Мой граф

– О чем? – Грегори внезапно вновь стал выглядеть совершенно нормальным.

– Мы закончили с переодеванием. – Пиппа произнесла это четко и ясно, чтобы напомнить себе, что она решительная, волевая и никто не помешает ей поехать в Париж, особенно Грегори.

Он покачал головой:

– Тебе надо переодеться полностью.

– Я не могу. Я… я правда не могу снять эти панталоны, так что, пожалуйста, не проси.

Он довольно долго смотрел на нее, потом на его лице промелькнуло понимание, которое исчезло так быстро, что могло просто показаться Пиппе.

– Понимаю, – пробормотал он. – Если мы обернем твои ноги одеялом, это должно помочь тебе согреться.

И тут до нее дошло. Он подумал… он подумал, что у нее месячные! Откуда ему вообще о них известно? Да, наверное, неженатые мужчины знают, но как они узнают? Ей никто ничего не рассказывал, даже мама. Она сказала Пиппе, что, когда она станет старше, ее каждый месяц будет навещать особая фея, и было ужасным разочарованием узнать, что это за фея.

– Это не то, что ты думаешь, – выпалила Пиппа.

– Я ничего не думаю. – Лицо его было безмятежным. Лицо истинного джентльмена.

– Нет, думаешь! Но ты ошибаешься. На самом деле… – Она жаждала признаться; все лучше, чем то ужасно смущающее предположение, которое он сделал. – На мне нет подштанников. Мы в деревне не носим их. Вы, городские, возможно… я слышала, они в моде, но к чему лишняя стирка?

– Поэтому ты отказываешься переодевать панталоны?

Она с несчастным видом кивнула:

– Я подумала, ты придешь в ужас.

– Но я тоже не ношу подштанники, – сказал он с легкой улыбкой, играющей в уголках губ – весьма привлекательной улыбкой. – Так что пусть тебя это не смущает.

– Т-ты тоже?

– Ну да. – Он усмехнулся. – Только отъявленные педанты носят их.

О Боже. Это в высшей степени интимный разговор.

– Я думала, что ты как раз и есть отъявленный педант. – Пиппа посмотрела на пуговицы его сюртука.

– Только когда я при дворе. Ты, похоже, забываешь – я по большей части рос в Бэллибруке, в Ирландии, в деревне. – Грегори снова подался вперед. – Так что никаких отговорок. Снимай панталоны. – Он полез в сумку, вытащил другую пару и бросил на спинку ее сиденья.

В этот раз, когда он развернул между ними одеяло, ей в голову лезли всякие крайне неподобающие образы. Она не должна была представлять Грегори без подштанников, однако представляла. Она воображала, как он натягивал панталоны этим утром. Интересно, он спал совсем голый или в ночной рубашке?

Медленно, ударяясь коленками об одеяло, Пиппа отстегнула подтяжки, стащила с себя панталоны и подтолкнула их босой ногой в сторону Грегори.

Боже милостивый, какой же незащищенной она себя чувствовала, даже несмотря на одеяло, длинную рубашку и полы сюртука.

– А волосы? – бодро проговорил Грегори, продолжая держать одеяло. – Как ты с ними справилась?

Пиппа поневоле улыбнулась. Он, как может, старается отвлечь ее. Наполовину сидя, наполовину стоя она натянула другие панталоны и прицепила их к подтяжкам – в них и в самом деле было просто чудесно, он оказался прав: ей необходима сухая одежда.

Она заглянула поверх края своей маленькой крепости.

– Благодарение Богу, у меня есть несколько париков. Тот, которым я воспользовалась сегодня, надо будет высушить. – Пиппа тихо засмеялась. – Кстати, нам больше не нужно одеяло.

Его глаза засветились.

– Вот и отлично. – Он отложил одеяло в сторону. – Оно официально ушло в отставку, достойно послужив во имя хорошего дела.

– А пенсион оно получит? – Пиппа снова села.

– Нет. Боюсь, подобная льгота на него не расстилается. – Он выгнул бровь.

– Это была ужасная шутка. Но спасибо за помощь и за пирог с говядиной, который ты мне скоро купишь. Долго еще?

– Уже нет. – Он вручил Пиппе сухие чулки и запасные башмаки. – Около получаса. Ты останешься в карете, пока мы будем менять лошадей.

– Я же сказала, что не поеду домой. – Она натянула чулки, обулась, потом протянула руку и забрала свою холщевую сумку с его сиденья. Порывшись в ней, достала еще один парик, щетку и маленькую баночку с помадой для волос. А потом стала вытаскивать из волос оставшиеся шпильки. Будет заново подкалывать свои локоны. И для этого ей не требуется зеркало.

Грегори ухмыльнулся:

– Не думаешь же ты, что тебе удастся провести кого-нибудь этим маскарадом дольше минуты-другой? У тебя слишком тонкие черты, чтобы сойти за мужские. Я сразу же заметил, что ты выглядишь женоподобно.

– Очки немного помогут, – возразила Пиппа. – И у меня довольно высокие воротнички. Плюс я, – хорошая актриса. Я умею ходить и разговаривать как мужчина. Тут главное – держаться достаточно уверенно, тогда люди будут просто испытывать ко мне жалость, что я не такого крепкого сложения, как ты. Я уже сочинила историю о том, как в детстве несколько лет провел в кровати с некой изнурительной болезнью, которая чудесным образом прошла, когда я начал есть, скажем, морковку. Или, может, пить козье молоко. Я еще не решила.

– Это смешно.

– Если я буду вести себя так, словно верю в это, то и все остальные поверят. То же самое относится и к тому, что я мужчина. – Она поежилась, складывая шпильки на сиденье рядом с собой. Да, она чувствовала себя несравненно лучше, чем полчаса назад, но так ужасно устала и проголодалась. Сейчас ей хотелось только одного: свернуться клубочком на кровати под толстым одеялом и уснуть.

– Оставь ты свои чертовы волосы. – Грегори похлопал по сиденью возле себя. – Садись сюда и вздремни немножко у меня на плече. Виски я тебе больше дать не могу, но у нас есть одеяло.

Она заколебалась, теребя в пальцах локон волос.

– Это прекрасный шанс как следует согреться, – настаивал Грегори.

А это как раз то, что ей совершенно необходимо. Поэтому она без единого слова пересела, и он укрыл одеялом их обоих.

– Держись за меня, – предложил он.

Осмелится ли она? Единственное, чего ей хотелось в эту минуту, это зарыться в какое-нибудь теплое местечко и ни о чем не думать. Она нерешительно обхватила его руками, и он сделал то же самое – обнял ее и положил подбородок ей на голову. И в тот же миг между ними растеклось чудесное, божественное тепло – именно то, что ей и было нужно.

– Я ужасно сердит, Пиппа. – Голос Грегори отдавался где-то возле ее виска, и веки медленно опустились. – Ты должна была прийти ко мне, когда оказалась в том положении, в каком оказалась, а не опрометчиво убегать. Как только придешь в себя, мы должны будем вернуть тебя домой. А с той неприятностью я разберусь, обещаю.

«Ах, мне сейчас и так хорошо, как дома», – подумала Пиппа и, не успев встревожиться из-за осложнений, которые это сулит, провалилась в сон.

Глава 6

Пиппа была укутана в восхитительный кокон тепла. Она не хотела просыпаться. Она прильнула теснее и почувствовала, что это Грегори. Ей уже снилось, что она с ним вот так же наедине, в его надежных руках. Что они вместе всегда, все время, а не один-единственный раз в году.

Это лучше, чем делать сахарные скульптуры. Лучше, чем рождественское утро. Лучше, чем…

Постойте-ка… неужели она и в самом деле с тем человеком, которого ей сейчас совсем не желательно видеть?

Ее обуяла паника, глаза резко открылись. Взгляд уперся прямо в его сюртук. А если слегка повернуть голову, то Пиппа увидит сиденье кареты. Его кареты.

Все это нахлынуло на нее одним ужасающим – пусть и чуточку завораживающим, и местами приятным – потоком.

Грегори спас ее от непогоды. Ее не тревожили нависшие тучи, но холодный, проливной дождь, который все хлестал и хлестал без остановки, отобрал у нее гораздо больше сил, чем она могла ожидать.

А когда она забралась в карету и увидела, кто это…

Чувств Пиппа лишилась больше от потрясения, чем от холода, дождя или неимоверной усталости.

Она выпуталась из затягивающих, соблазнительных сетей тепла и умиротворения, оттолкнувшись от его груди, потом села и заморгала. Реальность так ужасна. Пиппе хотелось вернуться в тот чудесный мир грез…

– Мы прибыли на постоялый двор, – объявил Грегори. – Я дал тебе еще несколько минут поспать, пока Оскар пошел распорядиться, чтобы нам все приготовили.

– Спасибо. – Ей не хотелось смотреть на него. Она стеснялась, зная, что они тесно обнимались, как любовники.

– Тебе надо надеть свежий шейный платок, – сказал он, вытаскивая оный из ее сумки. – Хочешь, чтобы я завязал?

– Ни в коем случае, – фыркнула Пиппа. – Я прекрасно справлюсь с узлом сама. Я постоянно завязываю шейные платки дядюшке Берти.

– Прекрасно. – Он вручил ей платок. – Тогда натягивай сухой парик, надевай поверх свою, к несчастью, мокрую шляпу, держи над головой одеяло, чтобы не вымокнуть, – и бегом в общий зал обедать. Там, похоже, не слишком много народу, так что должно обойтись. Мы пробудем тут меньше часа и поедем обратно.

– Грегори, я же сказала, что домой не поеду. Будет опять все то же самое – дядюшка Берти станет строить планы моего замужества. Ни о чем другом он, похоже, и слышать не желает. – Она приподняла уголки губ в дразнящей улыбке. – Но ты же знаешь, что в любую минуту можешь избавить меня от страданий.

Грегори покачал головой:

– Тебе не понравится быть замужем за мной.

– Мне ни за кем не понравится быть замужем, – возразила Пиппа.

– Но… – Грегори поневоле наклонился ближе к ней. – За мной тебе особенно не понравится.

Он говорил с такой непоколебимой убежденностью. Их взгляды встретились во взаимном узнавании серьезности момента. Пиппа могла сказать, что Грегори думает о том же, о чем и она: о детском рисунке, который она нарисовала в тот злополучный день, тот, что с сердцем. До той поры Грегори и не догадывался, что она влюблена в него.

– Держитесь от меня подальше, миледи, – сказал он, наклонившись еще ближе, чтобы донести свою мысль. – Если вам требуется напоминание, что ж, просто вспомните ту карикатуру.

– Хороший совет, – отозвалась Пиппа. – По словам дядюшкиных друзей в Лондоне, никто толком не знает, что ты делал в Америке, и все бурно обсуждают это, пока ты пускаешь пыль в глаза. Слухов полным-полно. Жил ли ты с индейцами? Якшался с преступным элементом? Оставил за собой след из мужей-рогоносцев во всех бывших колониях?

– Это не имеет значения, – отрезал он. – Суть в том, что я не гожусь для тебя. Когда-нибудь я, конечно, женюсь. Это мой долг перед домом Брейди. Но я не создан для нежных чувств. И если ты думаешь, что я говорю несерьезно, то ты ошибаешься.

– Нет, – призналась она. – Я вижу, что ты уже не тот человек, которым был до того, как тебя бросила Элиза.

– Как мило с твоей стороны напомнить мне, что я не имел решающего слова в этом вопросе.

– Но есть и другие перемены, – взволнованно продолжала она, оставив без внимания его попытку напроситься на сочувствие. – Во-первых, ты теперь на год старше. Должно быть, в Америке ты много работал физически. Твои плечи стали шире, а лицо – мужественнее. Ты очень возмужал.

– Правда? – У него вновь появился этот взгляд, который напомнил ей, что надо быть осторожнее, или все опять закончится поцелуем.

– Да.

– Все эти перемены довольно поверхностные, не так ли?

– Ладно, пойду глубже. – Она посмотрела Грегори прямо в глаза. – Говоря по правде, в твоем взгляде сквозит горечь, и губы стали твердыми, хотя я замечала в тебе признаки мрачности и до того, как…

– Элиза меня бросила, – закончил он за нее.

– Совершенно верно. – Она помолчала. – Мы много лет не говорили об этом. Ты мне не позволял.

– И не без причины. Говорить не о чем. Прошу прощения за наблюдение, но ты всегда была фантазеркой, моя милая. Ты видишь меня только раз в году. Твой анализ моей личности и характера не может быть очень точным.

– Когда с кем-то редко видишься, это лишь усиливает наблюдательность, – парировала она. – То, что я сказала, – правда. К моему глубокому сожалению.

– Если так, то ты лишь подтверждаешь мою мысль: я из тех, кого тебе следует сторониться на брачном рынке.

– При всем уважении, милорд, – она вскинула бровь, – я не имела в виду, что вы должны жениться на мне, когда просила вас положить конец моим мучениям.

– И ты еще удивляешься, почему дядя называет тебя дерзкой?

Пиппа усмехнулась и стала подкалывать волосы.

– Женись на ком-нибудь, на ком угодно, мне все равно. – Тон ее был прозаичным. – Тогда дядюшка Берти вынужден будет прекратить этот глупый ритуал.

Она просунула шпильку в волосы и посмотрела на Грегори безмятежным взглядом.

– Ясно, – помолчав немного, проговорил Грегори.

Пиппа мягко, сконфуженно улыбнулась:

– Знаешь, не все девушки хотят стать леди Уэстдейл, будущей маркизой Брейди.

– Ты выразилась очень ясно.

– Но я уверена, что много и таких, которые хотят, – подбодрила она его. – Возможно, ты мог бы жениться на одной из них – чем скорее, тем лучше.

– Что ж, – бодро ответил он. – Я, конечно, ценю твой совет, но не последую ему. А теперь давай бегом в таверну.

Пиппа нацепила очки и вылезла вслед за ним из кареты. Едва ноги коснулись земли, на нее налетел резкий порыв ветра, но Пиппа быстро ухватилась за поля шляпы и восстановила равновесие. И услышала смешок Грегори.

«Хорошо, что он не предложил мне помощь, – подумала она, вскинув голову. – Предполагается ведь, что я мужчина, в конце концов».

Как и обещал ее неожиданный попутчик, трактирщик поставил перед Пиппой мясной пирог. А еще он принес ей кружку горячего молока и пинту эля для Грегори.

Пиппа сняла очки и с наслаждением вдохнула пар, поднимающийся от пирога.

– Умираю с голоду, – сказала она.