе не мог, что в Швейцарских Альпах случится несчастье и сошедшая лавина навечно погребет под собой молодую Ромину жену. Трое суток работала бригада спасателей, усиленная добровольцами из отдыхающих, но бесполезно. Откопали из снежных завалов некоторые вещи Татьяны, нашли даже лыжи, но тела так и не обнаружили. Раздавленный и уничтоженный, дядя вернулся в Москву и устроил пышные похороны своей любимой, положив в землю пустой гроб. Больше он так и не женился, ни на минуту не забывая о Танечке.

Я выросла, вышла замуж и ушла из нашей квартиры, но, как оказалось, ненадолго. Вернулась я обратно уже с маленькой Элькой. Бабушка, мама и дядя приняли в воспитании моей девочки самое горячее участие. Бабушка, пока была здорова, занималась развитием Элькиных творческих способностей, обучая малышку рисованию и языкам, мама уволилась с работы и стирала, убирала и готовила, а дядя Рома из зарубежных поездок привозил моей девочке самые красивые платья, какие только мог найти в фирменных магазинах европейских столиц.

Белое пальто дочери и ее развевающиеся на ветру черные кудри я увидела издалека. Скромно потупившаяся Элька скучала у обочины недалеко от метро «Фрунзенская», ожидая, когда я подъеду. Рядом с ней стоял черный «Паджеро», из которого выглядывала нахальная физиономия уличного приставалы. Облокотившись на опущенное стекло, речистый кавказец уговаривал мою девочку сесть к нему в машину. Но Элька, воспитанная в строгих традициях интеллигентной бабушкой, категорически отказывалась от сомнительного предложения. Я притормозила рядом с внедорожником и окликнула дочь. Элька смущенно одернула приподнятый ветром подол пальтишка и, обогнув транспортное средство незадачливого кавалера, проворно уселась рядом со мной, подставив холодную щеку для поцелуя.

– Привет, мамуль, – улыбнулась она, скидывая с головы затейливо вывязанную «трубу»[4]. Карие глаза ее, как фонарики, вспыхнули радостью, и лицо озарилось внутренним светом. – Где так задержалась? Я уже начала волноваться.

– Что, проходимцы всякие липнут? – чтобы не отвечать на провокационный вопрос, усмехнулась я, кивнув в сторону продолжавшего чего-то дожидаться кавалера, с надеждой поглядывающего в нашу сторону.

– Это пятый за те сорок минут, что я тебя здесь жду, – зарделась Элька. – Я уже хотела поехать на метро.

– Ну и зачем тебе эта сутолока? Раз я обещала заехать за тобой, значит, обязательно приеду, – проворчала я, задетая справедливым замечанием. – Ну что, домой? Перекусим, и на аэробику.

– А как дела в твоей скучной бухгалтерии? – Дочь смешно наморщила нос, всем своим видом давая понять, что она и дня бы не выдержала в подобном месте.

– В моей скучной бухгалтерии Марина уходит в декрет, Светлана Андреевна собирается на пенсию, а Ольгу бросил муж, – пустилась я в фантазии, придумывая, как могла бы сложиться жизнь моих бывших коллег из душной комнатки на третьем этаже заводоуправления.

– Бедная ты моя. – Она потерлась щекой о мое плечо. – Какая у тебя жизнь унылая!

Я улыбнулась, коснулась губами Элькиного носа и согласно кивнула.

Москва, 1952 год

– Котик, не отставай! Мы опаздываем!

Мама дернула Котю за руку и прибавила шагу. До красивого дома с просторным палисадником и белым гипсовым горнистом в самом центре двора они шли всегда пешком. Можно было от метро доехать на автобусе, но ждать автобуса еще дольше, чем идти. Галоши то и дело сваливались, мама останавливалась и, ругаясь на бестолкового сына, снова и снова вдевала валенок в галошу. Когда остановились в очередной раз, мама строго посмотрела на Котю, как будто это он сам скидывал калошу, вдела в нее валенок, поправила висевшую на плече холщовую сумку и, не оглядываясь, устремилась вперед, к дому, где жила Королева Ведьм. Котя громко икнул и, оскальзываясь на ледках, припустил за мамой бегом.

Он всегда икал, если долго плакал. А плакал Котя всю ночь, потому что боялся страшную ведьму, у которой они теперь жили. В ее жилище пахло пылью – как на чердаке барака в гарнизоне, где служил Котин отец. Подниматься на чердак Коте строго-настрого запрещали. Но отец уходил на службу, мать отправлялась в гарнизонную прачечную, заперев Котю в их тесной комнатке, и соседский Андрейка сразу же стучался в заклеенное синей изолентой оконное стекло.

– Малой! – звал он с улицы. – Айда с нами на чердак!

Интерес старших товарищей к маленькому Коте был не случаен. Все дворовые мальчишки знали, что вечно пьяный Котин папа оставляет початые пачки «Казбека» на серванте. И подбивали Котю воровать отцовские папиросы, но аккуратно, не наглея, так, чтобы не вызвать у родителей ненужных подозрений. Краденые папиросы полагалось отдавать дворовым приятелям. Набив карманы картонными гильзами с табаком, Котя подтаскивал к окну отцовскую гантель, забирался на стул, со стула переползал на подоконник, кряхтя, замахивался чугунной чушкой и с силой ударял по оконному шпингалету. Шпингалет опускался, открывая путь на улицу. Распахнув обе створки, Котя торжественно слезал прямо на руки мальчишек.

Сбившись в стайку, ребята бегом огибали барак, заходили с черного хода и, поднявшись по скрипучей лестнице на чердак, просачивались сквозь прутья заграждения, на которых покачивался увесистый замок. И, расположившись на перевернутых ящиках от снарядов, выкуривали добычу, щекоча нервы страшными историями. Истории бывали разные – про черную руку, про дьявольский автобус с номером, состоящим из трех шестерок, про женские ногти в мясных пирожках и парикмахера-убийцу. Ну и, конечно же, про ведьм и колдунов. В благодарность за оказанную услугу Коте предоставлялось право выбора, и чаще всего мальчик просил рассказать какую-нибудь историю про ведьму.

На ведьмах специализировался Андрейка. Старший товарищ обставлял рассказы с театральной пышностью, и Котя трепетал и боялся гораздо больше, чем во время других повествований. Когда глаза привыкали к полумраку чердака, куда сквозь заколоченные досками окна с трудом пробивался солнечный свет, ребята занимали привычные места. Андрейка неизменно усаживался на место вожака у пыльного окошка. Подождав, когда мальчишки устроятся кто где, рассказчик раскуривал папиросу и, указывая на сухие белесые метелки пахучей травы, развешанные на вбитые в балки гвозди, небрежно вопрошал:

– А знаете, ребя, для чего здесь полынь?

– Ну, для чего? – хмыкал Макс, с восхищением глядя на кольца дыма, медленно выплывающие из округленного Андрейкиного рта.

– Чтобы отвадить ведьм! – понижал голос рассказчик, выпуская очередное неровное кольцо и передавая папиросу следующему курильщику.

– Да ладно, Дрон! Откуда здесь ведьмы? – кривил тонкие губы, неумело затягиваясь, Васек.

– Знаешь горбатую бабку, которая живет у развалин старой церкви? – прищуривался Андрейка, четвертый год ходивший в сельскую школу и знавший окрестности как свои пять пальцев.

– Ну? – неуверенно отзывался Васек, и по голосу было понятно, что бабки он не знает. – И че?

Андрейка подавался вперед и, тараща честные глаза, понижал голос до свистящего шепота:

– Я сам видел, как она на кладбище покойника жрала!

– А где она его взяла? – недоверчиво интересовался Котя, на всякий случай пересаживаясь поближе к лестнице. А вдруг полынь не подействовала и ведьма притаилась где-то на чердаке?

Чувствуя сомнения товарищей, Андрейка, чтобы поддержать авторитет, принимался живописать картины одна кошмарнее другой. Но с вариациями, чтобы не надоесть слушателям.

– Пока вы, мелюзга, в кроватках своих спали, мы с Володькой прошлой ночью на кладбище пошли. Идем и, это, видим – перед нами по дороге шкандыбает скрюченная седая карга с выкаченным глазом, затянутым бельмом.

Мальчишки слушали, разинув рты, и ни у кого не возникал резонный вопрос – как смельчаки темной ночью сумели рассмотреть не только седину в старухиных волосах, но и бельмо на ее глазу?

– Когда мы только на дорогу выходили, – продолжил рассказчик, добивая первый бычок, вернувшийся к нему по кругу, – не было бабки, вот честное пионерское! А потом, гля, перед нами тащится. Подошла, значит, старуха к воротам кладбища, и, гля, она уже с другой стороны ограды! Только что была на дороге – и уже бредет среди могил! А ворота-то на замок закрыты! Мы пролезли в дырку и видим – склонилась она над свежей могилой и землю руками, вот как собака, разрывает. Володька хотел убежать, но я ему не дал. Пионеры должны быть смелыми. Раз уж пришли – надо остаться до конца и посмотреть, что будет дальше.

– И чего было? – испуганно пискнул белобрысый Макс.

– Могилу она разрыла, вот чего, – еще больше выкатив глаза, прошептал Андрейка. – Потом затрещали доски, и мы с Володькой догадались, что это старуха ломает гроб. Володька чуть было не обделался от страха. Прикиньте, ребя, какая силища нужна, чтобы выломать крышку гроба и вытащить покойника за ноги из могилы? Мертвяки же после смерти тяжеленные и весят, наверно, как сто тыщ гаубиц! А может, даже больше…

– А потом чего? – нетерпеливо перебил его Васек.

– Ну, чего-чего? Проволокла старуха покойника через могилы, перекинула через кладбищенские ворота и вытащила на дорогу, – нагнетал обстановку «очевидец». – Мы тихонечко двинулись за ней. Остановилась бабка на перекрестке, оторвала у мертвяка руку, как если бы это была вареная куриная ножка, и стала жадно глодать. Идет по дороге и хрустит косточками. Идет и хрустит. Обглодала и кости выкинула. Потом оторвала ногу. И тоже сожрала. Пришла к развалинам церкви, разбежалась и врезалась лбом в кирпичную стену. Обернулась собакой, втащила в зубах остатки трупа на паперть, а там ее уже дожидалась целая стая черных псов.

– Ну а потом-то чего? – теребили Андрейку ребята, ожидая необычной развязки.

– Чего-чего! Растерзали они остатки мертвяка, и всех делов, а мы с Володькой вернулись домой, – скомкал концовку рассказчик, давя о деревяшку перекрытия последний окурок и поднимаясь с перевернутого ящика.

Одноклассник Володька был неизменным участником Андрейкиных приключений. Особая ценность его состояла в том, что ни опровергнуть, ни подтвердить слова Андрейки его дружок не мог, и не только потому, что жил далеко от гарнизона в частном доме на окраине села, а еще из-за того, что был немой. Иногда повествование принимало другой оборот, и колдунья, учуяв на кладбище человечину, бросала недоеденного мертвеца и, скаля окровавленный рот, пускалась за смельчаками в погоню.

– Мы с Володькой пулей забегаем в заброшенную церковь – больше-то спрятаться негде! – страшным голосом вещал Андрейка. – А там целая свора черных сук. Морды злющие! Рычат! Клыки скалят! Глазищи полыхают зеленым огнем! А вожак ихний – здоровущий такой кобель – на алтаре лежит и ждет, когда его прислужницы нас загрызут, чтобы первому отведать нашего мяса. И тут в церковные двери входит старуха. Уставилась на Володьку своим сизым бельмом и идет прямо на нас. Вытянула руки, зубы выставила, из угла рта кровавая слюна стекает. Володька как рванется, чтобы сбежать! И тут петух прокукарекал, и разом все исчезло. Смотрим мы по сторонам – ни старухи, ни собак, ни вожака ихнего на алтаре. Только кирпичные стены, размалеванные голыми тетками, да обломки иконных досок под ногами хрустят.

– А как отличить обычную старуху от ведьмы? – Голос Коти дрожал от любопытства и ожидания чуда.

– Ну, у ведьмы всегда есть хвост, только она его не показывает, – со знанием дела начинал загибать Андрейка перемазанные чернилами пальцы. – Еще обязательно копыто на одной ноге. Из-за него колдунья не может нормально ходить и потому хромает. А у Королевы Ведьм аж целых два копыта! Она вообще при людях не ходит, чтобы не стучать ногами по полу и себя не выдать. Часто бывает горб – в него ведьма прячет свои дьявольские крылья. Ну, амулеты у нее всякие колдовские – это уж само собой. С их помощью она колдует. И злая, конечно же. Детей ест. И не только детей. Вообще живые люди – ее любимое лакомство. А когда до живых добраться не может – обходится мертвечиной. Как та, кривая, с бельмом.

– Врешь ты все! – не выдерживал Васек, ревновавший к успеху товарища. – Чем докажешь?

Андрейка выхватывал из кармана что-то белое, ссохшееся, пятипалое и, тыча страшным предметом в ребят, завывал:

– Это рука мертвеца! Ведьма ее обронила, а я подобрал!

Перепуганные мальчишки с визгом просачивались сквозь прутья решетки, и бросались бежать с чердака вниз по лестнице, и только во дворе приходили в себя.

– Никакая это не мертвецкая рука, а куриная лапа, – предпринимал Васек попытку бросить тень на Андрейкины страшилки. Но Котя ему не верил. Он мог бы поклясться, что собственными глазами видел фрагмент человеческого скелета. На следующий день мальчик снова крал у отца папиросы и шел с приятелями на чердак, чтобы получить очередную порцию леденящего душу ужаса. Мама не одобряла таких походов и ходила ругаться к отцу Андрейки, но прапорщик Иванов только отмахивался. Пацанва, мол, что с них возьмешь. Он и сам в их возрасте беспризорничал, спал в канализационных трубах и нюхал марафет. А нынешние дети одеты, обуты, сыты и всего лишь курят папиросы. И что в этом плохого? Пусть ребятишки легкие развивают – здоровее будут. Но маму беспокоило вовсе не курение дворовых мальчишек. После походов на чердак Котя плохо спал и боялся один оставаться в их тесной барачной комнате. И когда семья уезжала из гарнизона, мама даже радовалась, что Котя больше не будет слушать Андрейкины истории.

Котя помнил поезд, на котором они ехали в Москву. Гудящая и ревущая махина днем и ночью стучала колесами через заснеженный лес, и мальчик прижимался носом к обледеневшему окну и, сделав дыханием глазок, не отрываясь, смотрел на бегущие мимо деревья, одетые в белые шапки и пушистые снежные воротники. Детскую душу томило ожидание чего-то прекрасного, которое непременно должно было случиться в самой замечательной на свете столице нашей родины. Когда Котю укладывали спать в узком купе и думали, что он заснул, мама горестно говорила:

– Ну и кому, Леш, была нужна твоя бравада? До увольнения в запас оставалось всего ничего! Тебе обязательно надо было напиваться и бить по лицу полковника Тищенко? Разве ты не знал, что выгонят из армии без выходного пособия?

– Молчи, женщина! – сдвигал папа к переносице густые брови, угрожающе сжимая кулак. – Твой номер шестнадцатый! Может, я специально дал ему в морду, потому как всегда хотел жить на гражданке! Я столяром-краснодеревщиком, может быть, устроюсь!

Котя знал вспыльчивый, но отходчивый характер отца, из-за которого сыну часто доставалось ремня, зато потом перепадали твердые, как камень, карамельки в прилипших намертво бумажках. Их нужно было долго лизать, отмачивая, чтобы добраться до конфеты.

– В гарнизоне хоть крыша над головой была, – скорбно тянула мама. – Теперь ни жилья, ни работы.

– Не дрейфь, Наташка! Прорвемся! – широко улыбался отец, и лицо его становилось почти что красивым. – Что-то душно здесь. Пойду в вагон-ресторан, освежусь.

Он возвращался, когда Котя уже почти спал, и, сопя и всхрапывая, лез с поцелуями к маме. Дородная тетка на верхней полке начинала ворочаться, кряхтеть и недовольно бормотать, что хоть бы мальчонки своего постеснялись. И только в последнюю ночь отец не забрался на мамину полку, а подхватил сонного сына на руки и прижал к своей жесткой колючей груди в синей олимпийке.

От отца пахло водкой и папиросами, и Котя очень не любил этот запах. Это был запах тревоги и ссор. Его всегда сопровождали мамины слезы и перекошенный злобой рот отца, который выкрикивал страшные ругательства, проклиная военное училище, в которое его запихнула дура-мать, хотя он всегда мечтал реставрировать старую мебель. Сейчас же отец, хоть и пах табачным дымом и водкой, специальным шуточным басом говорил Коте в сонное ухо: «Ну что, Кот? Ты готов к знакомству с бабушкой? О-го-го, брат, что это за женщина! Гранит! Бетон! Не-ет! Она не из плоти и крови, как мы с тобой! Она из железа! Она революцию делала!»

Котя окончательно проснулся и залился безудержным смехом – ему казалось, что грозный папин голос никак не вяжется с добрым словом «бабушка». Своих бабушек он не видел. Мамина мама жила где-то очень далеко и внука ни разу не навестила, а вот к мальчишкам в военный городок бабушки приезжали довольно часто. Все они были приветливые, угощали дворовых ребят печеньем и дарили внучатам подарки. И Котя, сойдя с поезда, с волнением и тайной радостью ждал встречи со своей собственной бабушкой, выбрасывая из кармана мелкий мусор и расчищая место под дары, которыми его вот-вот осыплют.

Москва, 199… год

Связаться с импресарио порнозвезды оказалось непросто. Уже на следующий день после собрания креативной группы я отправила Лео Фишману факс, на который он мне ответил лишь через месяц. Американец писал, что график мисс Секси Бум расписан на пять лет вперед, ее ждут площадки Бродвея и Лас-Вегаса, и в планы мегазвезды не входит выступление в мало кому известном российском стриптиз-клубе. Хотя Костя и не подал виду, но я все равно заметила, что отказ американца его изрядно огорчил. Все, что нам оставалось, – это срочно придумать, кем заменить строптивую Секси Бум.

Но ближе к Новому году, когда мы уже договорились с широко известной в узких кругах Группой Экспериментального Секса, я получила согласие на приезд американской Мессалины. К согласию прилагался изрядный райдер, включающий в себя пятизвездочный отель, машину представительского класса, четырехразовое питание в ресторане, одноместные номера для команды звезды – все должно было быть по высшему разряду. Честно говоря, сумма выходила довольно приличная, но Костя с радостью согласился, заявив, что престиж заведения он ценит превыше денег. Думаю, это обычный прием порнодивы – морочить голову до последнего, дабы набить себе цену.

И вот, наконец, после стольких тревог и волнений, за пару дней до Нового года я стояла в толпе встречающих в зале аэропорта «Шереметьево», держала табличку с именем импресарио и всматривалась в лица проходящих мимо людей, выискивая мисс Секси Бум. Я помнила ее эффектное лицо по фильму, специально просмотренному вместе с Костиком в ознакомительных целях, и была уверена, что не ошибусь. Но мимо текли шумные людские толпы, обсуждая предстоящие праздники и свои насущные дела, а ярких зеленых глаз, рыжих волос и чувственных губ мисс Секси Бум не было и в помине. Вдруг меня сзади тронули за плечо, и от неожиданности я чуть не выронила табличку. Обернувшись, увидела высокого представительного мужчину без возраста в длиннополом бежевом пальто. Шею его украшал полосатый шарф в пастельных тонах, один конец которого он то и дело перекидывал через плечо.

– Добрый день, я Лео Фишман, – по-английски сообщил обладатель шарфа. – Госпожа Левина, будьте так любезны, пройдемте в полицейский участок аэропорта.

Не дожидаясь ответа, импресарио развернулся и двинулся к дальнему концу зала, где светилась вывеска «Милиция». Расталкивая попадающихся на пути людей, я устремилась следом за Фишманом к стеклянным дверям отделения. Запыхавшись, вбежала за ним в участок и первым делом увидела разодетую в соболя даму в темных очках и надвинутой на лоб высокой шапке из лисьего меха. Любительница мехов сидела на стуле, лица ее не было видно, но сжатые в нитку губы с опущенными вниз уголками говорили о крайней степени недовольства.

Рядом с дамой восседал худой бледный юноша с гладко зачесанными назад волосами цвета воронова крыла, необычайно похожий на вампира, какими их изображает массовая культура. На соседнем стуле развалилась рыхлая бритая девица в немыслимом стеганом балахоне. Напротив иностранцев тосковал милицейский майор, вертя в пальцах шариковую ручку. В центре стола белел заполненный протокол. Импресарио перегнулся через стол, подцепил бумагу холеными пальцами, поднес к глазам и без особого любопытства принялся читать.

– Госпожа Левина, – сообщил он, отрывая от документа снулые глаза, – у вас проблемы.

– Простите? – покосилась я на майора, ожидая разъяснений, и тот раздраженно проговорил:

– Не пойму, из-за чего сыр-бор. Здесь, в аэропорту, у этой гражданочки, – он махнул подбородком в сторону дамы в соболях, – украли сумку с какими-то побрякушками. Насколько я понял, так, ничего ценного. Лабуда.

– Потрудитесь выражаться прилично! – повысил голос Лео Фишман, продолжая общение на родном для себя языке, из чего я сделала вывод, что раз американец понял замечание майора, значит, вполне прилично знает русский. – Моя жена знаменитая актриса! Она популярна во всем мире! Мисс Секси Бум проявила лояльность, приехав в вашу страну на гастроли, и не успела она ступить на землю варварской России, как пропал очень важный элемент ее костюма! В похищенной сумке находилась точная копия лунного гребня, с которым, как известно, не расставалась жена императора Клавдия, вошедшая в историю как Мессалина.

Глядя на сложенный горкой у дверей багаж иностранцев, состоящий из роскошных сумок «Луи Вюитон», в принципе я вора понимала. Мало кто смог бы пройти мимо такого лакомого куска, как американская порнозвезда, словно кричащая всеми своими мехами и сумками: «Ограбьте меня немедленно!»

– Думаю, варварская Россия не много потеряет, – ехидно заметил майор, переходя на язык потерпевших, – если такая, с позволения сказать, актриса, как госпожа Секси Бум, не выступит в Москве. Порнографии у нас и своей хватает. Для этого не нужно прилетать из-за океана. В «Интуристе» Мессалин хоть отбавляй!

– Вот и отлично! – Жесткая складка залегла у губ американца. – Мы сейчас же вылетаем обратно в Нью-Йорк! Я пригласил вас, госпожа Левина, исключительно для того, чтобы вы поняли, что гастроли срываются не по нашей вине, и ни о какой неустойке не может быть и речи.

– То есть как это, вылетаете обратно? – не поверила я своим ушам. – Из-за гребня? Разве нельзя пропавший реквизит заменить другим?

– Сразу видно, что вы не знаете, о чем говорите, – неприятно усмехнулся Фишман. – Я культуролог, неоднократно участвовал в международных конгрессах и форумах и не раз выступал консультантом на съемках фильмов об античности. И потому как никто другой знаком с особенностями костюма жены императора Клавдия. Лунный гребень для ее образа просто необходим. Мы специально для «Черной луны Мессалины» заказывали точную копию гребня, хранящегося в музее Революционной истории.