Помоги проекту - поделись книгой:
"…поэты ходят пятками по лезвию ножа
и режут в кровь свои босы души…"
Думаю, многие догадались, кто скрывается за этими никами. Во всяком случае, автору-составителю доподлинно известны настоящие имена носителей данных юзер-нэймов. Орфография и стиль сохранены авторские.
Зиновий Уфимский
«Уфимская скрипка»
В этой небольшой статье хотелось бы легко коснуться творчества уфимского прозаика Юрия Горюхина. Вообще в Уфе (и не только) много разных писателей – речь идет об авторах молодых и среднего возраста. Любопытно будет сравнить их с музыкальными инструментами. Так, если Александр Леонидов – это могучий контрабас, Всеволод Глуховцев – звонкая гитара, Игорь Фролов – изящно-благородный рояль, а Эдуард Байков – мистически-возвышенный орган, то Юрий Горюхин – скрипка, и, конечно же, первая в оркестре.
Игра (писательство) Горюхина виртуозна по форме и легка по содержанию. «Ноты» его текстов читаются на одном дыхании – «смычок» воображения выводит завораживающие слух трели. Не успеваешь опомниться, как тема уже сыграна, и кажется, что-то осталось недосказанным, недопетым – возникает ощущение многоточия в конце произведения. Но! – удивленно-восхищенно качаешь головой и одобрительно хлопаешь в ладоши» «Браво, маэстро!»
Сюжетные линии рассказов и повестей Горюхина крайне замысловаты и одновременно просты, доступны пониманию. Объясняется эта антиномия нелинейным смыслом произведений (при линейной форме изображения): аллюзии, метафоры и аналогии намекают на скрытое содержание множества рассыпанных по тексту литературных «гиперссылок». Именно эти слова-ключи, как видится, и определяют весь замысел горюхинских творений. При том, что скрипичный ключ как таковой в его опусах либо отсутствует, либо неявно выражен – начало, завязка всегда обыденны, без какой-либо аффектации и бросающегося в глаза подчеркивания.
Так или иначе, Горюхин – искусный импровизатор, что отметили включением его в шорт-лист литпремий столичные знатоки «литературной музыки». И в заключение остается лишь добавить: играй, Юра, играй на бис![5]
Александр Иликаев
«О сущности и назначении литературы» (тезисы)
Просим заранее прощения у читателей за то, что поленились придать настоящим замечаниям развернутую форму. Думаем, нет нужды вводить в курс старой как мир проблемы: для чего существует литература? С какой целью люди читают книги: с целью одного лишь отвлечения от чреды серых будней, с целью самообразования, с целью одного голого эстетического наслаждения?..
Осознавая субъективность своих суждений по этому поводу, мы постарались, тем не менее, аргументировать их, исходя из собственного читательского опыта. И, здесь надо заметить, многие из вас согласятся, что художественную литературу мы читаем из удовольствия. К счастью или не к счастью наш мозг устроен таким образом, что он, в первую очередь, сочувствует, сопереживает, поддавшись чарующему обману искусства, но только в последнюю очередь внимает голосу разума и только уже насыщенный – может оценить причудливую игру звуков и красок.
Что такое литература? Литература – это письменная форма искусства, совокупность художественных произведений (поэзия, проза, драма). Что такое искусство? Искусство – это творческое отражение, воспроизведение действительности в художественных образах.
Искусство ради искусства, таким образом, невозможно, невозможна литература ради литературы, поскольку отражение реальности, другое дело – удачное или неудачное, тонкое или грубое, путанное или ясное, осознанное или неосознанное, и есть искусство. Но подчеркнем, речь идет о творческом отражении, в противовес, к примеру, отражению в исторической или этнографической литературе, целью которого является только правдивое отображение реальности без прикрас. В противном случае имеем скорее памятник художественной, а не научной литературы.
И что же отличает художника от ученого? Художник отражает окружающий его мир творчески, то есть свободно видоизменяет, препарирует исходный материал, смешивает при необходимости с другим исходным материалом и зачастую с уже обработанным кем-то материалом, теми же историками или же, что случается неизменно чаще, своими же собратьями по перу. Известно, какое влияние оказали романы Смоллетта на творчество Чарльза Диккенса. Классический же пример, роман Цвейга «Нетерпение сердца», написанный под явным впечатлением от повествовательной манеры Достоевского. Флобер, прежде чем начать новую книгу, перечитывал гору литературы. Успех первого гоголевского сборника был обеспечен не только живым необыкновенным талантом автора, но и его природной скрупулезностью в отображении деталей малороссийского быта, без которых, конечно, не было бы никакого таинственного Карло. Гоголь даже просил мать переслать ему в Петербург крестьянские костюмы для натурального представления, грубого представления той провинциальной реальности, которую он измыслил воссоздать уже по своему, по своему облагородить и одухотворить ее (вспомните хотя бы одних только зеленокудрых русалок!) в области фантастического.
Однако заманчиво предположить, что все это устарелая догма, что современное искусство не чета старому, что современная литература берется отображать не косную материю, пускай это, мол, делают физики, она берется отобразить уже отображенное, так называемый поток сознания. Но тогда выходит, что современная литература питается остатками с барского стола, что она настолько обессилела, что не может сделать иного вывода как вывода о напрасности жизни, о бессмысленности всех наших устремлений, и этот вывод ведь ожидаем без утомительных ссылок на глобальное потепление мозгов, закат извилин или что-то в этом роде. И не удивительно, почему невозможно читать писания таких горе-литераторов, и не удивительно, почему действительно способные молодые люди, выработавшие вполне оригинальный и ясный стиль, остроумные и наблюдательные от природы, губят себя, поддавшись ложной иллюзии прикосновения к высшей материи; но холодно-обжигающи горние выси – да, дышится легко, но эта легкость от пустоты. Какими бы красками не очаровывало бы наблюдателя северное сияние, какие бы чудные картины оно не рождало – нелепо пренебрегать всею глубиной небесного океана, всею его ширью и всем богатством его перламутровой палитры. И тогда, может быть, наблюдателю откроется не только одно северное сияние, но и сотни других атмосферных явлений.
Главное не творить с оглядкой на одно сияние, не творить, поддавшись коварному очарованию одних миражей. Творить надо смело, попытавшись не придавать определяющего значения моде. Вопреки устоявшемуся мифу абстрактное, лишенное прямой связи с действительностью, искусство было уже во времена палеолита. Очевидно, что оно возникло и развивалось первоначально в одном русле с искусством отображения окружающего мира и было скорее издержками ученичества; посмотрите, как начинают рисовать дети. Они начинают с попыток либо отображения чего-то ими увиденного в реальной жизни и, вместе с тем, с попыток подражания уже отображенному кем-то. Однако, в любом случае, прежде чем научиться управляться с кистью или ручкой, им придется испортить немало листов жалкими каракулями. Первобытным людям, понятно, виделось в этой мазне что-то мистическое, тем более что все древнее допещерное искусство представляло собой сплошное ученичество. Так вокруг прозаических каракулей создавался магический ореол.
Впрочем, мы не настолько самонадеянны, чтобы отрицать ограниченное, но потому и неповторимое очарование детского рисунка. Детский рисунок хорош своей чистой формой. В изобразительном искусстве пример примитивного орнамента – нанесенные неандертальцами пока еще в беспорядке точки и линии на каменные и костяные пластины. Первоначально, когда люди еще только учились у природы, когда абстрактное искусство не достигло своих высот даже на уровне орнамента, действительно, можно было говорить, что такой вот «детский» подход в известном смысле не был вторичным, способствовал развитию главной функции искусства – отображению окружающей действительности, совершенствованию художественных приемов. Однако ХХ в., кажется, поставил в этом периоде ученичества точку. Теперь абстракционизм только способ очищения от старого содержания искусства, но не само искусство в полном смысле этого слова, т. е. искусство явно вторичное.
Тоже в литературе. Люди учились слагать мифы, легенды, песни. Они шли от примитивных рассказов, от звукоподражательной поэтики к иносказаниям. Но и на этом пути было много ученичества, много неправильностей, неряшливостей. С изобретением письменности весь этот невольный абстракционизм полез на страницы первых летописаний, закрался в тексты религиозных гимнов, стал будоражить умы пытливых исследователей. Иные из современных литераторов чванятся сложностью своих текстов, в сердцах проклинают обывателя за его равнодушие к акробатическим упражнениям с отсылками к одному только автору известным подробностям. Ах, если бы только они были историками! Несмотря на то, что смысл большинства дошедших до нас древних текстов более или менее прозрачен (думается, современная массовая литература, в совокупном исчислении превышающая объемами и популярностью элитарную, тоже только одна и будет понятна нашим потомкам), есть и такие, о подлинном назначении которых можно только догадываться.
В заключении отметим: конечно, нельзя запретить людям обманывать себя и других, но наша потребность была сказать им об этом
Игорь Савельев
«Дневник премии им. Белкина за 2004 год»
В Овальном зале Библиотеки иностранной литературы было названо имя лауреата премии Ивана Петровича Белкина, уже в четвертый раз вручаемой за лучшую повесть года.
На этот раз победителем стал Владислав Отрошенко, получивший премию за «Дело об инженерском городе» («Знамя», 2004, № 12) – стилистически изысканную фантасмагорию, созданную по любимым автором «новочеркасским», донским мотивам.
С Отрошенко конкурировали четверо финалистов: Марина Палей, «Хутор»; Игорь Савельев, «Бледный город»; Олег Хафизов, "Полет «Россия»; ФИГЛЬ-МИГЛЬ, «Кража молитвенного коврика».
В жюри этого года вошли Андрей Битов (председатель), Николай Александров, Марина Вишневецкая, Тимур Кибиров, Ольга Трунова.
Специальный диплом «Станционный смотритель» был вручен Инне Булкиной, многолетнему сетевому обозревателю толстых журналов. Диплома «Гробовщик» – за отрицательную рецензию на одну из вошедших в шорт-лист повестей – в этом году решили не вручать никому.
Начнём всё-таки с официальщины – со стандартных фактов, открывающих любую статью о литературной премии имени Ивана Петровича Белкина. Учреждена в 2001 году совместно журналом «Знамя» и издательством «Эксмо». Понимать это надо, видимо, так: у «Эксмо» репутация модного, но всё-таки… слишком «народного» издательства (детективы, бестселлеры, мягкообложечное чтиво для метро и электричек), – его, стало быть, деньги. Зато «Знамя» компенсирует всю «элитарность» сполна. Словом, в итоге этот союз коня и трепетной лани вот уже несколько лет вручает премию за лучшую повесть года. Устроители любят подчёркивать, что это единственная премия в мире, названная именем литературного персонажа. Повестей «покойного Белкина», как известно, пять, и это число особо любо организаторам: шорт-лист представляет собой пятёрку повестей, пять же членов жюри; победитель получает пять тысяч долларов, остальные финалисты – по пять сотен…
С шорт-листом за 2004 год повезло больше всего «Новому миру» – три из пяти позиций, ещё по одному тексту – от журналов «Звезда» и… чуть «Ленинград» не написал, – «Знамя».
Попадание моей дебютной повести «Бледный город» («Новый мир», 2004, № 12) в пятёрку, может, и было удивительно – особенно для некоторых беспокойных товарищей с малой родины, однако Андрей Немзер (легендарный) – в газете «Время новостей», Москва, 18 февраля 2005 г. – наоборот указал на то, что «появление Савельева как раз логично – он и по возрастной квоте проходит, и по губернской», другими словами – всегда должен быть кто-то и из провинции, и молодой, и если это совмещается в одном лице, то так даже удобнее.
Железная логика Немзера со товарищи убеждала и в том, что получить саму премию мне не светит, чему я охотно поверил. И если в декабре я трясся в плацкарте хотя бы с серьёзными намерениями премию «Дебют» получить, то теперь ни на что особо не рассчитывал и ехал в Москву просто на новое литературное приключение.
Два слова о Москве
Кроме самого торжественного вечера, в моих планах были ещё несколько мероприятий, так или иначе связанных с литературой. Это посещение редакции «Нового мира» (где меня, наконец, представили главному редактору – А. В. Василевскому) и встреча с Женей Алёхиным, финалистом премии «Дебют», с которым мы подружились зимой. Подробно о нём я писал в «Дневнике «Дебюта», также читайте новую подборку его рассказов в журнале «Октябрь» (2005, № 5).
После «Дебюта» Алёхин «расправил крылья», перебрался из Кемерово в Москву, где живёт нелегально (и даже паспорт потерял) в гражданском браке с молодой поэтессой Аней Логвиновой. Врачи запретили Жене пить, но ради приезда друга он не мог не «развязать», словом, те ещё из этого вышли приключения, писать о которых не хочется.
Из других московских впечатлений – я долго тусовался во дворе жилой высотки на Котельнической набережной. Сталинский ампир потрясает всё-таки. В связи с этим явлением архитектуры подумались две вещи. Первое: все эти здания Москвы красивы, но чумазые какие-то, копоть улиц в каждое «архитектурное излишество» въелась. Второе: сейчас-то «сталинский сладостный стиль» холят и лелеют, облагораживают пластиковыми окнами et cetera, а ведь было время (какой-нибудь девяностый год), когда всё это было не очень престижно, не очень любимо, вот бы в те времена посмотреть?..
Ещё деталька – многоподъездный двор высотки на Котельнической абсолютно, по-музейному безлюден. Живущие в этих интерьерах «бывшие» и их вдовы в параличе уже лежат?
«Нобелевская» речь
Опыт написания речей у нас имелся ещё с «Дебюта», однако тут всё было куда серьёзнее как минимум по двум причинам. Первая: читать речи должны были все финалисты, независимо от того, кому премия будет присуждена. Вторая: все пять речей будут напечатаны журналом «Знамя».
Написать текст надо было загодя, ещё в Уфе – подчиняясь жёстким журнальным графикам, а потому было время подумать: какие же из своих «умных мыслей» стоит увековечить? Полистав подшивку «Знамени», уяснил, что принято блистать эрудицией и упражняться в остроумии насчёт пушкинского Белкина. Хоть я и филолог, а в энциклопедии лезть не стал, наоборот – «постебался» над мучителями многострадального Белкина и сделал речь подчёркнуто простой. И попал – не в бровь, а в глаз!
В Овальном зале Библиотеки иностранной литературы собрался самый бомонд. Наряды, чмоки-чмоки, выкрики вроде «В последний раз в Париже виделись!» и тому подобное. Финалисты поочерёдно выходят к микрофону. После выступления каждому из них (из нас) вручают умопомрачительный букет, который, конечно, пришлось оставить в Москве, и застеклённый диплом размером с хороший гроб (полдня паковал его перед отъездом).
Речи финалистов – иные из них – походили больше на мини-диссертации по «повестям Белкина». Причём докторские. В речи Марины Палей добрая половина терминов оказалась сидящими в зале просто не понята.
На их фоне мой «стёб» был встречен с большим энтузиазмом, и на фуршете после я насчитал пятерых, которые подходили ко мне и соглашались с выступлением. (Плюс то, что я один читал без бумажки, у остальных они гремели в трясущихся руках, как железо на крыше). Отсюда мораль. Важно, не что говорится – важно, в каком контексте.
Наши речи читайте в журнале «Знамя» (2005, № 7).
Ля фуршет
Не секрет, что премий в русской литературе нынче много и церемонии их вручения выглядят одинаково. Типичны и фуршеты со шведским столом в соседнем зале. Все это знают, и знают направление, в котором нужно с энтузиазмом устремиться, едва закончится официальная часть.
Здесь даже толком не едят (скажем так: деликатесов диковинных много, но пуза не набьёшь). Здесь не напиваются: принято лёгкое вино. Здесь образуют броуновское движение с фужерами наперевес, где все ловят друг друга, заводят знакомства и обсуждают дела. (Среди тех, с кем я познакомился, оказался даже экс-министр культуры ранне-ельцинских времён).
Идёт активный обмен визитками, рыщут агенты издательств. Есть на фуршетах и особо опасная категория граждан, которые приходят даже не поесть (если бы). Они приходят в поисках свободных ушей.
На фуршете «Дебюта» я имел неосторожность переброситься парой вежливых фраз со старичком, который вцепился в меня мёртвой хваткой и делился пережитым минут тридцать. В этот раз делались уже две такие попытки, но я активно увиливал от «прилипал».
Битов
Председатель жюри этого года был личностью известной. Андрей Битов – из тех редких «классиков», ещё относимых к среднему возрасту.
И всё-таки я не сразу его узнал – хотя, вероятно, хрестоматийные его фото относятся к шестидесятым-семидесятым, в этом всё дело. Нынешний Битов выглядел не очень молодым и всё-таки не очень здоровым.
На фуршете я счёл нужным подойти к Андрею Георгиевичу. Он отнёсся ко мне с интересом и благожелательно очень.
– Сколько тебе лет, напомни?
– Двадцать один.
– Хорошо, что вовремя, – выдал Битов сакраментальную фразу, похлопав меня по плечу.
Ещё он сказал такое: в его жизни был такой период, что он долго ничего не читал вообще. Согласившись возглавить жюри, он вынужден был (не по разу) прочитать сразу три десятка повестей (лонг-лист), так что премия Белкина стала для него своего рода возвращением в литературу.
Лиснянская
Перед началом фуршета меня отозвала в сторону М. В. Сотникова из журнала «Знамя» – надо было уладить формальности, решить вопрос с оплатой билетов.
– Чем вы ехали? Самолётом? Поездом?
Едва я раскрыл рот, чтобы гордо признаться в плацкарте, рядом раздалось энергичное:
– «Стопом»! «Стопом»!
Пожилая дама. Трудно было заподозрить её в таком знании молодёжной жизни и терминов. Но оказалось, прочитала мою повесть. Отвесила комплименты. Мимоходом как-то представилась:
– Инна Лиснянская, поэт.
Я обалдел! Стихи Лиснянской я ещё в школе читал, а из нынешних поэтов-«новомирцев» она, пожалуй, старейшая (не про возраст!) и почётнейшая. Для меня её слова о «Бледном городе» стали большой честью.
Рыжий, покойный
Знакомства были и вовсе неожиданные. Некая девушка, например, подошла разделить моё мнение о заумностях речей финалистов. Была она со спутником-бардом, который представился сам и представил её:
– Ирина. Жена Бориса Рыжего. Был такой поэт…
– Вряд ли вы слышали. Прозаики редко читают поэтов, – добавила Ирина.
Тут я обалдел повторно, поскольку о Рыжем, разумеется, слышал, и немало. Культовая фигура в современной поэзии, рано сгоревший русский гений (молодой поэт из Екатеринбурга, покончил жизнь самоубийством в 27 лет). Признания-то он и при жизни добился, но, как часто это бывает (увы), коронует у нас только смерть. Мёртвых любят гораздо больше. Так надёжнее. Рыжего сразу полюбили с утроенной силой…
Ирина далека от литературной тусовки. Здесь она оказалась совсем случайно – на церемонии в частности и в Москве вообще. Видно, что никакая публичность вдове Рыжего не свойственна. Мне показалось даже, что она вообще нетвёрдо знает о том, на какую высоту вознесён её муж в московских журналах-кругах-издательствах:
– Вы что, правда о нём знаете? И читали его стихи? Скажите, только честно – вам понравилось?..
Мы очень хорошо пообщались остаток вечера.
О названных и неназванных – очень коротко
Наверняка большинство из читающих эти строки недоумевают, ибо никогда не слышали ни о Лиснянской, ни о Рыжем. Жалко. И дело не именно в этих фамилиях. Дело в том, что о современной литературе (о современной! Иосиф Бродский умер давно!) у нас знают чудовищно мало. И не литература в этом виновата, хуже она не стала. Что-то сильно разладилось в нашей жизни.
Уфимская традиция
…На церемонии, когда я садился на место, сражаясь с букетом и дипломом, слово взяла координатор премии – Наталья Иванова, зам редактора журнала «Знамя» – и неожиданно напомнила о другом финалисте, двухлетней давности. Напомним и мы, что тогда уфимский прозаик Юрий Горюхин тоже попал в шорт-лист премии Белкина с повестью «Встречное движение», выдвинутой журналом «Бельские просторы».
Иванова сказала о том, что провинциальные прозаики – увы! – не очень часто попадают в финал премии, и в этом отношении Уфа стоит особняком, потому что уже второй её представитель поднимается на эту сцену. Наталья Борисовна предположила, что речь идёт о некой (условно) уфимской школе, хорошей традиции, – и она не прервётся, нужно надеяться, что новые и новые уфимцы будут покорять олимп «Повесть года». (А кто-то из них и получит, наконец, саму премию!)
Очень хочется верить, – да нет, почему, я и верю без сослагательных наклонений, – что так оно и будет.
Андрей Немзер[6]
«Четко организованное безрыбье»
…Где нет оснований для жанровых претензий, так это в случае Савельева. «Бледный город» – и впрямь повесть. Точнее, ее устойчивая разновидность – «повесть из “Юности”». Корректный критик написал бы – «молодежная». Сам Савельев в подзаголовке указывает – «повесть про автостоп». Пишут такие повести на языке родных осин лет, эдак, пятьдесят (на языке чужих секвой начали еще раньше). Пишут, стараясь схватить и встроить в текст летучие новейшие словечки и выдать их за знаки смысловой – поколенческой – новизны. Если в порядке эксперимента вычистить эти назойливые и стандартные «знаки времени» вкупе с приметами места (Савельев пытается убедить читателя, что действие происходит в его родной Уфе), читатель окажется в заветной «нигдейе». И не потому, что злой волей глобалистов наконец-то
Эрик Артуров
«Живой труп»
В среду, 4 мая сего года, как обычно состоялось очередное собрание литературного объединения «Уф-ли» (г. Уфа), на этот раз целиком и полностью посвященное обсуждению вызвавшей определенное брожение в среде литераторов (и не только) статьи «Литература мертва – да здравствует литература!», опубликованной в газете «Истоки» (№ 16, 20.04.2005). И хотя статья сия подписана именем Рамиля Шарипова, для многих читателей вовсе не секрет, что подлинный автор ее – ответственный секретарь журнала «Бельские просторы» Юрий Горюхин.
Вел заседание бессменный руководитель «Уф-ли», известный поэт, прозаик и переводчик Айдар Хусаинов. На ЛИТО были приглашены популярные уфимские писатели и литсотрудники: Эдуард Байков, Светлана Чураева, Рамиль Шарипов, Александр Залесов, Лилия Кликич, Игорь Савельев и, конечно же, сам виновник «переполоха» – Юрий Горюхин. Дружно пришли в актовый зал Правления Союза писателей и их молодые коллеги. Можно сказать, зал был полон.
Надо сразу же отметить, что обсуждение прошло достаточно бурно и нетривиально. Были высказаны порою взаимоисключающие, но неизменно любопытные точки зрения. Так, например, литератор и владелец едва ли не самой полной в Уфе библиотеки философских и культурологических книг Искандер Шакиров (ник – Ихтик) справедливо заметил, что сетевая словесность, о которой столь пренебрежительно отозвался Горюхин, на самом деле нынче представляет значительный интеллектуально-творческий ресурс и завоевывает литературно-информационное пространство в обществе со все большей силой и напором.
Большинство присутствующих высказались в том роде, что статья в целом приемлема по тону и этикету, более того – подобные литературные обзоры и размышления о судьбах литературы и процессах, происходящих в местном литпространстве, несомненно, нужны и полезны. Впрочем, определенная часть литераторов отметила, что автор подошел к написанию своего «калейдоскопа-паноптикума» несколько тенденциозно и предвзято. Чего стоят выпады последнего в адрес отдельных литорганизаций и персоналий. Но это все преодолимо и не стоит заострять на мелких просчетах внимание.
А вот позицию, занятую критикессой Кристиной Абрамичевой (ник – Критикесса), заявившей, что ее, дескать, безмерно радует тот факт, что автор благосклонно отозвался о ее новоявленном журнале «Гипертекст», занимать не следует, ибо эгоистичные настроения уже давно изжили себя – мы, как ни крути, единая семья энтузиастов литературного слова. И не стоит радоваться, что сегодня тебя похвалили, а других нет, ибо назавтра тебя же могут лицом в грязь и сапожищем по сусалам.
Поэтесса Галарина чересчур долго объясняла нам всем что-то, видимо, очень важное для нее, а вот что именно – убей Бог, не вспомню (хотя вроде бы слушал внимательно, гм).
Молодые да ранние Игорь Савельев и Евгений Рахимкулов выступили несколько вяло, не сказав ничего путного. Девушка Анастасия была мила и велеречива, но опять же своей речью никакого впечатления на автора сих строк, увы, не произвела.
Лилия Кликич поддержала Эдуарда Байкова и Рустема Мирсаитова в том, что автор обсуждаемой статьи мог бы быть и покорректнее и толерантнее, что ли. То же отметила и Светлана Чураева, которая, тем не менее, согласилась со многими тезисами автора, более того, рубанула фразой: «У нас тут самое настоящее болото!». Кстати, о болоте говорил критик Байков еще года три тому назад – с тех пор стараниями оного и многих других болото потихоньку начало превращаться обратно в пруд (пока еще со стоячей водой).
Неистовый ТОВАРИЩ Александр Иликаев высказал весьма здравую мысль о том, что всем нам необходимо объединяться и выпускать не разрозненные мизернотиражные книжонки, а единый литературный альманах. К этому же неоднократно в своих статьях и речах призывал своих порою легкомысленных собратьев по перу руководитель ЛТО «Фантасофия» и ЕврАПИ Эдуард Байков.
Александр Залесов предложил организовать на постоянной основе продажу самиздатовских книг местных авторов в фойе здания Союза писателей. По сути, он признал правоту своего тезки Леонидова, который еще четыре года тому назад организовал стенд в этом же самом фойе с книгами местного самиздата – в целях презентации и рекламы произведений башкортостанских писателей. Жаль, стенд недавно ликвидировали, а книги, вероятно, отправили в мусорный контейнер. Негоже Союзу писателей так поступать со своими младшими товарищами.
Кто-то говорил о необходимости расклеивания на стенах домов и в общественном транспорте постеров, рекламирующих произведения автохтонных писателей. Такой пиар-ход уже использовали именитые в среде читателей и не всегда и не всеми любимые в среде виртуозов словесности писатели Эдуард Байков, Всеволод Глуховцев и Александр Леонидов. Результат был более чем скромный.
«Звезда», как его назвал Айдар Хусаинов, Эдуард Байков выступил относительно миролюбиво, хотя многие ждали от него привычного рыка литературного льва. Байков согласился, что статья нужная и в общем и целом нормальная, и что он рад такому ажиотажу вокруг вопросов, поднимаемых в упомянутой статье. Правда, были и нюансы – статью прочли и не совсем поняли настроений ее создателя в «руководящих органах». Байков бросил клич, поддержав, таким образом, товарища Иликаева: «Литераторы всех группировок, объединяйтесь!».
Уфлинец Вячеслав Кофман, испытывая бьющую в глаза симпатию к критическим мыслям Горюхина, попросил обратить внимание на то факт, что ни один из выступавших не признал правоту автора статьи, как не признали и свое полное ничтожество – мол, приходят с плохо прочитанным стишком о школьной любви, а потом выпускают тоненькие тетрадочки графоманских стихов. Горе-литераторы, одним словом! Но это точка зрения г-на Горюхина и г-на Кофмана (sic!).
Рустем Мирсаитов, поначалу бывший весьма спокойным, под конец внезапно взъярился и метнул несколько словесных дротиков и стрел (слава Богу, не отравленных ядом кураре!), не целясь ни в кого конкретно, едва не попав в своего компаньона и закадычного приятеля Байкова. Обошлось… Но понять его можно – человек отдает свое время и средства на общее дело, а тут некоторые товарищи, которые совсем нам не товарищи, суют палки в колеса, кидают камни в стекла и пытаются перерезать топливный шланг и проколоть шины.
Не пришли на обсуждение (хотя и обещались), тем самым, проигнорировав его, такие деятели культуры, как Александр Леонидов, Азамат Юлдашбаев, Игорь Фролов, Анна Ливич, Денис Лапицкий, Алексей Симонов, Вадим Богданов (взамен прислал жену – и на том спасибо).
Айдар Хусаинов подал голос лишь в самом конце заседания, под занавес, подытожив: «Статья Юры хороша уже тем, что на ее обсуждение к нам пришли такие люди, как г-н Байков…». Айдар как всегда прав.
Ну вот и резюме: как оказалось (и как совсем не ожидал автор обсуждаемой статьи), труп местной литературы вдруг ожил и, вскочив бодренько на твердые ноги, протянул сильные жилистые руки к горлу струхнувшего ненароком литобозревателя – я те выключу!..
Поделиться книгой: