Жених и невеста

– А что страшно?

– То, что Карим меня непорядочной назвал. Всей своей родне.

– Ты что-то сделала? – схватилась за голову Аида.

– Я к нему домой ходила, когда никого не было, убирала там. Один раз меня его тётя застала с веником. Удивилась, что мы в квартире одни. Спросила, знают ли про это мои родители. Я и ответила, что просто зашла по просьбе Карима прибраться. А его тётя и говорит: не твоё это дело у Карима прибираться, он тебе пока никто…

– Правильно сказала, – прервала её Аида. – Кто тебя дёргал к нему ходить? Эта тётка всё и расстроила.

– Нет, нет, он сам решил. Сам. Потому что обманщик! – закричала Амишка.

– Извини, конечно, – осторожно вмешалась я, – он, конечно, последний негодник, но ты объясни. Неужели ты была с ним на квартире наедине, подметала там в халатике, а он к тебе даже не попытался пристать?

Амишка молчала, вытирая мокрое лицо подолом юбки.

– Может быть, – помогла Аида, – ты дала ему повод?

– Он сказал, что мы и так и так поженимся, – не глядя на нас, выдавила Амишка. – Что ему нет смысла меня обманывать, раз наши родители уже в курсе. Что наши отношения открытые, честные. Что он ни с кем так долго не встречался. Про любовь говорил. Что ему троюродную сестру предлагают, но он отказался, потому что я – его судьба. Ещё и кальян мне дал покурить. Сказал, что на молоке.

– А оказалось?

– На водке.

Сокрушённая собственным признанием, Амишка встала и захромала из комнаты. Видно, пока томилась, скорчившись на полу, отсидела ногу.

– Вот идиотка-а-а, – шёпотом выдохнула Аида, выпучивая глаза, – какая же идиотка!

Пустое любопытство сменилось во мне зудящей жалостью. Амишка, хоть и с детства избалованная семейным вниманием за голубые глаза, смоляные волосы, ровный носик и плавную походку, никогда не высокомерничала, не злословила и не строила козни. За это её и любила. И потом, какая другая легкоумная красавица на её месте не поддалась бы романтике? Этот её городской ухажёр Карим целый год бередил умы поселковым жителям показными выходками. То пришлёт пятьсот пятьдесят пять алых роз с запиской, то закажет трансляцию посвящённой Амишке песни по местному телевидению. Немудрено было потерять голову.

Я прошла вслед за брошенной подружкой в тёмную комнату, где та лежала ничком на большой кровати.

– Что будем делать? – неуверенно спросила я дрогнувшим голосом.

Аида пришагала к нам, гулко стуча по полу пятками, и твёрдо постановила:

– Только не смей зашиваться. Иншалла, встретишь парня – правду ему скажи.

– Да никого я больше не встречу, – сопела Амишка в подушку, задыхаясь от новых рыданий.

– Что значит, не встретишь? – загремела Аида, хотя, уверена, сама себе не верила. – Во-первых, Карима можно ещё вернуть. Напугать, к стенке припереть.

– Не надо! Он тогда всем расскажет!

– Он и так расскажет, – зачем-то ляпнула я, – раз уже трезвонит, что ты непорядочная.

Аида толкнула меня локтем, а сама присела рядом с Амишкой и давай её гладить по спине:

– Убиваться только не надо, Амишка. Парни разные бывают. Вот даже у нас в посёлке есть такие, которым наплевать, целка ты, не целка…

– Что ты врёшь, – надрывалась в плаче Амишка.

– Почему вру? Вот Русик, который за «железкой» живёт и на танго ходит.

– Фу-у-у-у! – не останавливалась Амишка.

– Смотри на неё, она же ещё и фукает! Хотя да, ты права. Люди говорят, этот Русик в Аллаха не верит. Но кроме него тоже есть модные, современные. Главное, зашиваться не надо.

– Почему? – оторвалась от подушки Амишка.

– Ну как. Во-первых, Карим может пойти и твоему новому жениху всё выболтать. Или запись показать. Он на трубку снимал?

– Я не знаю, – снова ударилась в слёзы Амишка.

– Ну допустим, не снимал и не выболтает. Тогда могут спалить врачи.

– Какие врачи?

– Ну вот так… Наша родственница в городе сына женила. Все довольны, месяц проходит, и тут встречает она знакомую, которая гинекологом работает. Знакомая стала поздравлять, выспрашивать, откуда взяли невестку, как зовут. И в разговоре выяснилось, что эта невестка – клиентка её собственная, приходила к ней на гименопластику. Ну родственница наша взбеленилась, побежала домой и невестку за волосы вышвырнула. Та ещё беременная оказалась, но ребёнка наши родственники не признали, потому что неизвестно ещё от кого.

– А родители её назад приняли? – полюбопытствовала я.

– Конечно, нет! Пришлось ей в Ростов ехать или в Астрахань, новую жизнь начинать.

Амишка лежала потерянная и разбитая. Уж её-то, домашнюю любимицу, сложно было представить вышибленной из уютной колеи, без друзей и знакомых.

– Вот бывают же некоторые, – произнесла она тихо и медленно, останавливаясь, чтобы сглотнуть подступающий к горлу комок, – как та проститутка Анжела. Гуляют себе, ездят голые в чужих машинах, пропадают в ночных клубах, а потом, как ни в чём не бывало, закроются и выскакивают второй или третьей женой…

– Ты закрытых по ней не суди, – нахмурилась Аида.

– Да я не об этом. Просто везёт таким наглым. А я что, я по любви ошиблась. Поверила…

Я тоже вспомнила Анжелу, дочку разведённой уборщицы, подрабатывавшей в поселковой тюрьме. О ней и вправду с восторгом судачил весь посёлок. По слухам, Анжелу ещё в юности соблазнил сам Халилбек, а после она пошла по рукам, совсем не стыдясь своего занятия. Я встречала её хохочущей то на утонувшем в грязи Проспекте, на заднем сиденье набитого молодцами автомобиля, то возвращающейся из города по главной дороге под улюлюканье всех встречных, почему-то пешком, в короткой юбке и с призывной улыбкой.

– А что, Анжела закрылась? – не удержалась я от вопроса.

– Да, – всхлипывала Амишка. – И какой-то важный взросляк взял её второй женой, приезжает к ней иногда.

– Не может быть! – Мысли у меня путались. – Может, и тебе закрыться?

– Патя! – разозлилась Аида. – Астауперулла[15], что ты такое говоришь! Если Амишка закроется, то не потому, что шалава Анжела так сделала.

Я услышала смех и вздрогнула. Амишка истошно фыркала, стучала ногами и руками по кровати. Сквозь смех она пыталась что-то выговорить, но мы ничего не могли различить. Аида снова сбегала за водой.

Бедняжка успокоилась на секунду – и снова разрыдалась.

– Что ты там бурчала? Перестань реветь и объясни. Мне же к ребёнку пора, – увещевала Аида.

– Я просто думаю, – снова зарылась в подушку Амишка, – что меня придётся насильно мужчинам впаривать, в довесок. Или как эту, помните, Сидратку.

– Какую Сидратку?

– Неужели не помните Сидратку? Они жили у станции. Сестра старшая у неё была очень красивая, а сама Сидратка косоглазая, тощая и на лицо страшная. Хотя и добрая.

– И что?

– И вот приехали сваты из Хасавьюрта, засватали старшую сестру. Ту, которая красавица. А в день свадьбы мама невесты вместо старшей дочери подсунула Сидратку, потому что иначе бы никто её не взял. Под фатой не разобрались, не заметили.

– А потом что? Назад прислали?

– Нет, оставили в Хасавьюрте. Свекровь над ней пять лет издевалась, пока Сидратка ей внука не родила. Она же добрая была, в конце концов к ней привыкли, полюбили. Говорят, муж её, как королеву, на руках теперь носит.

– Вот видишь, – заулыбалась я, – хороший конец.

– А вообще, – серьёзно заговорила Аида, – у людей такие проблемы, не дай Аллах. По сравнению с этим твоя вообще ни слезинки не стоит.

– Ничего себе, Аида! У меня разрушена жизнь.

– Перестань, да, Амишка, лучше вспомни про Зарипат.

Я, конечно, стала вытягивать сплетни про Зарипат. В прошлом она была известной в посёлке певицей, довольно разнузданной в поведении. Могла задержаться в городе, в ресторане, уехать из ресторана с мужчиной-поклонником, но голос у Зарипат был настоящий, и люди его ценили. Несколько лет назад эта певица вышла за соблюдающего мусульманина, который запретил ей петь, выступать и даже слушать музыку. Сменила декольтированные платья на балахон, родила друг за другом нескольких детей и совсем затихла.

– Ты не знаешь? – удивилась Аида. – У Зарипат обнаружили рак, и она сейчас в больнице, уже в предсмертном состоянии.

– А муж?

– Мужа сразу после твоего отъезда посадили за экстремизм.

– Ах да, мне же мама рассказывала.

– Ну вот, он теперь в тюрьме, а она умирает. Так детей жалко, ама-а-ан. Но это ещё не всё. Пару дней назад несчастная такое отчебучила! Весь посёлок обсуждает.

– Что она могла сделать?

– Позвала к себе своего брата, который тоже музыкант, концерты в городе даёт, ты знаешь.

– Конечно.

– Муж запрещал Зарипат с ним общаться. И вот пришёл к ней в больницу брат, и она ему говорит еле-еле слышным голосом: знаю, что умру, исполни перед смертью моё желание.

– Какое желание?

– Она захотела спеть! Брат принёс инструменты, записывающую технику, всё настроил прямо в палате, и Зарипат как начнёт петь! У меня сейчас записи нет, но мне мой Мага давал слушать. Я тебе по блутузу пришлю. Патя-я-я, ты бы знала, как она поёт! Лучше, чем здоровая! Даже поверить трудно, что вот-вот на тот свет попадёт. Как будто Аллах силы ей в лёгкие вложил, отвечаю!

Хлопнула дверь. Вернулась мама Амишки.

– Я сделаю вид, что сплю, – заволновалась наша подружка, растирая солёную морось по лицу и отворачиваясь к стенке, – а то мама заметит, что я снова плакала.

Мы утешили её напоследок и оставили валяться в оцепенении. А потом долго прощались с Аидой у ворот, вздыхая и поцокивая языками. Поохали над внезапным озарением Зарипат. Попытались вспомнить, но так и не вспомнили уродливую Сидратку. Возможно, Амишка её придумала или с кем-то перепутала.

– Ну, дай Аллах, чтобы у этой дурочки всё нормально сложилось, – в который раз взмолилась Аида. – И ты тоже, Патя, давай уже, выходи замуж. У меня, видишь, третий растёт, а ты… В Москве никого не найдёшь, зря тебя туда на год отправили. Лучше ответь, кто тебе из наших поселковых нравится?

– Не знаю, – залепетала я. – Мне какой-то Тимур пишет, говорит, он отсюда, но я его не помню.

– Что за Тимур? – оживилась Аида.

– Активист. В партиях каких-то состоит, в ассоциациях.

– А-а-а, – закивала платком-тюрбаном одноклассница, – знаю. Он так много слов использует, так зажигательно выступает, вот на днях у них в клубе будет какое-то собрание. Всё, Патюля, наряжайся и приходи туда обязательно. Только не в этом платье. Поищи что-нибудь красивое, у тебя же есть синее с блёстками. И я тоже, если ребёнок заснёт, забегу, хочу на вас посмотреть.

Она подмигнула. Я уже жалела, что призналась Аиде. Она, конечно, начнёт трепаться, расскажет дома и по соседству. А ведь могло ещё оказаться, что этот Тимур – никчёмный пустослов. Но на собрание я и без Аидиных напутствий решила сходить. Хотя бы для развлечения.

Мы распрощались, а дома мама встретила меня в ожидаемом возбуждении:

– Где ты была? Заходила к Аиде? А жена Магомедова мне уже позвонила, рассказала, что дети под впечатлением, что сыну ты очень понравилась!

– Мама, он всё время молчал, – отмахнулась я.

– Опять! Опять придирки. Принца ей подавай! – рассердилась мама. – Скоро на тебя даже старики не посмотрят! А через три-четыре года ты уже не сможешь иметь детей, как Люся!

– С чего ты взяла?

Но мама только трагично махнула рукой и скрылась в глубине дома. К своим жёлтостраничным детективам. Я помедлила и пошла искать папу или бабушку. Они прятались, словно улитки, в зашпаклёванные стены дома.

4. В гостях

Дом у центральной городской площади, где проживали Шаховы, оказался выбеленной, спрятанной в дебрях сарайчиков и гаражей шестиэтажкой. Под дуплистой акацией, то и дело ронявшей с веток гремящие бобами коробочки, дети в разноцветных футболках играли в «девять камушков». Расчертили на асфальте разделённый на части квадрат, как для крестиков-ноликов, и с гвалтом возводили в самом центре квадрата башенку из камней. Проходя мимо сидящих на корточках маленьких игроков, Марат пытался вспомнить правила, но всплывали только обрывки: Русик-гвоздь стоит с одной стороны рассыпанной башни и целится в Марата мячом, а тот спешно раскладывает камушки по отсекам, пока противник его не «засалил».

Ступени в подъезде стелились мягко и полого, а на дверях кое-где по старинке висели прибитые гвоздями таблички: «Проф. Омаров Г. Г.», «Инженер Исаев М. А.»… Мать, накинувшая по случаю печального визита длинную сетчатую шаль, – они шли, как и договорились, засвидетельствовать своё сочувствие по поводу усопшего дяди Шахова, – поднималась вслед, цепляясь за перила и продолжая инструктировать:

– Запомни, девочку зовут Сабрина, не перепутай.

Дверь открыла жена Шахова, сухая и короткостриженая, кивнула изучающе Марату, поцеловалась с шепчущей соболезнующие слова матерью и указала на тапочки. В небольшой прихожей, заставленной деревянными этажерками с медицинскими справочниками, висело несколько чёрно-белых фотопортретов. С одного из них на Марата подозрительно щурился крупный бородатый мужчина в шляпе и щегольском костюме с бутоньеркой. Это был покойный отец Шахова, директор музыкального театра, собиратель народных мотивов, ловелас и большой мясоед.

Он довольно часто пропадал в экспедициях в поисках неизвестных мелодий, путешествуя вместе с фонографическими валиками, звукозаписывающими устройствами, стопками блокнотов и связками сушёной горской колбасы. Каждый день, согласно молве, Шахов-старший съедал по одной бараньей голове, а в случае счастливой премьеры – ещё и варёную требуху, которую ему готовили прямо в театре, в специально устроенной кухоньке. Шахов-сын с негодованием отвергал эти байки и утверждал, что отец при жизни страдал гастритом и даже при всём желании не способен был переварить так много бараньих голов.

– И вообще, откуда у нас столько овец? Мы не были так уж богаты!

Лукавил Шахов или нет, понять было сложно. Он когда-то служил в оборонной промышленности, вышел в отставку с медалями за секретные заслуги и только и делал, что поминал былые привилегии. Сев с Маратом за скупо накрытый стол, он сразу начал жаловаться на развинтивших и распродавших всё до гайки работников торпедного завода.

– Ослы! Казнокрады! – надрывался он, закатывая глаза. – Изменники родины!

– А тебе больше всех надо, – ходила с порога к столу сухая жена, устало пожимая плечами.

Матери Марата было всё равно, чему поддакивать, и она горячо поддержала:

– Не говорите, просто преступники! Я и Асельдеру всё время об этом твержу. Он очень хотел к вам зайти, но у них в Институте какой-то бедлам из-за Халилбека, будь он неладен.

– Халилбека? Вы тоже считаете, что он во всём виноват?