Поблагодарил его за добрые слова и обронил фразу: что тут особенного? Хотя это действительно крупное инженерное сооружение. А Алексей Николаевич продолжает:
— Ну вот, для вас, молодежи, это уже мало что значит. Когда я работал в Западной Сибири в 20-е годы в кооперации, то бывал в Томске, и еще тогда мужики поговаривали о мосте возле Томска.
Действительно, Томск весной и глубокой осенью обычно 3—4 месяца был отрезан от сельскохозяйственных районов. Тогда в 20-е годы был организован сбор денег среди населения на сооружение моста. Так люди мечтали.
— А вы говорите, — закончил Алексей Николаевич, — ничего особенного не произошло. Как порою не ценим то, что делаем.
К сожалению, пониженный интерес проявлял Алексей Николаевич к сельскому хозяйству, к перерабатывающей промышленности. Так и не удалось его «вытащить в село». Жаль!
И еще об одной черте Косыгина А.Н. Он очень защищал министров, считал, что критиковать их лучше ему самому. Вначале, когда я не знал об этом и позволял себе сказать что-нибудь критическое по адресу министра, он воспринимал болезненно. Пришлось пересмотреть тактику. И если требовалось, чтобы вопрос был рассмотрен благожелательно, обычно, обращаясь к Алексею Николаевичу, я говорил следующее: «У министра такого-то возникли трудности, ему нужно помочь преодолеть, и тогда он сможет решить наши вопросы или побывать в области». Такая постановка заканчивалась обычно тем, что Косыгин А.Н. звонил по телефону министру, зачитывал ему свою резолюцию и обещал помочь ему.
Некоторые авторы воспоминаний, касающихся того времени, представляют А.Н. Косыгина только как видного хозяйственника. Не могу с этим согласиться. Алексей Николаевич был крупным политиком, хорошо знающим экономические проблемы общества, умеющим по-новому их решать. Он много сделал в формировании крупнейших народнохозяйственных комплексов на востоке страны, где заложены современные принципы территориального и отраслевого развития. Не терпел прожектерство, требовал факты и аргументы. Тонко чувствовал настроения людей, адекватно отвечал на них. Человек высокой организованности, деловитости, особой скромности и порядочности. Таким он остался в моей памяти.
Характерной чертой тех лет был поиск принципиально новых решений. Хозяйственное строительство в здешних местах — это прежде всего преодоление пространства. За нефтью и газом шли в необжитые труднодоступные районы Севера. Тут нельзя обойтись только традиционными приемами, помимо высокой энерговооруженности человека и специальной техники, учитывающей особенности северной природы, нужны были новые способы освоения, новые формы организации производства, т.е. другая тактика разработки природных богатств.
Раньше расселение людей шло по принципу: там, где пашня, — дом хлебороба, где лесосека — дом лесоруба. В условиях тайги и топей, да еще при небывалых доселе объемах работ это просто немыслимо. Для поиска и освоения нефтяных и газовых месторождений была разработана и реализована система «базовый город — вахтовый поселок». Опираясь на базовые (селения, геологи и геофизики с помощью вахт обеспечили всю сырьевую базу для развития нефтяной и газовой промышленности. Вахтовая и экспедиционная системы (экспедициями работали буровики Татарии, Башкирии, Белоруссии) позволили быстро вовлечь месторождения нефти и газа в народнохозяйственный оборот и обеспечить хорошие условия проживания рабочих, специалистов в вахтовых поселках, а их семей вместе с ними в базовых городах. В отличие от мелких селений в базовом городе можно создать необходимый комплекс социально-бытовых предприятий и культурных учреждений, закрепить людей на Севере.
Всего лишь один пример. Сроки включения в разработку месторождений на Васюганье удалось с помощью вахт сократить в 3—4 раза, сэкономить 500 миллионов рублей (по тем временам это большие деньги; за них можно было построить 500 школ по тысяче мест каждая). На Васюганье соорудили благоустроенный вахтовый поселок на 3000 работающих с производственными базами. Базовый город Стрежевой. Базовыми городами для поиска и добычи нефти, заготовки древесины, освоения обской поймы стали Томск, Колпашево, районные центры Каргасок, Александровское, Белый Яр.
Словом, вахтовый и экспедиционный методы, разработанные и осуществленные практиками и учеными, подтвердили в условиях томского Севера жизнеспособность, экономическую выгоду и, что весьма важно, возможность обеспечить людей современной системой жизнеобеспечения.
В формировании западносибирского комплекса газа и нефти и ее переработки был заложен комплексный принцип, пропорциональное развитие всех отраслей хозяйства. Правда, случались и диспропорции. В частности, запаздывало строительство энергетики, сооружение трубопроводов, нередко отставало создание современного быта, не успевало за ростом потребности в продуктах питания сельское хозяйство. Для нас, томичей, это было особенно важно. В область прибывало много молодежи, росло население. За двадцатилетний период область сумела развить сельское хозяйство в таких объемах, что стала обеспечивать растущее население в рамках установленных фондов основными продуктами питания за счет собственного, местного производства.
Естественно, возникает вопрос: за счет чего добилась этого область? Решить это не так было просто. Почвы бедные, тепла не хватает, безморозный период 90—100 дней. В прошлом область ввозила из различных районов страны большое количество молочных продуктов, мяса, яиц. Развитие сельского хозяйства велось комплексно по всем основным направлениям. Мы исходили из того, что любая сложная система, а такой является сельское хозяйство, зависит от многих компонентов, факторов. Стоит только забросить один из них, как вся система дает сбои. Хорошо помнили уроки политики субъективизма на селе, когда пытались его поднять с помощью одной-двух «чудодейственных» мер. И сейчас «реформаторы» пытаются, главным образом за счет передела земли, решить аграрную проблему. Между тем село рушится, сельское хозяйство приходит в упадок. На селе мы в одинаковой степени занимались как производством так и бытом людей.
Основными направлениями этой работы были: не дробление совхозов и колхозов, не мелкие фермерские хозяйства, а всемерное укрепление крупных коллективных хозяйств на основе специализации и концентрации сельскохозяйственного производства, мелиорация пойменных земель, создание современной базы хранения и переработки продукции и резкое сокращение ее потерь, механизация трудоемких процессов в животноводстве, обустройство села, газификация и сооружение автодорог, внедрение на селе арендных отношений.
Вблизи Томска и Стрежевого в процессе строительства нефтепромыслов и нефтехимического комбината были сооружены и пущены в эксплуатацию крупные фабрики и фермы по производству мяса птицы, яиц, молока, свинины, тепличные комбинаты по круглогодичному выращиванию овощей. Население области стало сполна и надежно обеспечиваться бройлерами, свининой, яйцами, молоком и зелеными овощами. Вместе с тем ощущался недостаток говядины. На сей счет была разработана программа, и началась ее реализация.
Особой строкой в Продовольственной программе стояло освоение пойменных земель, промышленная добыча торфа. Пойма реки Оби — самый крупный в стране подобного рода природный комплекс с высоким естественным плодородием почвы. Площадь пойменных лугов — 5 миллионов гектаров, в том числе в границах томского Приобья — 1,6 миллиона гектаров. На кормовых угодьях поймы можно произвести сотни тысяч тонн мяса и молока.
В 60-е годы началось освоение томских пойменных земель, была создана мощная мелиоративная организация с производственной базой и проектными подразделениями, разработана генеральная схема, построены первые системы осушения и орошения земель, впервые в практике сооружены плавучие заводы по производству травяного концентрата. Освоение поймы, так же как и производство торфяных удобрений, рассчитано на десятилетия. Сейчас все это, или почти все, заброшено. Производство основной сельскохозяйственной продукции в области сокращено на одну треть. Горькие плоды аграрной реформы «демократов», их руководителей.
Прежде промышленный, строительный и кадровый потенциал городов в значительной степени использовался для строительства предприятий пищевой промышленности, хранилищ картофеля и овощей, тепличных комбинатов, ферм, для обустройства села и заготовки кормов. Томичи шли на это без упрека, видя отдачу в магазинах, у себя на столе — продукты, которые мог купить каждый по доступной цене. Подспорьем пополнения продовольственных ресурсов стали личные хозяйства в селах и рабочих поселках (фактически были сняты все ограничения), а также подсобные хозяйства промышленных предприятий, в том числе нефтяников и строителей Севера.
О том, что в области в ту пору на селе стал основательно меняться социальный климат, улучшились условия труда и быта селян, свидетельствует прекращение уже в 70-е годы оттока сельского населения, а затем в последующие годы рост численности работающих в колхозах и совхозах на 7 процентов. Стали проявляться интенсивные факторы: удои на корову приближались к рубежу в 3.500 кг в год (сейчас 2.300 кг), яйценоскость на курицу превысила 230 штук в год. Словом, складывалось высокопродуктивное производство, обеспечивающее устойчивое снабжение растущего населения области основными продуктами питания.
На сельской ниве работали тысячи энтузиастов, специалисты своего дела, глубоко преданные народу руководители. Среди них: Жульев Н.С., Сидоренко Б.Н., Русинов Н.И., Титов И.И., Либа И.Г., Масалыкин А.П., Анохин Л.Д., Кресс В.М., Чекулаев В.И., Попов В.Г., Трунов А.Е., Лещеня В.И., Кошель П.П., Полосон Р.Э., Барыныч И.М., Кожемяков В.Е., Грязев В.А., Калтыков А.Д., Савельев Л.Л., Рогачев И.И., Никулин М.И., Певнев В.И., Досужев Н.Д., Лузин А.Т., Янкелевич К.Б. и другие.
Крупномасштабное освоение природных ресурсов Сибири как новый этап, начавшийся после Отечественной войны, потребовало иного подхода к науке в Сибири.
Я уже рассказал о создании большой науки в Сибири. Сейчас речь пойдет о Томской области. Волею судеб в 1965 году я вновь вернулся в Сибирь, в Томскую область. За свою жизнь трижды уезжал в Москву и трижды возвращался в Сибирь. Здесь мое начало: детство, юность, моя любовь, тут — пора сознательной жизни, счастливое время помыслов и свершений. Словом, советская Сибирь — мой родной дом.
К 1965 году, несмотря на то, что в Сибири уже действовали десятки академических институтов, в Томске не было даже академической лаборатории. Группа ученых отвергла предложение о создании академических подразделений. Не мудрствуя лукаво они заявили, что жили и проживут без приезжих ученых. М.А. Лаврентьев ответил тем же: а мы тем более. Ясно, что так долго быть не могло. Проблемы развития производительных сил Севера требовали научного решения.
Опираясь на мнение молодых, но весьма перспективных ученых-томичей, мы подготовили предложения о развитии академической науки в Томске. Они были поддержаны ЦК КПСС, правительством, Академией наук СССР. В 70—80-е годы в Томске сложился Томский филиал Сибирского отделения АН СССР. В живописных окрестностях Томска вырос академгородок. В числе академических институтов был и Институт химии и нефти, выходящий напрямую на проблемы переработки нефти. В развитии научных исследований в Томске, выходящих на мировой уровень, многое сделали известные ученые Месяц Г.А., Зуев В.Е., Диденко А.Н., Панин В.Е. Значительную роль в становлении академической науки в Томске сыграли Лаврентьев М.Н., Марчук Г.И., Коптюг В.А. — руководители сибирских ученых, а Марчук Г.И. — впоследствии президент Академии наук СССР, с которыми у меня установились самые тесные, плодотворные связи.
Партийные комитеты строго придерживались принципа: без науки не рассматривать и не решать сколько-нибудь значительные экономические и социальные проблемы. В эти годы в Томске прошла целая череда всесоюзных научно-практических конференций по комплексному освоению недр, использованию кедровых лесов, хозяйственному освоению обской поймы, о разработке и реализации вахтового метода. Или возьмем такой вопрос, как автоматизация трех сфер человеческой деятельности: управления, технологических процессов и научных экспериментов. Для разработки автоматизированных систем были созданы комплексные группы из числа ученых, специалистов разных научных и производственных коллективов. Коллективом разработчиков АСУ области руководил профессор Перегудов Ф.И., он стал главным конструктором системы. Сюда входили ученые: Ямпольский В.З., Тарасенко В.П., Тарасенко Ф.П. Был создан единый областной вычислительный центр коллективного пользования.
Заняться этими коренными проблемами современности побудило нас превращение области в сложную систему, быстрое развитие производственных сил. АСУ области позволила разрабатывать несколько вариантов плана. Многовариантность плановых расчетов давала возможность выбирать оптимальный, сбалансированный план. Комплексная научно-техническая группа по разработке АСУ технологическими процессами вышла на разработку автоматизации нефтепровода Стрежевой —Томск — Анжеро-Судженск протяженностью около тысячи километров. Такого рода примеры можно продолжить.
Вслед за техническими науками возникла потребность основательно двинуть вперед науку в области медицины. В Томске в свое время работали крупные ученые в этой области, созданы были научные школы. Но затем это не получило развития.
В 70—80-е годы в Томске в течение пяти лет был сформирован по основным направлениям медицинской науки академический центр с клинической базой, где люди могли проходить лечение на современном уровне. Начало этому положили известные советские ученые Чазов Е.И., Блохин Н.Н., руководившие всесоюзными научными центрами кардиологии и онкологии, а также академик томич Карпов Р. С, ныне успешно возглавляющий Томский центр медицинской науки, ученые Медведев и Гольдберг Е.Д. Душой и организатором научного центра, работающего на всю Сибирь, стал томский ученый, замечательный человек, академик Потапов А.И., впоследствии министр здравоохранения РСФСР. Мы еще разубедились в том, как важно, особенно при основании нового дела, кому оно отдается в руки. Партийное руководство процессом освоения природных ресурсов прежде всего состояло в подборе и расстановке руководителей, повышении их ответственности и оказании им поддержки. Вслед за критикой мы подставляли плечо помощи. За 17 лет моей работы первым секретарем областного комитета обком КПСС снял с работы лишь одного руководителя областного масштаба. Но спрос был жесткий, требовательность высокая.
В заключение хотелось затронуть проблему сохранения природного комплекса. Пасквилянты всего советского навязывают мысль, что, дескать, партийные и советские органы ради рапортов о выполнении планов потворствовали хищническим приемам разработки природных ресурсов. На самом деле это не так, совсем не так. Иллюстрацией того может служить постановка местными властями вопроса об использовании кедровых лесов. Запасы кедра в Томской области составляют 400 миллионов кубометров. Кедр — жемчужина сибирских лесов.
В течение длительного времени шло фактически истребление кедровников. Дело в том, что лесозаготовители, соответствующие министерства рассматривали кедр лишь как древесину. Наша позиция: кедр — это прежде всего плодовое дерево, дающее высококачественный орех и живицу, используемые для пищевых, технических и лекарственных целей. Ежегодно вырубалось 7 тысяч гектаров кедровников, а восстановление кедра шло с большим отставанием (к тому же надо иметь в виду: интенсивное плодоношение кедра наступает в возрасте 120—150 лет).
Наши усилия навести порядок в эксплуатации кедровников не достигали цели. Обратились в ЦК КПСС к Л.И. Брежневу. Ознакомившись с нашей запиской, Леонид Ильич наложил необычную резолюцию:
— Безобразие. Записку рассмотреть, виновников изловить и привлечь к ответственности.
В ту пору указания первых руководителей, в отличие от нынешнего времени, выполнялись неукоснительно, ставились на строгий контроль. Действительно, виновные были наказаны, но главное в другом — вскоре были приняты меры по рациональному использованию кедровых лесов. Не все удалось реализовать, но были сокращены промышленные рубки кедра, а в местах высокой концентрации кедровников и вовсе запрещены. В кедровых лесах стали создаваться комплексные хозяйства с целью утилизации всех ресурсов кедровой тайги. Так обстояло дело с кедровниками.
Я не говорю уж о том, что произошло с проектом поворота сибирских рек. Все партийные и советские органы Западной Сибири буквально как один, опираясь на научные коллективы, встали преградой на пути опасного, разрушительного для того времени прожекта. Я хорошо это знаю, ибо принимал участие в рассмотрении данного предложения на разных уровнях.
Словом, господа хорошие, вам не удастся извратить, оклеветать политику партии в области экологии, рационального использования ресурсов, как и в других жизненно важных сферах. А если и случались ошибки, порою тяжелые, то партия, лучшие представители народа, а не «самозванцы», коих развелось ныне немало, их исправляли и каждый раз выводили страну на новый виток развития.
Я уже писал — хороша и богата сибирская ширь, но еще лучше ее люди. Советский Союз, народ, партия совершили великий подвиг —за двадцать лет освоили, обжили огромную территорию Севера, на которой могло бы уместиться несколько европейских государств, вдохнули сюда большую жизнь, создали новую топливную и химическую базу, тем самым обеспечили, что очень важно, полную энергетическую независимость страны от мировых нефтяных и газовых монополий, превратили нефтяную и газовую промышленность в валютный цех страны.
Нефтяная эпопея стала для многих сибиряков школой жизни. Здесь они реализовали свои возможности, отсюда пошли крупные специалисты, хозяйственные руководители, общественные и государственные деятели. Проявили в полную силу свой организаторский талант руководящие работники Тюменской области: Щербина Б.Е., Богомяков Г.П., Протазанов А.Н., Чертищев B.C., Баталин Ю.П.; Томской области: Мельников А.Г., Зоркальцев В.И., Лукьяненок Н.В., Высоцкий А.Е., Романов P.M., Слезко П.Я., Судобин Г.Н., Поморов А.А., Зарембо А.С., Кузьмин Г.Ф., Вологдин Е.А., Козырев М.С., Демчук А.И., Кириллов Н.П., Новоселов А.Н., Литвинцев Ю.И., Новоселов Ю.Е., Яковлев А.И, Пушных А.Ф., Кукин Н.А., Голубев П.В. Все, кого я назвал в этой книге, творили большое дело, не обладая какими-либо привилегиями, не могли позволить себе то, что не имело большинство народа. Они не проскочили к власти, как нынешние лжедемократы-«завлабы», а прошли непростой путь в трудовых коллективах, районах по многим ступеням роста.
У нас, у томичей, установились деловые и уважительные отношения с руководителями нефтяной и газовой промышленности Западной Сибири, с такими крупными организаторами промышленности, как Муравленко В.И., Крол М.М., Чирсков В.Г., Барсуков А.С., Багемский A.M. Хочется поименно назвать всех тех, кто наилучшим образом проявил себя в освоении сибирской нефтяной целины. Но такой возможности нет, о чем глубоко сожалею. Одно могу сказать — их тысячи.
Пройдут годы, наступят другие времена, но наши потомки будут восхищаться мужеством и умением первопроходцев Севера, созданием в считанные годы индустриального колосса на просторах Сибири. Уверен, что они это оценят как одну из значительных вех, ярких страниц советской истории.
Всех нас, участников этой эпопеи, объединяли доверие народа, ответственное поручение Коммунистической партии по формированию нового промышленного региона страны, верность Отечеству, служение нашему народу. Нас не баловали высокой оплатой труда, у нас не было каких-либо привилегий (о них так много шумели лжедемократы, на языке которых, по выражению Салтыкова-Щедрина, «государство», а в мыслях «пирог с казенной начинкой»), мы работали без устали, прихватывая субботние и воскресные дни, всегда были в гуще людей, жили их нуждами и запросами. Они о нас судили не по пустым обещаниям, коих сегодня множество, а по практическим результатам, уровню жизни.
Со многими товарищами деловые отношения перешли в дружбу. Они и сейчас занимают заметное место в деловой, общественной и государственной жизни. В Сибири я приобрел Немало друзей, они остались верны нашей дружбе и тогда, когда я в конце 80-х годов оказался в центре борьбы с антисоциалистическими силами, которые пытались оклеветать, расправиться со мной. Не вышло, господа! В этой борьбе я устоял, не потеряв доверия настоящих коммунистов, потому что не вилял, не приспосабливался, был предан социалистическим идеалам, а также благодаря верности друзей, поддержке семьи и твердой вере в то, что жизнь моя посвящена Отчизне. И Родина у меня одна, другой — нет в запасе.
Сибиряки, действительно, народ сборный, но отборный. В самые критические периоды российской и советской истории сибиряки были на переднем крае Отечества. Посмотрите, сколько наименований сибирских полков, отличившихся в разгроме наполеоновской армии в 1812 году, нанесено на скрижалях Георгиевского зала Кремля. Громкая слава сибиряков прошла по фронтам Отечественной войны 1941 — 1945 годов против гитлеровского нашествия.
Сибиряки — народ основательный, открытый, жадный до работы, отзывчивый, не терпящий краснобайства и прожектерства. Быть может, потому они быстрее, чем в других местах, распознали фальшь «демократов».
На севере Томской области построен нефтеград, и назвали его Стрежевой. Название это происходит от самобытного слова — стрежень, что означает самую быструю часть течения реки. Сибиряки всегда на стрежне, на самом быстром течении времени, всегда впереди. Верю, вернется сюда власть народная, а обновленный Союз советских народов будет вновь прирастать Сибирью.
В КРЕМЛЕ И НА СТАРОЙ ПЛОЩАДИ
В этой главе речь идет о событиях, происходивших непосредственно в Кремле, поскольку высший политический орган страны — Политбюро ЦК КПСС — заседал именно в Кремле и, конечно, на Старой площади, в здании ЦК. Но читателю не следует рассчитывать на сенсационные разоблачения, пикантные подробности и уничижительные характеристики политических деятелей. Речь о другом — о попытке серьезного политического анализа, предпринятой на основе новых или малоизвестных читателю фактов.
Поздний звонок
В апреле 1983 года, после семнадцати лет работы в Сибири, в Томске, я был переведен в Москву и утвержден заведующим Отделом организационно-партийной работы ЦК КПСС, а говоря иначе, — отделом кадров и партийных комитетов. Впрочем, если учесть существовавшую в те годы систему партийно-государственного руководства, то речь шла о кадрах в самом широком смысле, включая советские, хозяйственные.
В тот период Генеральным секретарем ЦК КПСС был Юрий Владимирович Андропов. Впервые я с ним познакомился только в феврале того же года, а встреча апрельская, когда меня утверждали в новой должности, была по счету лишь второй. Юрий Владимирович категорически отказался от подбора руководящих кадров по принципу личной преданности, с учетом прежней совместной работы, что было свойственно его предшественнику.
Чтобы убедиться в этом, достаточно перечислить некоторых людей, на которых опирался Андропов: Горбачев — с Северного Кавказа, Рыжков — с Урала, Воротников — из Центральной России, Чебриков — с Украины, Лигачев — из Сибири… Но это, разумеется, не означает, что выбор Андропова был случайным. Да и я не случайно попал в поле его зрения, когда речь зашла о подыскании руководителя одного из ключевых отделов ЦК.
В тогдашнем составе Политбюро ЦК КПСС был человек, который не только предложил мою кандидатуру Андропову, но и активно способствовал моему переводу в Москву.
В те памятные для меня апрельские дни 1983 года события развивались неожиданно и стремительно. Я прилетел в столицу на совещание по вопросам сельского хозяйства, которое проводил лично Андропов. В Свердловском зале Кремля собрались в тот раз все члены Политбюро, секретари ЦК и обкомов партии, многие аграрники — в общем, те, кто был связан с реализацией принятой годом ранее Продовольственной программы. Докладывал на совещании Горбачев, занимавшийся в то время аграрными проблемами, — докладывал резко, остро. с критикой и местных руководителей, и центра.
Помню, я послал в президиум совещания записку с просьбой предоставить слово для выступления, однако не питал на этот счет особых надежд. За весь брежневский период, за те семнадцать лет, что я работал первым секретарем Томского обкома партии, мне ни единого раза не удалось выступить на Пленумах ЦК. В первые годы я исправно записывался на выступления, однако с течением времени надежды выветрились: стало ясно, что на трибуну постоянно выпускают одних и тех же ораторов — надо полагать, таких, которые хорошо знали, что и как надо говорить. В такого рода дискриминации я не усматривал козней против себя лично — в таком положении находились многие секретари обкомов, которые давно и добросовестно тащили свой нелегкий груз. Например, Манякин С.И., проработавший в Омске более двадцати лет, человек опытнейший, деловой и очень толковый, за все те годы выступил на Пленуме ЦК только один раз.
Но с приходом Андропова секретари обкомов сразу ощутили, что в ЦК начались перемены. Возникли новые надежды. Это и побудило меня на аграрном совещании в Свердловском зале Кремля подать записку в президиум.
Не прошло и часа, как мне предоставили слово.
Как всегда, текст выступления у меня был приготовлен заранее — на всякий случай. Однако я почти не заглядывал в бумажку, ибо говорил о выстраданном — о том, как за 7—8 лет Томская область из потребляющих продовольствие перешла в разряд производящих. Говорил и о том, что население Западной Сибири прирастает за счет нефтяников, газовиков и кормить их нужно, прежде всего развивая сельское хозяйство на месте. И, конечно, напомнил о суровых условиях северо-запада Сибири, о бывшем каторжном Нарыме: Бог создал рай, а черт — Нарымский край. Напоминание, разумеется, не было случайным — со времени памятной размолвки с Сусловым я не оставлял мысли об увековечении жертв сталинских репрессий.
Впрочем, это тема другой главы…
Совещание в Кремле закончилось часов в шесть вечера, и я поспешил в ЦК, чтобы решить у секретарей некоторые конкретные томские вопросы. И как сейчас помню, поздним вечером добрался, наконец, до квартиры сына, который жил в Москве, чтобы навестить его перед отлетом в Томск.
Самолет улетал утром. Билет был в кармане, и я намеревался пораньше лечь спать: ведь по томскому времени, которое опережает московское на четыре часа, уже наступила глубокая ночь.
Но в десять часов вечера неожиданно зазвонил телефон. Просили меня.
Я взял трубку, конечно, не подозревая, что этот поздний телефонный звонок круто изменит всю мою жизнь и что такие же внезапные поздневечерние телефонные звонки, словно зов судьбы, прозвучат в феврале 1984 года, в тот день, когда умер Андропов, и в марте 1985 года, в тот день, когда умер Черненко. Короче говоря, я взял трубку и услышал:
— Егор, это Михаил… Надо, чтобы завтра утром ты был у меня.
С Горбачевым мы познакомились в начале семидесятых, случайно оказавшись в составе делегации, выезжавшей в Чехословакию. С тех пор на Пленумах ЦК КПСС, в дни партийных съездов, когда в Москве одновременно собирались все секретари обкомов и крайкомов, мы неизменно и дружески общались, обменивались мнениями по вопросам и частным, и общим. А когда Горбачев стал секретарем ЦК, а затем членом Политбюро, да вдобавок по аграрным проблемам, я стал часто бывать у него. К тому же Горбачев в те годы был единственным членом Политбюро, которого можно было застать на рабочем месте до позднего вечера. Это обстоятельство было немаловажным для сибирского секретаря обкома, который, приезжая в Москву, с утра до ночи мотался по столичным ведомствам, решая вопросы развития нефтехимии и пищевой индустрии, «выбивая» лимиты средств для создания современной строительной базы, центра науки и культуры, да и вообще занимаясь множеством проблем, касавшихся жизни и быта томичей.
Нетрудно было предположить, что на аграрном совещании в Кремле слово мне дали именно благодаря Горбачеву. И когда раздался тот поздний телефонный звонок, в первый момент я решил, что Михаил Сергеевич хочет высказать свои соображения в связи с моим выступлением — по мнению тех, кто подходил ко мне после совещания, оно вышло, как говорится, к месту.
— Михаил Сергеевич, но у меня билет в кармане, вылетаю рано утром, — ответил я.
Так уж издавна повелось между нами, что Горбачев называл меня Егором, а я обращался к нему по имени-отчеству.
— Надо задержаться, Егор, — спокойно сказал Горбачев, и по его тону я сразу понял, что звонок никакого отношения к сегодняшнему совещанию не имеет. — Придется сдать билет.
— Все ясно, утром буду у вас, — без дальнейших дебатов согласился я, хотя как раз ясности-то никакой не было.
Впрочем, скажу сразу: такого рода случаи, сопряженные с отменой вылета и сдачей авиационных билетов, — вовсе не редкость для секретарей обкомов партии, прибывавших по делам в столицу. В те годы лично мне, наверное, раз десять приходилось сдавать билет и откладывать отъезд в Томск по причинам весьма прозаического характера. То переносится нужная встреча с кем-нибудь из министров или руководителей Госплана, то, наоборот, замаячила встреча, ранее не запланированная. Да мало ли какие неожиданные дела могут задержать в столице секретаря обкома, прилетевшего за три тысячи километров. Лучше уж задержаться на день, чем прилетать снова.
В общем, в ту ночь я спал крепко, домыслами не мучился, а наутро, ровно в десять часов, был у Горбачева — главный подъезд, третий этаж, справа.
Конечно, можно было бы прийти и пораньше — прямо к девяти часам. Но, повторяю, я оставался в полном неведении относительно истинных целей приглашения, а по собственному опыту знал, что у каждого руководителя рабочий день начинается со знакомства с обстановкой, чтения экстренных сообщений и перекройки заранее спланированного распорядка в том случае, если возникали непредвиденные обстоятельства. К тому же был четверг, на одиннадцать часов назначено заседание Политбюро. Это я, разумеется, учитывал, ибо знал, что время заседаний ПБ соблюдается неукоснительно: именно по четвергам и именно в одиннадцать часов — такой порядок был заведен еще при Ленине и в целом сохранялся почти до XXVIII съезда КПСС.
Поскольку точного часа встречи Горбачев мне не указал, исходя из всего вышесказанного, я и решил, что для него самым удобным временем будет десять утра. И, как говорится, с боем часов открыл дверь его приемной.
С этого момента и начались для меня новый отсчет времени, новая пора жизни, перед которой поблек даже бурный томский период.
Горбачев принял меня моментально и, поздоровавшись, сразу огорошил:
— Егор, складывается мнение о том, чтобы перевести тебя на работу в ЦК и утвердить заведующим организационно-партийным отделом. Вот что я пока могу тебе сказать. Не больше. Все зависит от того, как будут развиваться события. Тебя пригласит Юрий Владимирович для беседы. Он меня просил предварительно с тобой переговорить, что я и делаю. Это поручение Андропова.
Честно говоря, внутренне я испытал определенное замешательство. Вопрос был не таким уж простым, как может показаться на первый взгляд. Дело в том. что заведующим орготделом в ту пору был Капитонов И.В. Конечно, Политбюро вправе своим решением заменить его, но ведь Капитонов — секретарь ЦК, и тут уже правомочен только Пленум ЦК. Кроме того, второй секретарь ЦК КПСС Черненко в это время находился в отпуске, при нем Горбачев вряд ли смог бы так решительно вмешаться в кадровые вопросы, тем более что речь шла о заведующем орготделом. Среди членов Политбюро существовала негласная, но нерушимая субординация — не вмешиваться в кадровые вопросы, если они не входят в твои обязанности. Этот порядок, кстати, неукоснительно соблюдал впоследствии и я сам, он в значительной мере исключал возможность целенаправленного воздействия на подбор кадров со стороны каждого члена ПБ в отдельности, оставляя это право за Генсеком и, разумеется, за всем Политбюро в целом, так как окончательное решение принималось коллегиально.
Поскольку события явно развивались нестандартно, мне стало ясно, что Горбачев пользуется доверием Андропова.
Однако ко всем этим сиюминутным оценкам ситуации примешивались и соображения иного порядка.
Впервые на работу в ЦК меня пригласили в 1961 году — это был период, когда былые, еще сталинских времен, обвинения в троцкизме, угрожающе обрушивавшиеся на меня, уже не «портили биографию» и не препятствовали работе в центральном аппарате. Не вдаваясь здесь в подробности, упомяну, что в пятидесятых годах я был секретарем райкома партии в том самом районе Новосибирска, где создавался знаменитый Академгородок. Весь стартовый период Академгородка бок о бок работал с академиками Лаврентьевым, Христиановичем, Марчуком, Будкером и другими выдающимися советскими учеными, от которых многому, очень многому научился. Впоследствии меня избрали секретарем Новосибирского обкома партии по идеологии, и уже с этой должности пригласили в ЦК — заместителем заведующего отделом агитации и пропаганды Бюро ЦК КПСС по РСФСР. А затем, после очередной реорганизации, потрясавшей в те годы партаппарат, утвердили замзавом орготделом этого же бюро.
Первые два-три года мне было интересно работать в ЦК: расширился кругозор, пришло более глубокое понимание многих общественных явлений. Словом, «интеллектуальный багаж» основательно пополнялся, а это, повторяю, всегда интересно. Но постепенно я стал ощущать все возрастающую тоску по живой работе с людьми. Интерес к делу падал, я буквально тяготился, мучился, возвращался вечерами домой в скверном настроении. И в 1965 году, посоветовавшись с женой Зинаидой Ивановной, написал на имя Брежнева заявление, в котором просил направить меня на партийную работу куда-нибудь подальше от Москвы, желательно в Сибирь. Разумеется, фразы «куда-нибудь подальше от Москвы» в заявлении не было, однако предварительно я поговорил со своим непосредственным руководителем — заведующим орготделом Капитоновым и уж с ним-то говорил откровенно, начистоту. Капитонов меня поддержал.
Дело в том, что в послесталинский период ротация руководящих партийных кадров — их перемещение из центра на периферию и обратно — носила вполне определенный и отнюдь не случайный, а целенаправленный, я бы сказал волнообразный характер. Когда Хрущев окончательно утвердился у власти
Но при Брежневе сразу же начался обратный процесс. Капитонова быстро, уже в 1964 году, вернули в Москву и утвердили заведующим орготделом. Отозвали из Томска в столицу Марченко… В общем, Брежнев собирал тех, кого разогнал Хрущев, и в свою очередь перемещал тех, кого Хрущев собрал. В частности, весьма опытного и известного в партии деятеля, кандидата в члены Президиума ЦК КПСС Ефремова отправил в Ставрополь, чуть позже спровадил на пенсию Председателя Совмина России Воронова…
Правда, эта «волнообразная» тенденция меня не касалась, — мои связи с хрущевской командой ограничивались лишь тем, что на работу я ездил в служебном автомобиле вместе с Бурлацким и Арбатовым. Бурлацкий, как тогда шутили за глаза, носил в этой команде чемоданы, причем даже не самому Никите Сергеевичу, а его зятю Аджубею. Правда, сегодня, видимо, за давностью лет, все смотрится иначе: Бурлацкий выглядит чуть ли не главным советчиком Хрущева, а вот об Аджубее почти не слышно.
Кстати, в июне 1985 года мне принесли письмо Аджубея, адресованное в ЦК, в котором была высказана поддержка новому курсу и содержалась просьба снять сусловские ограничения на публикации под своей фамилией. Я не знал, что существовали негласные запреты, и был потрясен: разве можно так поступать с людьми? Разве можно запрещать журналисту печататься под своим именем? Разумеется, я показал это письмо Михаилу Сергеевичу, и мы положительно решили поставленный в нем вопрос. Аджубей вновь начал без псевдонимов печататься в газетах и журналах. Однако по каким-то неясным для меня причинам по-настоящему на арену общественной деятельности он так и не вернулся.
Но я несколько отвлекся. А возвращаясь к событиям 1965 года, скажу, что не сомневался: мое заявление на имя Брежнева будет быстро рассмотрено. В ту пору мало было охотников покидать Москву, переезжать в провинцию, а вдобавок в Сибирь. А я, кстати, переезжал из Москвы в Сибирь уже в третий раз. Однако прошла неделя, вторая, третья, а никаких сигналов сверху не поступало. Лишь примерно через месяц последовал вызов к Генеральному секретарю. [1] В его кабинете находился и Капитонов. Я, конечно, понял, что в предварительном порядке мой вопрос решен положительно: для отказа Генсек к себе не приглашает. Но куда именно мне предложат поехать, не знал.
Брежнев, в те годы еще энергичный и деловой, сказал:
— Садись… Ты, наверное, переживал, что мы тебя долго не приглашали? Но не в тебе дело, с тобой все ясно, мы тебя знаем… Тут была задержка с Марченко, долго подбирали ему место. Значит, просишься в Сибирь? Мы вот тут подумали и решили послать тебя в Томск. Как на это посмотришь?
То, что меня направляли в Сибирь, — это было просто счастье! Но что касается Томска, то здесь я особой радости не ощутил: знал, что Томская область запущенная, лежит вдали от больших дорог. Тогдашний секретарь обкома, что называется, спал и видел, когда же его вернут в столицу. Соответственно шли в области и дела. Однако все эти соображения я, естественно, оставил при себе и сразу дал согласие. А когда вышел из кабинета Генсека, то подумал, что вариант не такой уж плохой: во всяком случае, в этой сибирской области можно от души поработать, понять, на что ты в действительности способен.
И теперь, с дистанции времени, могу сказать, что томский период был самым интересным, самым прекрасным в моей жизни. Это был период душевного подъема. Если бы я больше нигде не работал, то все равно имел бы все основания считать свою жизнь удавшейся, а себя — счастливым человеком. Хотя приходилось, конечно, нелегко, порой часа свободного не выкраивал, как говорится, трудных дней было множество, но в тягость — ни одного. С чудесными людьми свела меня в эти годы судьба! И это, пожалуй, главное, ибо без настоящего товарищества пусто жить человеку. Помню, в 1983 году, когда я улетал в Москву и провожали меня в томском аэропорту члены бюро обкома, прощаясь, я сказал:
— Да-а, семнадцать лет — это не семнадцать мгновений… Но я снова забегаю вперед. А в то утро, когда услышал от Горбачева неожиданное для меня известие, мне мгновенно припомнились события 1964—1965 годов, связанные с приходом в ЦК Капитонова. Окончательно стало ясно: в партии действительно начинается новый этап — замена заведующего орготделом указывала на это неопровержимо. И еще подумалось: странно все-таки распорядилась судьба — семнадцать лет назад, уезжая «из-под» Капитонова в Сибирь, мог ли я предположить, что меня будут прочить на смену ему? Кстати, Капитонов — человек порядочный, честный, и вопрос носил объективный характер: независимо от личных качеств тот, кто при Брежневе занимался кадрами, при Андропове, конечно, должен был покинуть свой пост. Это разумелось само собой.
Между тем Горбачев снял трубку «кукушки» — прямого телефона, связывающего Генерального секретаря с членами Политбюро:
— Юрий Владимирович, у меня Лигачев. Когда вы могли бы его принять?.. Хорошо, я ему передам. И, положив трубку, ободряюще сказал:
— Он примет тебя прямо сейчас. Иди. Ну что ж, Егор, желаю!
Я поднялся на пятый этаж и пошел к кабинету № 6, где по традиции работали Генеральные секретари. В ту пору мне было уже шестьдесят два года. За плечами нелегкая жизнь, в которой хватало драматизма. Да и политический опыт накопился за десятилетия немалый. Томская область уверенно «встала на крыло». В общем, цену я себе, конечно, знал. А главное, совершенно не думал о карьере — в этом была моя сила. Да и какая карьера в шестьдесят два года? Хотя физически благодаря здоровому образу жизни я чувствовал себя великолепно и готов был впредь тянуть любой воз, но, повторяю, по возрасту уже не беспокоился за свою судьбу, а потому телячьего восторга в связи с возможным новым назначением в Москву не испытывал.
Знаете, у каждого возраста есть своя сила и свои слабости. Когда человеку за шестьдесят, суетное, сиюминутное ослабевает в нем, зато все заметнее сказывается накопленная на жизненном пути мудрость. Да, не каждому суждено испытать эти внутренние, душевные перемены, но мне очень близки мысли Льва Толстого, который писал, что, достигнув вершины лет, человек оставляет в прошлом личные стремления и получает возможность полностью сосредоточиться на гражданских чувствах, на служении Отечеству. Правда, Толстой связывал эту душевную перемену с пятидесятилетним возрастом. Но то ведь было сказано в прошлом веке. А в нынешнем возрастные границы сдвинулись.
При этом надо, конечно, иметь в виду, что в высшем эшелоне власти необходимо сочетать руководителей различных возрастов, ибо здоровое тщеславие, свойственное людям помоложе, — столь же необходимый элемент руководящей группы, как и опыт, рассудительность, приходящие с возрастом. В этой связи хочу сказать о следующем. Впоследствии, когда брежневский период окрестили застойными годами, я был согласен с этим определением лишь отчасти. Да, в руководящем ядре партии оказалось явно избыточное число политиков преклонного возраста, которые уже не имели перспективы и были озабочены лишь удержанием в своих руках власти. Но если говорить о стране в целом, то на необъятных наших просторах картина была неодинаковая.
В эти годы на востоке страны были созданы крупнейшие народнохозяйственные комплексы, в том числе западносибирский нефтегазовый и нефтехимический комплекс мирового масштаба. В европейской части страны поднялись ВАЗ, КамАЗ, да и другие стройки, которые никак не назовешь застойными. В 60—70-е годы национальный доход вырос в 4 раза, ввод жилья — более чем в три раза. Был достигнут военно-стратегический паритет между СССР и США. Усилиями многих людей страна продолжала продвигаться вперед, хотя в последние годы брежневского руководства заметно снизились темпы роста экономики, разрастались злоупотребления властью, падала дисциплина, целые зоны страны были вне критики.
Поделиться книгой: