Не претендуя, разумеется, на исчерпывающий ответ, хочу тем не менее высказать некоторые соображения на этот счет.

Известно, что в последние годы правления Брежнева разрыв между словом и делом стал распространенным явлением. Нередко говорили одно — делали другое. К примеру, пропагандировали «экономную экономику», а в действительности беспечно «проедали» сотни валютных и рублевых миллиардов, вырученных от продажи нефти и алкогольных напитков. После апрельского Пленума ЦК 1985 года такое расхождение слова и дела начало преодолеваться— и в политике, и в экономике. Мы трезво, реально произвели переоценку состояния народного хозяйства, на этой основе и была разработана концепция перестройки. Никто не вправе предъявить советскому руководству претензии в том, что оно выдвигало фальшивые лозунги. В процессе поиска на пути перестройки были ошибки, были просчеты, однако намеренных, обманных «петель» не было.

Так обстояло дело в принципиальных государственных и политических подходах. Но если с этих высот спуститься в сферу конкретных решений, то здесь просматривается совсем иная картина, Здесь разрыв между словом и делом не только не был преодолен, но и возрос. Правда, эта проблема повернулась иной гранью. Раньше говорили одно, а делали другое. Теперь говорили — мало что делали. Конечно, сказывалась новизна и масштабность преобразований, а также недостаток политического опыта. Пагубно влияло на политику отставание общественных наук, в том числе экономических. И такой фактор, как запаздывание с принятием решений.

Сколько справедливых слов было сказано на заседаниях Политбюро, в выступлениях по телевидению в связи с той или иной кризисной ситуацией! Как верно говорил Горбачев о положении в партии, в средствах массовой информации! Широко распространенное мнение о том, что высшее политическое руководство якобы находилось «не в курсе» каких-то событий, слабо ориентировалось в обстановке, — глубоко ошибочное мнение. Политбюро располагаю практически исчерпывающей информацией в связи со всеми конфликтными ситуациями: будь то чисто политические, экономические, финансовые или межнациональные.

Помню, в связи с этим кто-то сказал мне о Горбачеве: Михаил Сергеевич такой Президент, который хочет войти в историю чистым, чтобы никто не посмел обвинить его в диктате. Он и сейчас ставит себе в заслугу то, что не воспользовался представленными ему особыми полномочиями как Президент страны. И это притом, что страна расстроена, жизнь людей стала крайне тяжелой, возникли районы, где идет самая настоящая братоубийственная война.

Возможно, что особая забота о своем «историческом облике» и впрямь порой удерживала Горбачева от решительных, необходимых, но непопулярных мер. Это, как известно, оборачивалось большими бедами, нарастанием противоречий, что способствовало дальнейшему обострению ситуации.

И все-таки только ли это? Проанализировав большое количество фактов и бесед с Михаилом Сергеевичем, я пришел к такому выводу. То была тактика, однако тактика особого рода.

Горбачев принадлежит к тем политикам, которые исповедуют правило: принимать меры, притом решительные, когда обстановка не то что созрела, а перезрела. Он словно ждал, чтобы яблоко созрело, упало на землю, и только тогда принимались меры по ликвидации последствий.

Горбачева всегда волновало, как будут восприняты в стране и мире предлагаемые им решения того или иного конфликта. И он выжидал. И обвинениям, и ошибкам он предпочитал упреки в запаздывании — они до поры до времени не так опасны для политической репутации. Вдобавок вмешательство постфактум создавало своеобразный ореол «спасителя», явившегося на помощь после беды. Ну а что касается колоссальных издержек от конфликта, людских и материальных потерь, которых можно было и необходимо было избежать, то эти вопросы постфактум уже не акцентировались, все внимание сосредоточивалось на «мерах по устранению последствий».

Да, порою Горбачев «исправлял» собственные ошибки. Примеров тому немало. Кто-то «неизвестный» увел партию из сферы экономики, ослабил принцип демократического централизма, партийную дисциплину, а потом зазвучал призыв Генсека к коммунистам заняться экономикой, укрепить дисциплину в партии. «Кто-то» чрезмерно радикализовал развитие экономики, пытался еще в 1988 году ввести рыночные отношения, забежал вперед, что привело к катастрофическому нарушению хозяйственных связей и спаду производства, расстройству денежного обращения, а потом Президент требует восстановления разрушенных договорных связей. «Кто-то» вовремя не распознал опасность махрового национализма, не дат ему бой, в результате чего под угрозой оказалось само существование нашего государства, а затем Горбачев предпринимает «отчаянные и благородные усилия» по спасению Союза.

Этот перечень ошибок и мер по их исправлению можно продолжить. Хочу повторить, что после 1988 года политика перестройки по сути стала представлять собой «погоню за собственным хвостом». А в результате страна сползла к краю бездны. Ибо «кто-то» — это сам Горбачев.

О каком-то незнании ситуации, неведении опасностей говорить не приходится — Горбачева, всех нас многократно предупреждали о них, вокруг таких вопросов на Пленумах, Политбюро шла острая борьба, и самые важные моменты борьбы — по вопросам экономики, единства партии, вокруг национализма — отражены в этой книге. Но Михаил Сергеевич находился под влиянием праворадикалов, назвавших себя «прорабами перестройки». На самом же деле это могильщики социалистической перестройки.

Главный вывод из всего сказанного, вывод абсолютно объективный, поскольку он основан на анализе и сопоставлении всем известных фактов и событий, заключается в следующем.

Начиная с 1989 года первоначальная концепция перестройки под влиянием праворадикальных идей претерпела существенные изменения. В сфере политики начались зигзаги, импровизации и расшатывания партии, государства, социальное и политическое перерождение перестройки.

Страну все сильнее лихорадило, пока она не попала в разрушительный флаттер[6]. И в этой закритической, поистине предельной ситуации Горбачев одно время стал… возвращаться к истокам перестройки.

Выступая во время своей поездки по Белоруссии в марте 1991 года, Горбачев подверг радикализм справедливой критике, в очередной раз подтвердив сказанное:«кто-то» дал полную свободу радикалам, связав руки здоровым силам в партии, а теперь он все расставляет на свои места. Горбачев назвал приверженность социалистическому выбору, консолидацию здоровых сил общества, бережное отношение к историческим традициям, особую заботу о народной нравственности, повышенное внимание к вопросам патриотизма. Читая эти выступления Горбачева, я не мог избавиться от странной мысли: ведь это как раз то, именно то, к чему многие коммунисты и я беспрестанно призывали, начиная с 1987 года, и за что удосужились ярлыка «противников перестройки».

В белорусских выступлениях Горбачева обратила на себя внимание позиция в отношении КПСС. После долгого молчания он вновь обратился к партии, заговорил о единстве партии, о том, что именно КПСС является активным, интегрирующим фактором в обществе, что достижение согласия общественных сил во имя Отечества и блага народа лишь под силу КПСС.

Но, простите, ведь именно этого и добивались многие коммунисты, именно это они отстаивали в борьбе с антисоветчиками, антикоммунистами, пытавшимися развалить, разложить партию. И разве не сверху исходили многие веяния, парализовавшие партию на сложнейших этапах предвыборной и политической борьбы? Разве не руководство партии отодвигало ее от экономики, а теперь призывает подставить плечо трудовым коллективам? Разве не Генеральный секретарь предложил свернуть работу Секретариата, что резко ослабило организующую и контрольную функции ЦК в партии? А чем объяснить снижение роли Политбюро после XXVIII съезда и перебои в его деятельности?

Горбачев в очередной раз занял свою привычную позицию: «кто-то» ослабил партию, а он, Горбачев, ее мобилизует.

Однако меня тревожит главный вопрос: в какой мере Горбачев был искренен? [7]

Ясно одно: ни Горбачев, ни его «демократическая рать» не смогли предложить реального продвижения страны по пути прогресса. Уже в самом начале прихода к власти (1991 г.) в некоторых местных Советах, «демократы» буквально в считанные месяцы дискредитировали себя, оказались беспомощными в решении практических вопросов, восстановили против себя людей. Люди, самозванно нарекшие себя «демократами», на поверку оказались лидерами с монопольным мышлением, не приемлющими инакомыслия, вплоть до запрета на издание и распространение альтернативных газет. Занялись распродажей национального богатства России ради сиюминутных выгод. Иначе, впрочем, и быть не могло: если «поскрести» слегка «наших плюралистов», то нетрудно обнаружить, что почти все они были весьма активными деятелями «застойных» времен, преуспевшими и сделавшими карьеры на воспевании «развитого социализма».

А перевертыши, идеологические «попы-расстриги», известно, — самый ненадежный люд. Изменив своей вере единожды, они будут юлить и вилять бесконечно.

Но так или иначе, а на определенном этапе перестроечного процесса этим перевертышам удалось убедить влиятельные круги на Западе в том, что они являются реальной политической силой, которая способна перехватить власть и повести за собой страну. Поэтому Запад оказал им определенную помощь. О пропагандистской поддержке я уже упоминал. И в этой связи позволю себе процитировать несколько сообщений зарубежной прессы, относящихся к разным периодам перестройки.

В середине 1988 года японская газета «Асахи ивнинг ньюс» писала: «Лигачев, которому 67 лет, расценивается в кругах советской интеллигенции как консерватор, чей осторожный подход к переменам сделал его маяком противников проведения реформ…

Согласно этой версии Яковлев, один из ближайших помощников Горбачева, полностью контролирует средства массовой информации, а другой, Разумовский, ведет организационные дела в партии». В тот же период газета «Вельт» (ФРГ) писала: «Лигачев все активнее разворачивает свою деятельность в области политики. Он выступает все чаще и чаще, затеняя руководящую позицию Михаила Горбачева… Его тезисы отмечены жесткостью и энергичностью. Однако он хочет действовать осторожнее, отказывается от радикальной перемены курса».

Так писала зарубежная пресса в 1988 году. А теперь для сравнения процитирую иностранные газеты 19.86 года. Австрийская «Ди прессе» 17 июля указывала:

«Некоторые наблюдатели считают Лигачева консерватором, „тормозным редуктором“ рядом с Горбачевым. Подобное суждение даже отдаленно не отвечает всему его облику. В Воронеже, например, Лигачев сказал следующее: „Надо дать простор людям инициативным, энергичным, мыслящим и действующим смело, нестандартно. Такие люди — наше огромное богатство, и их нужно всемерно поддерживать“. И он осудил тех работников, „кто пытается тормозить начатый партией процесс перестройки, сбить подъем самостоятельности людей“. Ни один консерватор так не скажет, разве что с целью маскировки. Но уж если кто презирает двуличие и притворство, то это сам Егор Лигачев. Это правда, что Лигачев кажется старомодным. Он является воплощением самой непримиримой воинствующей порядочности, явления, вызывающего поначалу чувство неприятия, но затем — чувство облегчения в той Москве, которая почти 20 лет имела дело с моральной беззаботностью эры Брежнева. В глазах Михаила Горбачева этот энергичный человек зарекомендовал себя как идеальный спутник для нового начала, как беззаветный и скромный борец без каких-либо амбиций на первое место, как морально неуязвимый и непоколебимый таран в кадровой политике, которому можно было поручить „расчистку территории“ в условиях кадрового наследия эры Брежнева. Изгонять торгашей из храма для Лигачева — это не только политическая, но и нравственная обязанность…»

И еще одна цитата, на сей раз уже не обо мне. Канадский журналист Дэвид Леви сообщал по «Радио Канада» о пресс-конференции Яковлева: «На первой пресс-конференции Александра Яковлева, посвященной гласности, его гневная реакция на вопросы западных журналистов, пожалуй, свидетельствовала о влиянии, которое оказала на него канадская демократия во время его долголетнего пребывания в Оттаве. Однако это влияние проявилось в отрицательном смысле и было классическим примером оперирования полуправдой… Судя по позиции, которую занял Александр Яковлев, он, по-видимому, не прочь, чтобы вернулись прежние дни».

Итак, всего лишь за полтора года мнения западной прессы изменились диаметрально: Яковлев, который был «не прочь, чтобы вернулись прежние дни», превратился в «одного из ближайших помощников Горбачева», а оценка Лигачева претерпела обратную метаморфозу — от «беззаветного и скромного борца без каких-либо амбиций на первое место» до «затенения руководящей позиции Горбачева». Для людей, политически грамотных, в такой перемене никакого ребуса нет: Запад помогал радикалам, псевдодемократам лоб в лоб столкнуть меня с Горбачевым, а в это же время всячески приподнимал Яковлева.

Советская перестройка — это очень важная составляющая современной мировой истории, и задумана она была не только в интересах советских народов, но также ради общечеловеческой пользы. Почему же Запад соблазнился радикализацией политических и экономических процессов в СССР, что в итоге поставило под удар хорошо начатое дело?

Вопрос заключается в том, что Запад не отказался от идеологических и пропагандистских подходов к мировому и межгосударственному сотрудничеству. Более того, политики Запада, их спецслужбы почуяли, что появилась возможность сокрушить Советский Союз внутренними силами, противостоящими социализму, реализовать то, что им не удавалось сделать на протяжении десятилетий, в том числе силой оружия.

«ОХОТА НА ВЕДЬМ»

Трещина

К осени 1987 года в праворадикальной прессе стала четко вырисовываться та линия, которую правильнее всего было бы назвать искажением, очернительством советской истории.

Стремление глубоко разобраться в непростом прошлом было одним из важнейших условий процесса обновления, начатого в апреле 1985 года. Слишком много белых пятен накопилось в нашей истории. XX съезд КПСС, разоблачивший культ личности Сталина, безусловно, потряс, совершил переворот в сознании людей.

В общем, предстояло широко открыть, буквально распахнуть двери в наше прошлое, чтобы перед глазами народа предстал жизненный труд отцов, дедов и прадедов — во всей его необъятности, героизме, трагизме, но и величии.

За эту задачу мы принялись сразу же еще в 1985 году. Если поднять газетно-журнальные подшивки того времени, то легко заметить, как быстро пресса начала наполняться публикациями с историческим уклоном. При этом ученые и журналисты все смелее вторгались в так называемые запретные темы тридцатых годов, особенно связанные с трагическими событиями. Такой повышенный интерес был понятен, оправдан, более того — закономерен.

Но постепенно тон исторических публикаций стал меняться. В первое время речь шла об анализе случившегося, о создании таких правовых механизмов, которые навсегда исключили бы возможность повторения репрессий. О трагических ошибках минувших лет писали с болью, с глубокими пережиданиями. Такой подход, продиктованный заботой о том, чтобы извлечь уроки из прошлого, можно было лишь приветствовать. Однако позднее акценты сместились: о былых беззакониях заговорили едко, со злорадством, бичуя, а не врачуя, не в назидание потомкам и современникам, а обывательски смакуя беды, выпавшие на долю старших поколений. При этом читателя подводили к одному: во всем виновата общественная система, а значит, ее надо заменить.

Главное же состояло в том, что поток, буквально девятый вал такого рода обличающих статей, захлестнувший средства массовой информации, начал заметно деформировать историческую ретроспективу. Прошлое представало со страниц праворадикальной печати не многомерным, не противоречивым сочетанием достижений и ошибок, а исключительно в мрачных, даже грязных красках. В нем, судя по публикациям, не было ничего доброго, отцы и деды наши бесцельно отмучились на этой земле, погрязая в несчастьях, распадалась связь времен…

Этот несправедливый, очернительский, не соответствующий истине уклон будоражил, взвинчивая общественную атмосферу. И был нацелен против коммунистов, КПСС, против истории партии (еще раз скажу: трудной, но славной), в конечном счете — против народа, его исторической памяти. Как тут не вспомнить Достоевского, который говорил, что нам нужно самоуважение, а не самооплевывание.

Другое отступление от исторической правды состояло в следующем. Одним из печальных наследии прошлого был сам подход к истории: летосчисление великой страны вели по преимуществу только с 1917 года, мало внимания уделяя ее тысячелетнему пути. В общем, как говорится, родства не помнили. Но рост национального самосознания, начавшийся в период перестройки, вполне закономерно дал всплеск интереса к истории и культуре предков. Этот, по моему мнению, благотворный процесс можно было наблюдать во всех республиках, в том числе в Российской Федерации. Но что касается России, то некоторые делали для нее исключение, не одобряя нарастающую тягу к ее истории, традициям.

Противодействие началось, вообще говоря, еще в 1972 году с нашумевшей статьи А.Н. Яковлева «Об антиисторизме», в которой он резко выступил против пробуждающегося русского самосознания, несправедливо навесив на него ярлык «патриархальщины, национализма и шовинизма». Эта линия отчетливо продолжалась и в перестроечное время, когда Яковлев вернулся в ЦК КПСС и вновь возглавил отдел пропаганды. Более того, в одном из интервью академической газете «Поиск» он заявил, что и сегодня готов подписаться под каждым словом своей статьи 1972 года.

Разрушительная работа радикалов-лжедемократов в сфере исторического сознания народа ставила своей целью идейно обессилить общество. И делалось это для того, чтобы обманом убедить людей отказаться от подлинно социалистического развития.

Но была еще одна немаловажная причина, побуждавшая лжедемократов искажать и чернить нашу историю: они приносили в жертву прошлое, чтобы героями вернуться на политическую сцену.

Новоявленные «прорабы» поспешно, торопливо присвоили себе благородные права борцов с последствиями культа личности Сталина и принялись сокрушать в нашей истории все подряд. Существует одно очень важное подтверждение именно таких намерений. И заключается оно в том, что «прорабы» очень уж редко ссылались на XX съезд КПСС, разоблачивший культ личности, предпочитали «забывать» о нем. Они пытались присвоить заслугу себе, и только себе. Тщеславно и отнюдь не без политического прицела они пытались писать историю этой борьбы с чистого листа.

И взялись за это в сенсационном стиле многие средства массовой информации. Естественно, они не утруждали себя серьезными научными исследованиями, скрупулезной проверкой и сопоставлением фактов. Постепенно печать образовала такие напластования в исторической тематике, что и десятилетий не хватит для того, чтобы разгрести их, добраться до сути, истины.

Современные Геростраты, перечеркивая собственные кандидатские и докторские диссертации, опрометью кинулись сокрушать все святыни прошлого: пожалуй, самый яркий здесь пример — это историк Ю. Афанасьев. Они действовали как хищники, терзавшие наше общество, разрушавшие историческую память народа, оплевывавшие такое святое понятие, как патриотизм, порочившие чувство гордости за Родину.

Должен здесь отметить еще и то обстоятельство, что в нападках на нашу историю произошло как бы смыкание интересов тех Геростратов, о которых идет речь, с определенными внешними силами, стремившимися ослабить наше государство, свалить наш общественный строй, а если брать по крупному счету — низвести великую державу до роли второстепенной страны. Но в пагубном деле размывания основ общества, извращения исторического прошлого так называемые прорабы преуспели куда больше, чем все зарубежные недруги за всю историю Советской власти. Тут их приоритет несомненен.

Но народ, лишенный исторической памяти, — это рабский народ. Даже в сталинское время не пытались вытравить из народного сознания чувство гордости за великую державу. Более того, всячески культивировали это в обществе. Неудивительно поэтому, что потоки очернительства, грязного надругательства над прошлым, извергавшиеся со страниц радикальной прессы, вызвали у миллионов людей негодование. В газеты и журналы, в ЦК КПСС посыпались десятки тысяч гневных писем, осуждавших геростратову деятельность «прорабов перестройки». Народ не желал оплевывания своей истории, своей Родины! Несмотря на многие трагические страницы, народ продолжал верить в величие Отечества. Словом, со всех сторон шел протест против духовного обнищания. Сильно была задета патриотическая струна советских людей.

Об этом же с болью говорили люди во время моих многочисленных командировок по стране. Я понимал: происходит нечто неладное. Очернительство нашей истории деформировало первоначальный замысел политики перестройки, лишало ее исторической преемственности. А ведь как важно было для преодоления трудностей, возникших в период перестройки (как это было прежде в годы испытаний, выпадавших на долю Советского Союза — вспомним хотя бы суровое время Великой Отечественной войны), опереться на славную историю народов нашей страны, чувство гордости ее граждан. Могу определенно сказать: именно патриотизм народа мы относили к числу движущих сил перестройки.

С этого мы начинали. А к чему пришли уже к середине 1987 года? К искусственно привнесенным в общество раздорам, которые выдавались за борьбу с теми, кто якобы противодействует перестройке. К угнетающей «обработке мозгов» очернительскими публикациями, к оплевыванию патриотизма, интернационализма…

Между тем на Политбюро было решено провести Пленум ЦК, посвященный проблемам народного образования. Неофициально, в рамках предварительной устной договоренности, Михаил Сергеевич предложил мне сделать доклад на Пленуме. Это было важным поручением, и я исподволь начал готовиться.

Основательно изучали положение в школах, вузах, смотрели, что удалось сделать после Пленума ЦК на эту же тему, проведенного в 1984 году, а что осталось на бумаге. Кроме того, конечно же, процессы демократизации меняли сами подходы к образованию, воспитанию и обучению. Но мне было ясно, что, помимо всего этого, необходимо обязательно включить в доклад и проблему, сформулированную мною как «проблема очернительства истории». Она имела самое прямое, самое непосредственное отношение к воспитанию молодых поколений.

Впрочем, до Пленума было еще не близко. Но, помню, в связи с приближавшимся Днем учителя Московский обком партии пригласил меня выступить на собрании педагогического актива в городе Электростали. И я решил использовать эту возможность для того, чтобы поговорить об отношении к истории.

У каждого политика бывают такие моменты, когда возникает острая потребность публично высказаться по какой-то важной теме. И он ищет случая, чтобы сделать это. Выступление перед педагогической аудиторией, на мой взгляд, было весьма удачным поводом затронуть историческую тему. И я осознанно, намеренно пошел на это, хотя не мог не понимать, что мое выступление вызовет неоднозначный резонанс.

Однако дальнейшего развития событий я предугадать не мог. Следует сказать, впрочем, что в электростальском выступлении исторической темы я коснулся кратко, намереваясь развить ее шире в докладе на Пленуме ЦК. Но поскольку именно это выступление стало отправной точкой всех последуюших нападок на меня, поскольку именно после него в моих отношениях с Горбачевым пролегла трещина, видимо, целесообразно процитировать главный «исторический» тезис выступления. Итак, цитирую:

«Сейчас немало говорят о культе личности. Очень важно ответственно разобраться в причинах этого явления, а главное — создать условия, при которых подобное было бы невозможно. Это наш святой долг, наша обязанность. Партия и народ сейчас заняты этой работой, стержень которой составляет процесс демократизации жизни общества.

Но нельзя не видеть и другое. За рубежом, да и кое-кто у нас в стране пытаются опорочить весь путь строительства социализма в СССР, представить его как цепь сплошных ошибок, заслонить фактами необоснованных репрессий подвиг народа, создавшего могучую социалистическую державу… За беззакония, совершенные в тридцатые годы, должны отвечать те, кто тогда находился у власти. Из этого и надо исходить, рассказывать молодежи о героической истории партии и страны ответственно и компетентно, что называется, дорожить истиной».

Вот, собственно, все. Правда, я еще «позволил» себе сказать несколько слов о том, как работал в Сибири в «период застоя». Вот они: «В то время я жил и работал в Томской и Новосибирской областях. И если бы меня спросили, как я отношусь к тому времени, то я бы ответил следующим образом: это было незабываемое время, по-настоящему большая жизнь. На просторах Западной Сибири усилиями всей страны в ту пору складывался мощный центр советской науки, формировался нефтегазовый комплекс мирового масштаба… Но это одна сторона медали. Наряду с позитивными изменениями в стране разрастались отрицательные явления, темпы развития экстенсивной экономики замедлились, получили распространение злоупотребления властью… Все это, вместе взятое, и составляет настоящую правду, диалектическое понимание сути времени».

Сегодня, перечитывая эти строки, я, как говорится, продолжаю настаивать на таком взвешенном подходе к истории. Это подход истинно диалектический, позволяющий в полной мере учесть уроки прошлого, не приукрашивающий историю, но и не превращающий ее в мусорную свалку.

А как это было воспринято у нас и за рубежом? Впрочем, в данном случае большое значение имеют и обстоятельства, при которых ко мне попал краткий обзор зарубежных откликов на выступление перед учителями.

В то время Горбачев находился в очередном отпуске. Я связывался с ним по телефону два раза в неделю, информируя о текущих делах. Иногда он звонил сам. И вот во время одного из телефонных разговоров Михаил Сергеевич мимоходом сказал:

— Посылаю тебе обзор откликов на твое выступление в Электростали.

По-моему, в тот же день, фельдсвязью, на очередном рейсовом самолете мне прислали из Крыма несколько страничек, переведенных с разных языков. На первой странице крупно, размашисто, почти во весь лист была написана резолюция Горбачева— вернее, не резолюция, а записка, обращенная ко мне.

Но сначала — несколько основных выдержек из того обзора. Корреспондент газеты «Тайме»: «Егор Лигачев заявил, что переоценка сталинских лет, происходящая сейчас в Советском Союзе, не должна чернить всю историю России после 1917 года. Историческая правда состоит в том, сказал он, что партия осудила культ личности, сняла ярлык „врага“ с тысяч советских людей и восстановила социалистическую законность. Тон и содержание высказываний Лигачева отличаются от большинства появляющихся сейчас комментариев по социальным и историческим вопросам и, как представляется, подтверждают, что у Лигачева есть серьезные сомнения в отношении пределов и последствий реформ советского руководителя». В итоге получилось, что я — главный сталинист, препятствующий реформам Горбачева, тянущий страну назад, в прошлое.

Далее в обзоре печати, полученном от Горбачева, следовало сообщение корреспондента агентства Рейтер:

«Лигачев изменил дебаты в Кремле по вопросу о стремлении Горбачева к гласности, выступив в защиту ряда аспектов правления Леонида Брежнева, утверждают специалисты по внешним делам. Лигачев дал поразительно иную интерпретацию брежневских лет по сравнению с той картиной инерции и застоя, которую часто рисует Горбачев. Специалисты утверждают, что выступление Лигачева представляется наиболее целенаправленной попыткой этого советского деятеля изобразить правление Брежнева как период не только неудач, но и успехов. Высшие должностные лица обычно повторяют руководителя Кремля Горбачева, подчеркивая неудачи». Далее корреспондент писал:

«Высказываясь об эпохе Брежнева, Лигачев заявил: „Национальный доход возрос вчетверо. Жизнь людей стала богаче и материально, и духовно. Был достигнут военностратегический паритет между США и СССР“. В абзаце, который специалисты оценивают как необычайно эмоциональный, Лигачев описал брежневские годы, которые он провел в сибирских городах, и заявил, что не сожалеет ни об одном дне этой работы. В январе Горбачев говорил, что правление Брежнева отмечено „пренебрежением к законам, очковтирательством, взяточничеством, поощрением приживальщины и подхалимством“. „Лигачев явно считает, что сказано уже достаточно много и что должен быть положен предел разговорам о грязи и стагнации. Он ощущает необходимость подчеркнуть, что, как свидетельствует его собственный опыт, и в эпоху Брежнева были отличные люди“, — сказал один из иностранных дипломатов».

Эти комментарии в свою очередь тоже нуждаются в комментариях. Что ж, подмечено немало верного, но и искажений хватает. Из моего выступления была выхвачена лишь положительная оценка прошлых лет, хотя я четко и определенно говорил не только о плюсах, но и о минусах, о диалектическом подходе к истории. По сообщению западных агентств получается, что Горбачев критикует застой, а Лигачев оправдывает. Тут опять-таки допущено искажение самой сути моей позиции, причем вполне целенаправленное: чтобы лоб в лоб столкнуть меня с Горбачевым. Кроме того, в ход пошел ярлык консерватора. За что? За то, что я позволил себе покритиковать демагогов, своекорыстно использующих гласность. Но ведь последующие события, когда пышным цветом расцвел популизм, показали, что я был совершенно прав. И, наконец, разве желание положить предел разговорам о грязи и перейти к созидательной работе предосудительно?

Мне трудно было отделаться от впечатления, что в корреспонденциях прослеживалась тенденция противопоставить нас с Горбачевым. Ведь, кроме всего прочего, Михаил Сергеевич мог и не читать полного текста моего выступления, опубликованного в «Учительской газете». Зато, ознакомившись с зарубежными комментариями, должен был сделать определенные выводы.

Скажу откровенно, прочитав тот небольшой — повторяю, всего-то по трем источникам — обзор зарубежной прессы, присланный мне Михаилом Сергеевичем, я сразу понял, что кто-то из окружения Горбачева хорошо, очень хорошо «поработал» над моим выступлением в Электростали. Корреспонденции были подобраны избирательно. Цель обзора была предельно ясна: вбить клин между Горбачевым и Лигачевым. О том, что авторы обзора потрудились не напрасно, свидетельствовала и размашистая записка на первом листе обзора. Генеральный секретарь писал:

«Егор Кузьмич! Почитай. Это к нашему разговору последнему с тобой. Так что наши „друзья“ за рубежом недовольны сплоченностью советского руководства. Потом это пойдет через „голоса“ на русском языке. М.Горбачев».

Читать подтекст такого рода записок я, разумеется, умел. Стало ясно: Горбачев, как говорится, принял за чистую монету мысль, подброшенную коротеньким, даже куцым обзором зарубежной прессы, составленным по просьбе кого-то из ближайшего окружения Генерального секретаря. Что касается «последнего разговора», упомянутого в записке, то ничего особо примечательного в нем не было. Я в очередной раз изложил Михаилу Сергеевичу свои соображения в связи с «исторической истерией» в прессе и говорил о том, что высшему политическому руководству надо сплоченно выступить против очернительства, этого требуют советские люди и зарубежные друзья. Таких бесед было у нас немало.

А относительно радиоголосов Горбачев оказался прав. Вскоре в эфире развернулась мощная пропагандистская кампания по дискредитации Лигачева, который якобы желает возврата к временам сталинщины и противостоит Горбачеву. Несколько позднее эта кампания переросла в надуманные слухи о каком-то «заговоре», планируемом в отсутствие Горбачева. И так далее в том же духе.

Но в связи с речью в Электростали хотелось бы сделать еще тpи кратких замечания.

Хотя это выступление сумели использовать для того, чтобы создать трения между мною и Горбачевым, я испытывал чувство глубокого удовлетворения, поскольку понимал, что попал в самую точку, ясно и четко высказал свою позицию, выполнил свой нравственный и политический долг. О последствиях своих решительных действий, разумеется, не думал. И положа руку на сердце могу сказать: после всего случившегося со мной, после всех переживаний и несправедливых наветов, обрушившихся на меня, ничуть не жалею, что пошел в Электростали на вы» и не стал приспосабливаться к искривлявшемуся курсу перестройки…

Не могу не отметить и такое немаловажное обстоятельство. В оценке исторического прошлого в ту пору у меня и Горбачева по существу не было расхождений. Я всегда критически относился к культу личности Сталина и к злоупотреблениям, однако считал, что нельзя замыкать прошлое лишь в эти рамки. Горбачев, также резко критикуя ошибки минувшего, в то же время подчеркивал: ни один день напрасно не прожит, все поколения вложили свой труд в создание Отечества. Под этими словами я мог бы подписаться с чистой совестью. Но в этой связи хотелось бы заметить следующее. Слова Горбачева, хотя по сути своей и верные, оставались всего лишь словами, не воплощаясь в конкретные действия. То был один из тех многочисленных случаев, когда установки давались правильные, а практическая работа в соответствии с ними не велась. Тезис Горбачева о том, что ни один день в нашей истории напрасно не прожит, так и не стал ориентиром для идеологической деятельности партии, для прессы. Вот если подходить с этих позиций, то у меня с Горбачевым по вопросу об отношении к истории уже в ту пору были серьезные разногласия.

Вообще должен заметить, что Горбачев в своих выступлениях порой лишь отмечал свою позицию по тому или иному вопросу, однако наделе не боролся за ее проведение в жизнь. Более того, если продолжить разговор об очернительстве истории, то я не замечал, чтобы Генеральный секретарь проявлял негодование по поводу извращений нашего прошлого. В его позиции даже проявлялась некая двойственность. С одной стороны, он призывал к ответственному отношению к нашей истории, а с другой стороны, сам же демонстрировал противоположный подход. В частности, выступая перед прокурорами страны в 1991 году, Горбачев сказал, что якобы «в прошлом по сути дела все делалось из-под палки, человек был отчужден от земли, средств производства, власти — от всего… В регионах, областях, республиках правили „удельные князья“, невзирая ни на какие прокуратуры и законы».

Безусловно, такое огульное обвинение ответственным не назовешь. Конечно, было в нашем недавнем прошлом немало нарушений законности — об этом и я говорил, выступая в Электростали. Но когда лидер страны и КПСС называет всех руководителей «удельными князьями», это отнюдь не способствует правильной, взвешенной оценке исторического прошлого.

Кстати говоря, выступая в Киеве, Горбачев однажды произнес прекрасную речь о партии. Эта речь, казалось бы, могла стать основой активной деятельности КПСС по обновлению и очищению своих рядов. Однако Генсек больше ни разу о той речи не вспомнил: как говорится, произнес, отметился и… забыл. А когда я напомнил ему о киевском выступлении, о том, что тезисы той речи надо претворять в жизнь, Горбачев ушел от разговора на эту тему. Подобного рода случаев, повторяю, было немало. У меня сложилось впечатление, что дело тут не в случайностях, а в элементах политической тактики: провозгласить какой-то тезис ради успокоения различных социальных слоев и политических течений, а на деле проводить иную линию…

Продолжая рассказ о событиях, связанных с электростальским выступлением, хочу напомнить, что и у нас в стране, и за рубежом были силы, которые хотели вбить клин в советское руководство, разрушить былую «связку», которая показала свою высокую дееспособность в нелегких условиях «тринадцати месяцев Черненко». Что это за силы и почему они ставили перед собой такую задачу — об этом уже шла речь.

К чести Горбачева, хотя в наших отношениях и возникла трещина, он не отказался от своего намерения предоставить мне право выступить с докладом на Пленуме, посвященном проблемам народного образования. После возвращения Михаила Сергеевича из отпуска я был официально утвержден докладчиком.

Однако утверждение моего доклада на заседании Политбюро проходило непросто. Возражения вызвали, как и предполагалось, именно мысли об отношении к истории, которые я апробировал в Электростали. Но поскольку Горбачев не счел нужным делать замечания по этому поводу на Политбюро, Яковлев был вынужден полностью раскрыть свою позицию. Да, именно Яковлев был не согласен с моим призывом к взвешенному подходу в оценке исторической ретроспективы. Аргументов, конечно, он не приводил никаких, а высказаться напрямую, открыто не мог. Поэтому Александр Николаевич тянул:

— Это не по теме Пленума. Зачем тащить в доклад рассуждения об истории? Нужно ли?

Но я твердо стоял на своем:

— Нет, я настаиваю. Это вопрос принципиальный и имеет самое непосредственное отношение к воспитанию молодежи.

Никто, кроме Яковлева, не возражал. Поддержал меня и Горбачев. И в докладе на февральском Пленуме ЦК КПСС 1988 года предельно четко изложена моя позиция: я выступил против искажения, очернительства истории, против разрушения исторической памяти народа.

А вот с постановлением Политбюро «О темпах и масштабах перестройки», которое было принято вскоре после возвращения Горбачева из отпуска, осенью 1987 года, как я уже писал, вышло иначе. Яковлев вопреки моим протестам сумел выкинуть из проекта критику праворадикальных средств массовой информации, критику очернительства истории.'

Что же получается? А то, что в важнейшем вопросе об отношении к истории Горбачев в одном случае поддержал меня, а в другом случае поддержал Яковлева, хотя наши позиции взаимно исключали друг друга. Такое лавирование соответствовало его складу как политического деятеля.

Письмо Нины Андреевой

О событиях, разыгравшихся вокруг письма Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами», опубликованного 13 марта 1988 года в газете «Советская Россия», известно, наверное, всем у нас в стране и многим за рубежом. Письмо было квалифицировано как «манифест антиперестроечных сил», а имя его автора — преподавательницы ленинградского вуза — превратили в синоним «врага перестройки». Но, уверен, если сегодня поинтересоваться у десяти прохожих на улице, помнят ли они, что было написано в той статье, девять ответят отрицательно. А возможно, и все десять. Однако о самой Нине Андреевой слышал каждый.

Это и есть феномен манипуляции массовым сознанием: люди не знают сути дела, но в общество внедрен устойчивый стереотип, некий опознавательный знак, при помощи которого без всяких объяснений, разъяснений и аргументов можно наклеивать ярлыки оппонентам.

И еще: многие слышали, что имя Нины Андреевой каким-то образом связано с именем Лигачева. Каким именно образом — на этот вопрос никто ответить не в состоянии. Но связано — и все!

А как же обстояло дело в действительности? Что же скрывалось за невероятно шумной пропагандистской «антиандреевской» кампанией, какие политические цели она преследовала и кто за ней стоял? Пришло время поведать и о событиях, происходивших в связи с письмом Нины Андреевой в высшем политическом руководстве.

Как и все читатели, я впервые познакомился со статьей «Не могу поступаться принципами» лишь тогда, когда она была опубликована на страницах газеты «Советская Россия». Из предыдущего моего рассказа читателям понятна моя позиция по отношению к очернительству истории. Я открыто заявил ее и на февральском Пленуме ЦК КПСС 1988 года, что вызвало одобрение членов Центрального Комитета, а после публикации доклада в газетах усилило поток писем, осуждавших деструктивные действия радикальной прессы, без оглядки чернившей наше прошлое. Общественное мнение и в партии, и в стране явно склонялось в эту сторону. И я намеревался удвоить, утроить усилия для того, чтобы выровнять «историческую линию», чтобы от огульного охаивания перейти к серьезному анализу ошибок и достижений.

Готовясь к дальнейшим выступлениям на эту тему, я внимательно знакомился с почтой ЦК КПСС, а также попросил подготовить подборку интересующих меня писем, поступавших в газеты. В этой подборке были и отклики, полученные «Советской Россией». Потом в некоторых публикациях утверждалось, будто бы письмо Нины Андреевой поступило непосредственно на мое имя, а я, мол, направил его главному редактору «Советской России» В.В.Чикину с указанием напечатать. Это совершенно не соответствует истине.

Кстати говоря, позднее, в процессе разбирательства, о котором еще пойдет речь, обнаружилось, что Андреева направила свое письмо в редакцию сразу трех газет — «Правды», «Советской России» и «Советской культуры».

Любопытно проследить и за тем, как развивались события после опубликования письма.

На совещании редакторов, которое я проводил 14 или 15 марта, речь шла о многих вопросах, в частности об участии прессы в, так сказать, пропагандистском обеспечении решения экономических проблем, в том числе сельскохозяйственных. Вообще такие совещания планировались заранее, и отделы ЦК к ним готовились, изучая публикации, чтобы разговор шел предметный. Так было и в тот раз: совещание отнюдь не носило экстренного характера, о нем было известно еще на предыдущей неделе, то есть до публикации статьи Андреевой.

Естественно, когда были исчерпаны запланированные темы, я затронул тот вопрос, который поднимал, выступая в Электростали, а также в докладе на Пленуме ЦК, — вопрос об отношении к историческому прошлому. В этом вопросе преломлялись разногласия, возникшие в руководящем ядре страны.