Мой граф

– Прошу прощения? – возмутилась она, чувствуя, как сердце стучит все быстрее. – Мне нужны эти подтяжки!

Она попыталась натянуть их обратно, но Грегори остановил ее руку.

– Я же просил довериться мне, – мягко пожурил он.

Пульс острыми молоточками застучал в виски, она не могла оторвать взгляда от глубин этих глаз, о которых мечтала каждую ночь, пока он был в Америке – и задолго до этого.

– Я постараюсь, – бодро ответила она, надеясь, что он не заметит, как туго натянуты ее нервы. Однако к нервозности примешивалось желание еще раз поцеловать его. Но она боялась. Он такой большой. И красивый. И так хорошо умеет целоваться. Та ее глупая фантазия про медовый месяц и ночь в придорожной гостинице должна остаться фантазией.

Ей надо убраться из этого места.

– Я не позволю тебе. – Уголки его губ чуть-чуть приподнялись в полуулыбке.

– Что?

– Уйти. – Грегори бросил на Пиппу неумолимый взгляд. – Так что забудь.

Она посмотрела на него прищуренными глазами, и, вероятно, по этой причине Грегори мягко развернул ее к себе спиной.

Он с легкостью вытащил рубашку из-под пояса ее брюк, потому что они были чересчур широки ей в талии. Не успела Пиппа запротестовать, как он просунул в них руки, и она едва не подпрыгнула от ощущения его горячих ладоней на своем голом заду.

– Грегори! – резко вскрикнула она и ахнула, когда он одним махом сдернул штаны вниз и заставил ее вытащить из штанин ноги. – Я не уверена насчет этого, – пробормотала Пиппа, чувствуя во всем теле дрожь стеснения и неловкости. Она была рада, что рубашка почти такая же длинная, как ночная сорочка.

– Доверься мне, – мягко повторил он из-за ее плеча и погладил руки выше локтей. – Теперь мне надо, чтобы ты положила ладони на дверь.

– Хорошо. – Это она может.

– А теперь… раздвинь ноги.

Пиппа заколебалась.

– Ты уверен? Мы же в гостинице. А вдруг… вдруг кто-нибудь посмотрит в окно?

– С этой стороны гостиницы целое море. Никто не станет ходить по такой луже. А если кто и попытается совершить подобную глупость и заглянет в окно, то только позавидует тому, что увидит.

– Позавидует? Не представляю почему. – Пиппа вздернула подбородок. – Пока что это не слишком весело.

– Тебе надо быть терпеливее.

– Терпеть не могу быть терпеливой.

– О да, я это знаю. Полагаю, что не мне одному – всем это хорошо известно. А теперь давай, – приказал Грегори, – раздвинь ноги. Обещаю, что не случится ничего плохого.

– Ну, хорошо. – Она сглотнула. – А вдруг… вдруг кто-нибудь постучит?

– Мы не откроем. Заверяю тебя, в общем зале так шумно, что никто не догадается, чем мы тут занимаемся.

– Поверю тебе на слово. – Она медленно расставила ноги.

А потом он одной рукой погладил ее попку. Эта мимолетная ласка – слишком мимолетная – вызвала трепет удовольствия где-то в самой сердцевине ее женственности. Пиппа заморгала часто-часто, гадая, что же ожидает ее дальше.

– Пока что неплохо, – солгала она, потому что уже одно это прикосновение – нечто такое, что она никогда не забудет. – Но если это не сделает меня счастливой, Грегори…

Пиппа закончила это предложение угрожающим, как она надеялась, тоном.

– Сделает, сделает. Не сомневайся. – Грегори легонько шлепнул ее по заду, и она дернулась.

Ее нервы еще никогда не были так натянуты – не от страха, как она полагала, а от нетерпеливого ожидания. Предвкушения.

Секунду спустя она вздрогнула, почувствовав его рот и язык у себя на ягодицах.

– О Боже, – ахнула она. – Это не может быть правильным.

– Может, – заверил ее Грегори. – И не только это.

– Не только?

Он подтвердил свои слова, исследуя пальцем интимные складки плоти, при этом покрывая поцелуями ее зад и бедра.

– Грегори, – дрожащим голосом прошептала Пиппа. – Это уже становится неуправляемым. Ты же обещал мне, что не случится ничего… э… непоправимого.

– Ничего и не случится, – отозвался Грегори с мягким смешком, который обдал теплом ее бедра, разгоряченные сверх всякой меры его поцелуями и прикосновениями. – Ты же любишь все неуправляемое, помнишь? Замки, не вписывающиеся в общепринятые нормы. Побег в Париж. Вересковая пустошь, каждый день разная и непредсказуемая. Признайся, Пиппа. Правила и ограничения противоречат твоей натуре, и тебе стоит немалого труда их соблюдать.

– Думаю, ты прав. – Она пришла в ужас от того, что ее дыхание становится все резче и отрывистее. – Но это так неожиданно, что я не уверена, что…

Он отыскал бугорок, от которого, казалось, исходило все испытываемое ею удовольствие, и она испустила тихий, протяжный стон. Как Грегори это делает? Что он с ней вытворяет?

Звуки, которые она издавала, были какими-то животными.

Но ей ведь нравятся животные.

Она их любит.

Поэтому она крепко зажмурилась и отдалась ощущениям, которые каким-то чудом вызывал Грегори, словно при помощи какого-то волшебного заклинания из великой, древней магической книги, которая скрыта от обычных глаз и достается, только когда кому-то требуется…

Облегчение.

Ей требовалось облегчение в наихудшем смысле. Но где его найти?

Где же?

Где?

Дыхание сделалось еще более поверхностным, еще более прерывистым.

– Отпусти себя, – прошептал он и второй рукой отыскал вход в ее тело и просунул внутрь два пальца.

О Боже! Это было уже слишком.

– Грегори…

– Отпусти себя, Пиппа.

Это был приказ, не просьба, и почему-то, даже несмотря на то что она всегда противилась приказам Грегори, этот возымел действие. Он достиг какого-то главного, основного места, и со вскриком из самых глубин своего существа Пиппа дала себе волю.

Когда волны чистейшего, ничем не замутненного наслаждения в конце концов стихли, Пиппа прислонилась лбом к двери и с шумом втянула в легкие воздух. Ноги и руки дрожали оттого, что слишком сильно прижимались к двери.

Грегори встал и легко положил руку – пахнущую Пиппой – ей на плечо.

– Кое в чем ты была права, – проговорил он возле ее уха. – Тот Грегори, которого знает мир – состоятельный и успешный светский человек, несчастлив, и, похоже, только ты это замечаешь. Но эти мгновения, когда я дарил тебе наслаждение, напомнили, что часть меня еще знает радость. И мне это понравилось. Очень понравилось. И мне хочется заниматься этим с тобой еще и еще.

Его признание разбило ей сердце и в то же время привело в трепетный восторг. Ей страстно хотелось повернуться и кинуться Грегори на шею. Но Пиппа не знала, что он на это скажет. Она не может вести себя как та девушка в саду, которая нарисовала его лицо и сердце с ним рядом. Ту девушку Грегори презирал.

Впрочем, какое это имеет значение? Она ведь уезжает.

– Мы не можем больше этим заниматься, – сказала она слабым голосом, не отрывая глаз от двери. – Я еду в Париж. – В последние двадцать четыре часа Пиппа произносила это так часто, что фраза уже становилась знакомой, как детский стишок – напевное желание, которое доставляет ей удовольствие, но в которое никто больше не верит.

– Боюсь, что нет, – сказал Грегори.

– Я знала, что ты так скажешь. Не понимаю, зачем вообще утруждаюсь разговаривать с тобой.

– Через несколько минут, – продолжал он, как будто и не слышал Пиппу, – я повезу тебя назад, к твоему дядюшке. После того как все уладится, ты приедешь в Лондон и будешь жить с моей семьей. Наверняка в городе есть свои специалисты по сахарным скульптурам. Я устрою тебе встречу с ними.

Пиппа развернулась лицом к нему. Ноги все еще дрожали, но она прислонилась к двери.

– Между всеми теми балами, которые я должна буду посещать, чтобы найти себе мужа? Мужа, который отнимет у меня все мои маленькие радости, одну за другой, как Жаба отнял у мамы? Нет, благодарю.

Пиппа проскользнула мимо него, но он пошел следом и добрался до ее штанов раньше. Бросил их ей, и она отвернулась, чтобы надеть их и заправить рубашку.

– Твои слова были очень приятны. Они даже тронули меня. Но теперь я поневоле задаюсь вопросом, не пытался ли ты таким образом заставить меня подчиниться.

– Думай что хочешь. – Он вновь возник перед ней и натянул подтяжки ей на плечи. – Но правда в том, что ты не можешь поехать в Париж. И не только потому, что будешь совершенно незащищена, гоняясь за месье Перро. Но еще и потому, что тебя ждет разочарование. В Париж надо ехать с легким сердцем, особенно в первый раз. А у тебя не будет легко на сердце, потому что будешь переживать, что ввела в заблуждение дядю Берти. Он будет волноваться. А ты слишком добра, чтобы тебя это не трогало.

Пиппа вскрикнула от отчаяния.

– Как бы я хотела, чтобы ты просто… ушел. – Она без его помощи натянула сюртук. – Пожалуйста, поезжай на свой загородный прием. Не меняй ради меня свои планы.

У дверей она отчаянно вывернула плечи, чтобы освободиться от Грегори, но он держал ее крепко и положил руку на засов.

– Это не так просто, и в глубине души ты все прекрасно понимаешь. Если потребуется, я закину тебя на плечо и отнесу в свою карету.

– Ты совершаешь ошибку, – прошептала она сквозь ком в горле.

– В эту минуту кажется именно так, – ответил Грегори. – Но тем самым я предотвращаю куда более крупную ошибку, хочешь – верь, хочешь – нет.

И он отодвинул дверной засов.

Глава 9

Пиппа надела очки и несколько секунд постояла, моргая. Потом с обреченным вздохом двинулась через обеденный зал постоялого двора, зная, что Грегори не отстает от нее ни на шаг. И тело, и мозг, казалось, оцепенели от усталости и удовольствия, но она ужасно злилась на Грегори и на себя, что не устояла перед соблазном, когда он рушил все ее планы, и так отчаянно хотела сбежать, что, когда дверь таверны распахнулась и в нее гурьбой ввалилось какое-то состоятельное семейство с тремя непоседливыми детьми, Пиппа подумала было прямо с места в карьер предложить им услуги няни – все, что угодно, лишь бы не возвращаться домой.

В сущности, после прошлой ночи это больше уже не дом. Она больше не сможет жить под одной крышей с Жабой.

Потом Пиппа вспомнила, что одета мужчиной.

Какой-то молодой человек, толстяк с необычайно высоким воротником и красивой тростью из вишневого дерева, просеменил вслед за семьей из пяти человек и оценивающе оглядел собравшихся в обеденном зале. Стряхивая дождевые капли со своих рыжеватых локонов, он увидел Грегори, и рот его сжался в тонкую полоску.

– Привет, Марбери, – поздоровался Грегори.

– Привет, Уэстдейл. – У вновь прибывшего был скрипучий, неприятный голос. – Не ожидал встретить тебя здесь.

У Марбери был большой лоб, глаза-бусинки, неприятный рот и исключительно тонкие, кривые ноги, которые, казалось, не в состоянии были удерживать короткое пухлое тело. «Да он же похож на игральный шар, балансирующий на двух кеглях», – подумала Пиппа. Однако в своем темно-синем сюртуке с золотыми пуговицами и белом крахмальном шейном платке Марбери явно претендовал на роль последователя Красавчика Браммела – наряд лондонских щеголей, заявляющий о богатстве и престиже.

Грегори был одет в дорожный сюртук и кожаные бриджи, больше подходящие для деревни, и при этом выглядел намного импозантнее и гораздо выигрышнее толстяка.

– Давненько не виделись, уж, верно, больше года, а?

– Я не считал, – отрезал Марбери, и Пиппа чуть не ахнула от такой неприкрытой грубости. Но Грегори, казалось, ожидал ее. – Я еду в Тарстон-Мэнор, а ты?

– В Пламтри, навестить друзей.

– О. Друзей. – Слово повисло в воздухе, как ругательство.

Пиппе этот Марбери показался довольно нелепым. Было очевидно, что если некто не соответствует каким-то его ожиданиям, то его можно не принимать в расчет. Грегори же, каким бы властным и требовательным ни был, производил впечатление человека, прекрасно сознающего, что вселенная отнюдь не вращается вокруг его потребностей и желаний.

Разумеется, все лондонское общество чересчур критично, Пиппа знала – в высшем свете это своего рода развлечение. Возможно, Марбери просто устал или проголодался. В конце концов, многие в дороге бывают ворчливы и раздражительны. Да она и сама, после того, как вынуждена была покинуть уютное и теплое местечко под боком у Грегори, и до того, как вонзила зубы в горячий мясной пирог, готова была откусить голову любому, кто приблизился бы к ней. А после той пылкой сценки несколько минут назад – во время которой Пиппа сначала воспарила в самую высь, а потом резко ухнула вниз, когда Грегори заявил, что везет ее домой, – она опять пришла в отвратительное расположение духа.

Тут в таверну вошел приятный пожилой джентльмен, который совсем не выглядел ни сварливым, ни раздраженным. У него были седые волосы, редеющие на висках, и умные глаза. Одежда его была аккуратной, но обычной, хотя дорогой покрой сюртука и тонкая и мягкая кожа сапог выдавали в нем человека со средствами.

– Принеси мистеру Доусону все, что он пожелает, – с излишней резкостью приказал Марбери трактирщику. – И между прочим, хорошо ли вы заботитесь о своих собаках? Я не одобряю тех, кто плохо обращается с животными.

Марбери метнул быстрый взгляд на мистера Доусона, который явно не обращал никакого внимания на разговор. Он оглядывал гостиничный двор, где ветки огромного дерева сильно раскачивались на ветру. Пиппа и Грегори обменялись озадаченными взглядами.

Было совершенно непонятно, с чего вдруг Марбери брякнул такое, особенно если учесть, что три пса лежали кучей, вытянув лапы к огню, и довольно посапывали.

Трактирщик, который, по-видимому, повидал на своем веку всякого, когда дело касалось человеческой натуры, вытер руки о фартук и лишь искоса взглянул на Марбери.

– Мы отлично заботимся о наших собаках. Что-нибудь еще, сэр?

– Только то, что мы спешим и не можем тут рассиживаться. – Тон Марбери был холодным и надменным.

Похоже, многие люди вот так же относятся к своим слугам, отметила Пиппа, но Грегори, когда бывает у дядюшки Берти, всегда обращается и к домашней челяди, и к слугам на конюшне исключительно вежливо.

Пиппа скрестила руки на груди и с потрясением вспомнила, что грудь не стянута и что Грегори знал это и исследовал ее там, словно какое-то неизвестное сокровище.

«Он не для тебя, – напомнила она себе. – Может, он и добр к слугам и знает, как доставить твоему телу несказанное наслаждение, но он упрямый, любит командовать и, повторяю, не для тебя».

– Мы поедим в отдельной комнате, – сказал Марбери Доусону, и его уверенный тон подразумевал одобрение этого плана. – Для кузена леди Тарстон все только самое лучшее.