Вы видите, но вы не наблюдаете

— Это так.

— Значит, ваши возможности воссоздания не ограничены одними лишь этими комнатами. Вы можете воспроизвести все, что каждый из нас когда-либо видел?

— Да, верно. На самом деле я мог бы поместить вас даже в воспоминания другого человека. Возможно, вам бы не помешал осмотр Большого массива радиотелескопов, с помощью которых мы надеемся обнаружить послания инопланетян…

— Да, да. Это, должно быть, забавно, — бросил Холмс пренебрежительно. — Но могли бы вы реконструировать обстановку того, что Уотсон так кстати назвал «Последним делом Холмса»?

— Вы хотите сказать — окрестности Рейхенбахского водопада? — Майкрофт выглядел очень удивленным. — Да, конечно. Только, мне казалось, это самое последнее из того, что вы хотели бы пережить снова.

— Верно сказано, — заметил Холмс. — Так вы можете это сделать?

— Конечно.

— Тогда делайте.

И вот наши с Холмсом мозги отсканировали, и через некоторое время мы оказались близ прекраснейшего швейцарского курорта майским днем 1891 года, куда мы скрылись от наемных убийц профессора Мориарти. Воссоздание событий началось у очаровательной гостиницы «Английский двор» в деревне Мейрингер. Как и настоящий хозяин гостиницы, его копия убеждала нас сходить полюбоваться красотой Рейхенбахского водопада. Мы с Холмсом отправились к водопаду, и в пути он опирался на альпеншток. Как мне дали понять, Майкрофт наблюдал за нами, прячась поблизости.

— Не нравится мне все это, — сказал я своему товарищу. — Прожить этот ужасный день уже само по себе было тяжело, но мне не могло привидеться и в страшном сне, что придется пережить его заново.

— Уотсон, вспомните, у меня более сильные впечатления от этого дня. Победа над Мориарти — венец моей карьеры. Я вам говорил это тогда и повторю сейчас, если бы мне удалось положить конец деятельности Наполеона преступного мира, то это стоило бы моей жизни.

Среди зелени вдоль обрыва виднелась тропинка, позволявшая осматривать красоты водопада с разных точек зрения. Поток зеленоватой ледяной воды, питаемый горными снегами, несся с необычайной силой и скоростью, и потом устремлялся вниз, в бездонную каменную пропасть, темную, словно самая темная из ночей. Навстречу ему подымались облака брызг, а шум падающей воды почти походил на человеческий вопль.

Некоторое время мы стояли и смотрели на водопад, и лицо Холмса отражало при этом глубокую озабоченность. Затем он указал на продолжение тропинки.

— Видите, дорогой Уотсон, — сказал он, перекрикивая поток, — тропа заканчивается вон там, у каменной стены.

Я кивнул. Он повернулся в другую сторону.

— Единственная возможность выйти отсюда — это пройти там, откуда мы пришли. Из этого тупика есть только один выход, который является одновременно и входом.

Я снова кивнул. В этот момент, как и в первый раз, прибежал швейцарский мальчик, неся в руке письмо на мое имя со штампом гостиницы «Англия». Я знал, о чем говорилось в этой записке: о том, что некая англичанка, остановившаяся в гостинице, погибает от большой потери крови. Жить ей осталось несколько часов, но ей было бы спокойнее на душе, если бы за ней ухаживал доктор-англичанин, и не соблаговолю ли я немедленно прийти к ней.

— Но ведь эта записка — ловкая подделка, чтобы выманить меня отсюда, — сказал я, поворачиваясь к Холмсу. — В тот раз я был одурачен, но, как вы позже написали в оставленном мне прощальном письме, вы с самого начала подозревали, что это ловушка профессора Мориарти.

Все время, пока мы совещались, швейцарский мальчик оставался в застывшей позе, неподвижный, как будто Майкрофт, наблюдая за сценой, остановил его во времени, чтобы мы с Холмсом могли посовещаться.

— Я не оставлю вас на этот раз, Холмс! Я не позволю вам разбиться и умереть.

Холмс поднял руку.

— Уотсон, ваша чувствительность как всегда достойна похвал, но вспомните, что это всего лишь симуляция. Вы мне окажете значительную помощь, если поступите так, как раньше. Вам вовсе не требуется повторять утомительный путь до гостиницы и обратно. Вы просто пройдите назад до того места, где встретите человека в черном, подождите четверть часа и возвращайтесь сюда.

— Спасибо за то, что упростили мне задачу, — сказал я. — Я на восемь лет старше, чем тогда; трехчасовая прогулка и без того утомила меня сегодня.

— Действительно, — ответил Холмс. — Все наши лучшие дни уже позади. А теперь действуйте, как я вам сказал.

— Конечно, — согласился я, — но — искренне вам говорю — я не понимаю, к чему все это. Этот Майкрофт из двадцать первого века предложил вам решить проблему из области натурфилософии — почему нет инопланетян. Зачем мы оказались здесь?

— Мы здесь, — пояснил Холмс, — потому, что я решил эту загадку! Поверьте мне, Уотсон. Поверьте мне и давайте разыграем то, что произошло в тот зловещий день, четвертого мая тысяча восемьсот девяносто первого года.

…Итак, я оставил своего друга, не зная, что он замышляет. На обратном пути мимо меня прошел человек. Когда я в первый раз переживал эти ужасные события, я не знал его, но теперь мне стало ясно — это профессор Мориарти: высокий, одетый во все черное, с выпуклым лбом. Его худая фигура отчетливо выделялась на фоне окружающей зеленой растительности. Я позволил пройти этому муляжу, подождал пятнадцать минут, как просил Холмс, и затем направился обратно к водопаду.

По возвращении я увидел альпеншток Холмса, прислоненный к скале. Черная земля тропинки постоянно увлажнялась брызгами от потока. Я увидел на ней две пары следов, ведущих к водопаду, но обратных следов не было. Точно та же самая ужасная картина встретила меня и несколько лет тому назад.

— С возвращением, Уотсон!

Я обернулся. Передо мной, прислонившись к дереву, стоял Холмс и широко улыбался.

— Холмс! — воскликнул я. — Как вам удалось отойти от водопада, не оставив следов?

— Вспомните, мой дорогой Уотсон, что за исключением нас с вами, все это лишь симуляция. Я просто попросил Майкрофта сделать так, чтобы я не оставлял следов.

Он продемонстрировал это, пройдя несколько раз туда и обратно передо мной. Его ботинки и в самом деле не оставляли следов и даже не приминали травы.

— И, конечно же, я попросил его заморозить Мориарти перед нашей решающей схваткой, как ранее он заморозил швейцарского мальчика.

— Очаровательно! — воскликнул я.

— Действительно. А теперь посмотрите на то, что вас окружает. Что вы видите?

— То же, что и в тот страшный день, когда я решил, что вы умерли: следы двух пар ног, ведущих к водопаду, и ни одного следа в обратном направлении.

Крик Холмса «Совершенно верно!» пересилил рев водопада.

— Одна пара моих следов и другая того самого одетого во все черное англичанина — Наполеона преступного мира!

— Да.

— Увидев следы, вы поспешили к самому краю пропасти, и что же вы увидели?

— Признаки борьбы и того, что вы свалились вниз.

— И какой же вывод вы сделали?

— То, что вы с Мориарти погибли в бездне, вцепившись друг в друга в смертельной схватке.

— Так точно, Уотсон! Я бы и сам пришел к такому же выводу на основании этих наблюдений!

— Благодарю вас, однако, как выяснилось, я был не прав.

— Так ли уж не правы?

— Но как же? Ваше присутствие доказывает мое заблуждение.

— Возможно, — сказал Холмс. — Но я думаю по-другому. Поразмыслите, Уотсон! Вы были на месте происшествия, вы видели то, что случилось, и в течение трех лет — трех лет, старина! — вы были уверены, что я погиб. К тому моменту мы были друзьями более десяти лет. Разве тот Холмс, которого вы знали, мог бы заставить вас скорбеть по нему все это время и не подавать никаких вестей о себе? Вы должны были знать, что я доверяю вам так же, как и своему брату Майкрофту, которому, как я позже рассказывал, я единственному из всех поведал, что жив.

— Ну, когда вы мне рассказали об этом, — ответил я, — я был слегка задет этим обстоятельством. Но вернувшись, вы объяснили мне причины вашего молчания.

— Рад слышать, что вы подавили чувство обиды. Но мне интересно знать, благодаря моим объяснениям или своим личным качествам.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы видели доказательства моей смерти и цветисто описали их в своем рассказе, названном так кстати «Последнее дело Холмса».

— Да, это были самые трудные слова, какие мне когда-либо доводилось писать.

— А какова была реакция читателей, когда ваш рассказ опубликовали в «Стрэнде»?

Я покачал головой, вспоминая.

— Абсолютно непредсказуемая. Я ожидал несколько вежливых писем от незнакомцев, оплакивающих вашу кончину, поскольку прежде истории о ваших подвигах встречали с неизменной теплотой. Но вместо этого на меня обрушились гнев и ярость — люди требовали продолжения историй.

— Что вам, конечно же, представлялось невозможным, поскольку я умер.

— Совершенно верно. Должен сказать, все это оставляло неприятный осадок в душе. Очень непредсказуемая и странная реакция.

— Но она быстро прошла.

— Вы же знаете, что нет. Я ведь вам говорил, что поток писем и личных увещеваний не прекращался годы, куда бы я не отправлялся. По правде говоря, я уже собирался сдаться и описать одно из ваших второстепенных дел, которое прежде пропустил как не представляющее особого интереса, — просто для того чтобы удовлетворить требования публики, как вдруг, к моему удивлению и радости…

— К вашему великому удивлению и великой радости, после трех лет отсутствия я очутился в нашем доме 221-Б на Бейкер-стрит, переодетый, как мне помнится, старым коллекционером книг. И вам сразу же представилась возможность приступить к описанию нового дела, касающегося бесчестного полковника Себастьяна Морана и его жертвы, почтенного Рональда Адера.

— Да, — сказал я. — Все это так удивительно.

— Но Уотсон, давайте подробнее рассмотрим факты, сопровождавшие мою мнимую смерть в Рейхенбахском водопаде четвертого мая тысяча восемьсот девяносто первого года. Вы, наблюдатель, видели неопровержимые свидетельства, и, как вы написали в «Последнем деле», эксперты, осматривавшие место происшествия, пришли к тому же самому выводу: мы с Мориарти вместе упали в пропасть.

— Но это заключение оказалось неверным.

Холмс так и просиял.

— Нет, дорогой мой Уотсон, оно оказалось неприемлемым — неприемлемым для ваших дорогих читателей. Отсюда и все проблемы. Помните кошку Шрёдингера, запертую в ящике? Мы с Мориарти представляли приблизительно то же самое: он и я упали в смертельной схватке, оставив после себя только следы на влажной земле, ведущие к водопаду. Существовало два вероятных исхода этой ситуации: либо я выжил, либо нет. Другого выхода из этого тупика возле водопада не было. Пока кто-то не пришел, чтобы посмотреть, не появился ли я на тропе, исход ситуации оставался неопределенным. Я одновременно был жив и мертв — вот такое множество возможностей. Но когда пришли вы, возможное стало реальным. Вы увидели, что обратных следов нет, и вы решили, что мы с Мориарти боролись до тех пор, пока оба не упали в ледяной поток. Именно ваш акт осмотра результатов наших действий и позволил осуществиться единственной реальности. Таким образом, вполне можно утверждать, что вы убили меня.

Мое сердце бешено заколотилось в груди.

— Говорю вам, Холмс, никогда я не был так счастлив, как увидев вас живым!

— Не сомневаюсь, Уотсон, но вы же должны были увидеть что-то одно. Вы не могли увидеть одновременно два разных исхода неопределенной ситуации. И, увидев то, что увидели, вы сообщили о своем наблюдении — сначала полиции, затем репортеру из «Журналь де Женев» и наконец опубликовали инцидент полностью в журнале «Стрэнд».

Я кивнул.

— Но Шрёдингер не учел одного обстоятельства в своем мысленном эксперименте с кошкой в ящике. Предположим, вы открыли ящик и увидели, что кошка мертва, и что вы позже рассказали об этом своему соседу, и что ваш сосед отказался поверить в то, что она мертва. Что произойдет, если вы во второй раз посмотрите в ящик?

— Очевидно, я увижу ту же самую мертвую кошку.

— Возможно. Но если тысячи — нет, миллионы! — отказываются поверить в смерть гениального наблюдателя? Что, если они отвергают все доказательства? Что тогда, Уотсон?

— Я… я не знаю.

— Благодаря тупому упрямству они переделают реальность, Уотсон! Истину заменит вымысел! Они вернут кошку к жизни. Более того, в первую очередь они попытаются поверить в то, что она никогда не умирала!

— И что с того?

— А то, что мир, который должен обладать одной конкретной реальностью, оказывается в неопределенном положении. Ваши наблюдения очевидца должны были сыграть решающую роль. Но упрямство человеческой натуры легендарно, Уотсон, и из-за этого упрямства, от отказа поверить в то, что было сказано, Вселенная оказалась в состоянии неосуществленных возможностей. Мы по сей день существуем в зыбком мире из-за противоречия ваших наблюдений, сделанных у Рейхенбахского водопада, и наблюдений, которые вы должны были сделать, по мнению человечества.

— Но все это так фантастично, Холмс!

— Отбросьте невозможное, Уотсон, и то, что останется, каким бы невероятным оно ни было, и есть истина. Что приводит нас к вопросу, который поставил перед нами нынешний Майкрофт, — к парадоксу Ферми. Где же разумные существа с других планет?

— Вы сказали, что решили эту загадку.

— Да, решил. Вспомните способ, каким человечество искало подтверждения их существования.

— Посредством беспроволочного телеграфа, то есть радио, стараясь подслушать их переговоры в эфире.

— Верно! А когда я вернулся из царства мертвых, Уотсон?

— В апреле тысяча восемьсот девяносто четвертого года.

— А когда этот одаренный итальянец, Гильельмо Маркони, изобрел беспроволочный телеграф?

— Не имею представления.

— В тысяча восемьсот девяносто пятом, мой дорогой Уотсон. В следующем году! За все время, что человечество использовало радио, наш мир находился в неопределенном состоянии. В состоянии нереализованных возможностей!

— И что это значит?

— Это значит, что инопланетяне существуют, Уотсон, и отсутствуют не они, а мы! Наш мир сбился с ритма остальной Вселенной. Из-за нашей неспособности принимать горькую истину мы перевели себя из реального в потенциальное существование.

Мне всегда казалось, что мой друг обладает преувеличенным мнением о себе, но это уже слишком.

— Так вы предполагаете, Холмс, что данным неопределенным существованием мир обязан именно вам?

— Совершено верно! Ваши читатели не позволили мне умереть, даже если этим я достиг того, чего желал, — уничтожения Мориарти. В этом безумном мире наблюдатель потерял контроль над наблюдениями! Если моя жизнь на чем-то и основывалась, — моя жизнь до того нелепого воскрешения, описанного в вашем рассказе «Пустой дом», — так это на разуме! Логике! На вере фактам! Но человечество отреклось от этих принципов. Весь мир от этого оказался не в порядке, сбился с пути, и теперь мы отрезаны от цивилизаций, которые существуют повсюду. Вы говорите, что вас завалили требованиями вернуть меня к жизни, но если бы люди на самом деле понимали меня, понимали, на чем основывалась моя жизнь, они бы поняли, что единственная дань, которой они могут почтить мою память, — это принять факты! Единственно правильным решением было бы решение оставить меня мертвым!

Майкрофт послал нас обратно во времени, но не в 1899 год, откуда он нас забирал, а, по просьбе Холмса, на восемь лет раньше, в май 1891 года. Тогда, конечно же, жили более молодые наши варианты, но Майкрофт заменил их нами, а молодых отправил в будущее, где они должны были прожить остаток жизни в окружении симулированной реальности, взятой из наших с Холмсом воспоминаний. Мы были старше на восемь лет, чем во время нашего первого побега от Мориарти, но в Швейцарии нас никто не знал, и потому перемена возраста осталась незамеченной.

Я в третий раз оказался в том роковом дне у Рейхенбахского водопада, но, в отличие от второго, он снова представлял собой настоящую реальность.

Я увидел, как к нам приближается посыльный мальчик, и сердце мое учащенно забилось. Повернувшись к Холмсу, я сказал:

— Я не могу оставить вас одного.

— Можете, Уотсон. И вы оставите меня, потому что еще никогда не подводили меня. Я уверен, что вы доиграете весь сценарий до конца. — Он замолчал на мгновение и добавил чуть-чуть грустно: — Я могу обнаруживать факты, но не могу их изменять.

А затем он торжественно протянул мне руку, и я пожал ее обеими своими руками. Тут к нам подошел мальчик, посланный Мориарти. Я позволил себя одурачить и оставил Холмса одного у водопада, изо всех сил стараясь не оборачиваться по пути к несуществующей больной в гостинице «Англия». По дороге я встретил Мориарти, идущего мне навстречу. Я едва сдержался, чтобы не выхватить пистолет и не убить этого негодяя; но я понимал, что таким образом лишу Холмса возможности расквитаться с Мориарти лично, и с моей стороны это будет непростительным предательством.